УДК 94(474/476)(=162.1)

ПОЛЯКИ НА ТЕРРИТОРИИ ЛИТВЫ И БЕЛАРУСИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО СЕРЕДИНЫ ХІХ СТОЛЕТИЯ

Сильванович Станислав Алёйзович
Гродненский государственный медицинский университет
кандидат исторических наук, доцент кафедры социально-гуманитарных наук

Аннотация
Данная статья посвящена истории поляков на территории Литвы и Беларуси с древнейших времен до середины XIX ст. Польское население на территории Литвы и Беларуси сформировалось в результате длительного межэтнического взаимодействия западнославянского, балтского и восточнославянского населения. В этом формировании сыграли свою роль переселения поляков с территории Польши, но, главным образом, политическое, религиозное и культурное влияние Королевства Польского на Великое княжество Литовского.

Ключевые слова: Беларусь, Литва, литвинство, миграция, польскость, поляки, уния, шляхта, элита


POLES IN LITHUANIA AND BELARUS FROM ANCIENT TIMES TO THE MIDDLE OF THE XIX CENTURY

Silvanovich Stanislav Aleyzovich
Grodno State Medical University
candidate of historical sciences, docent of the chair of social and humanitarian sciences

Abstract
This article describes the history of Poles in Lithuania and Belarus from ancient times to the middle of the XIX century. Polish population in Lithuania and Belarus formed as a result of long interethnic interaction of West, Baltic and Eastern Slavs. In this formation played a role in the resettlement of Poles from Poland, but mainly political, religious and cultural influence of the Polish Kingdom at the Grand Duchy of Lithuania.

Keywords: elite, gentry, Lithuania, migration, Poles, Poles in Lithuania and Belarus from ancient times to the middle of the XIX century, Polishness, union


Рубрика: История

Библиографическая ссылка на статью:
Сильванович С.А. Поляки на территории Литвы и Беларуси с древнейших времен до середины ХІХ столетия // Гуманитарные научные исследования. 2014. № 5 [Электронный ресурс]. URL: http://human.snauka.ru/2014/05/6883 (дата обращения: 28.05.2017).

История поляков на территории Литвы и Беларуси берёт своё начало в VIII-XII вв., когда западнославянское племя мазовшан вошло в соприкосновение с балтскими и восточнославянскими племенами. Полоса западнославянского, балтского и восточнославянского пограничья протянулась от Тыкотина на западе до Налибокской пущи на востоке. При этом в условиях того времени общины вполне могли существовать, не взаимодействуя между собой и не угрожая друг другу. Причудливую мозаику расселения того времени сегодня можно реконструировать по названиям населённых пунктов и данным археологии. Последние, как замечает С.В. Донских, далеки от желаемой точности, поскольку до появления техники материальная культура любых народов, проживающих в близких природно-климатических условиях, будет практически одинаковой [1, c. 76]. И все-таки к типично польским артефактам, которые не могли быть объектами торговли и свидетельствуют о присутствии на данной территории западных славян, относят керамическую посуду с характерными для мазовшан чертами, керамические пряслица с линейным и волнистым орнаментом, височные кольца с эсовидным концом. Такого рода вещи были найдены в Волковыске, Новогрудке, Гродно, Индуре и других местах [2, с. 333, 335]. Следует, однако, заметить, что сколь-нибудь значительного влияния на этнический состав населения мазовшане не оказали, поскольку уступали по своей численности и балтским, и восточнославянским племенам. Тем не менее, начало польскому проникновению на данную территорию было положено. К началу ХI ст. относятся сообщения хроник о политическх и военных контактах между белорусскими и польскими землями. На протяжении ХІ-ХІІ вв. летописи фиксируют многочисленные матромониальные союзы между восточнославянскими и польскими правителями и практически полное отсутствие военных конфликтов. Польское присутствие на территории Литвы и Беларуси значительно усилилось в XIII-XIV вв., в результате формирования Великого княжества Литовского, которое сопровождалось многочисленными походами и грабительскими набегами литовских дружин на соседние земли. По некоторым данным, в Литву было выведено до 100 тыс. пленных, преимущественно с территории Мазовии. Некоторые могильники в Принеманском крае (Вензовщина, Кульбачино) содержат до трети мазовецких захоронений. Согласно средневековым хронистам в 1325 г. в связи со свадьбой польского королевича Казимира и дочери литовского князя Гедемина Альдоны в Литве получили свободу 24 тыс. польских пленных [1, c. 77]. Правда, часть польских и белорусских историков сомневается, что количество пленных было многочисленным. Анализ тапонимов на территории Беларуси и Литвы дал возможность, в частности Е.Охманьскому, утверждать нечёткость и слабость следов польского осадничества [3, с. 45]. Вместе с тем, убедительно опровергнуть утверждения средневековых хроник вряд ли возможно. Поэтому, соглашаясь с тем, что пленные в этнически чужеродной среде быстро ассимилировались, нельзя утверждать, что местное население имело исключительно восточнославянские или балтские корни.

Решающее значение в усилении польского влияния в ВКЛ стало польско-литовское сближение, которое началось с конца XIV в. – с момента заключения Кревской унии. По её условиям великий князь литовский Ягайло становился одновременно королём польским, а языческое население Литвы принимало католическую веру. Более высокий уровень цивилизационного развития Польши обусловил то, что именно она, а не Литва, стала образцом для подражания в объединённых персональной унией государствах. Первым свидетельством этого стало определение столицей государства Кракова, а не Вильно. И хоть Ягайло до конца жизни разговаривал на старобелорусском языке, со временем не польская аристократия стала переходить на него, а литовская стала разговаривать по-польски. Именно политическому, религиозному и культурному факторам, которые попеременно выходили на первое место, предстояло сыграть наибольшую роль в последующем формировании польского народа на территории Литвы. Первоначально этот процесс охватил элиту ВКЛ. Для разнообразного в этническом и религиозном плане служилого сословия Литвы и Руси польская шляхта становится образцом социально-политического развития. Начало интеграции правящего сословия было положено Городельской унией 1413 г. В последующем влияние Польши все более возрастало и находило своё выражение не только в хозяйственной, судебной, административно-территориальной и сеймово-сеймиковой реформах в ВКЛ на манер Польши, но и в росте зависимости ВКЛ от военной поддержки Короны. Польские военные гарнизоны находились в важнейших городах княжества, а польское рыцарство участвовало на стороне литвинов не только в боях с крестоносцами, но и с другими врагами. В частности, в 1514 г. в битве под Оршей, где войска ВКЛ одержали победу над Московскими войсками во многом благодаря польской военной поддержке. По некоторым данным, в результате переселений поляков из Короны число жителей ВКЛ в 1528-1567 гг. выросло на 30 % [4, с.11]. Следует, однако, признать, что эти цифры во многом носят оценочный характер. Среди переселенцев были мещане, которые селились в городах Великого княжества Литовского, застенковая шляхта, получавшая наделы за несение воинской службы, а также мазуры в целом, двинувшиеся дальше на восток после колонизации Подлясья. В условиях совместного проживания с восточными славянами и балтами простолюдины, как правило, с течением времени переходили на язык местного населения, преимущественно старобелорусский, но оставались католиками, поскольку в это время Литва уже было крещена, и её территория постепенно покрывалась католическими храмами и приходами: с момента крещения литовцев и до середины ХVI в. на территории ВКЛ действовало 152 католических прихода. [2, с. 743]. Поскольку восточные славяне к тому времени в большинстве своем уже были православными и в католичество не переводились, это дает основания утверждать, что значительная часть населения западной части современной Беларуси была балтского происхождения, а переселение западных славян могло быть дополнительным стимулом для открытия католических приходов. В это же время польская шляхта фактически не ассимилировалась, поскольку в Великом княжестве Литовском позиции польского языка в шляхетской среде становились все более прочными, католичество в этой среде занимало привилегированное положение, сословный статус литовской и польской шляхты был одинаковым. Более того набирала силу тенденция постепенного перехода на польский язык правящего сословия ВКЛ. Выше описанные процессы в итоге посодействовали более тесному сближению между двумя государствами и привели к созданию федеративного государства Речи Посполитой. Характерно, что при заключении Люблинской унии против неё высказывались преимущественно магнаты, опасавшиеся утратить свою политическую власть, за унию – шляхта Великого княжества Литовского, желавшая через тесный союз с Польшей обеспечить себе прочное и независимое положение в государстве. Дошло до того, что во время срыва литовскими магнатами заседаний Люблинского сейма, на котором обсуждалась уния Литвы и Польши, шляхта Подлясья, Гродно и Бреста на своих поветовых сеймиках приняла декларацию о выходе из состава ВКЛ и присоединении к Королевству Польскому [5, c.102]. Результатом приобщения к польским «шляхетским вольностям», стала обусловленная усвоением не только польских политических традиций, но и образа жизни, интеграция разноэтничных представителей шляхетского сословия ВКЛ в «польский политический народ», единство которого зиждилось на принадлежности к шляхетскому сословию, на польском языке и католической религии. Польскость в данном случае выступала в качестве объединяющего начала, вполне допускающего в сознании её носителей формулу «gente Lithuanus (Ruthenus), natione Polonus» – «рода, происхождения литовского (русского), национальности – польской». Следует, однако, признать, что со временем вторая часть этой формулы всё более укреплялась, а первая ослабевала.

Вторая волна польской миграции на литовско-белорусские земли была связана с развитием лесозаготовок и лесных промыслов, особенно на Полесье, началась в XVII в. и продолжалась до середины ХІХ в. Переселенцев звали «будниками» или «мазурами». Со временем они становились оседлыми жителями. Эта миграция не носила массового характера и переселенцы зачастую ассимилировались в среде местного населения [2, с. 337].

За два столетия после Кревской унии польская культура и язык завоевали в Великом княжестве Литовском прочные позиции. В период, который считается временем расцвета белорусской культуры в ВКЛ, из 324 изданных на территории княжества в 1525-1599 гг. книг, 151 была напечатана на латинском языке, 114 – на польском, 50 – на белорусском, 9 – на других [6, c. 34]. Ещё до Люблинской унии дрогичинская, мельникская и бельская шляхта в 1565-1566 гг. обратилась на виленском сейме к королю с просьбой, чтобы бумаги королевской канцелярии, высылаемые на Подляшье, впредь писались на польском языке. Процесс перехода на польский язык в делопроизводстве ВКЛ длился на протяжении столетия. В 1640 г. отказалась от «русского» языка в и перешла на польский шляхта самого восточного воеводства – Смоленского. В 1696 г. по настоянию победившей в гражданской войне в Литве шляхты в делопроизводство окончательно вводился польский язык и отменялся малопонятный, а потому выгодный магнатам «русский» язык.

Огромную роль в сохранении и распространении польской культуры в ВКЛ, сыграла система образования во главе с Виленским университетом, ведущим свою историю от созданной в 1579 г. иезуитской Академии. В 1773 г. Академия стала светским учебным заведением, а в 1803 г. была реорганизована в университет. В 1579-1783 гг. Виленская Академия поставила 263 спектакля – все на польском или на латинском языках. Среди изданных Академией в 1601-1700 гг. 889 книг 554 были на латинском языке, 297 – на польском и только 27 на литовском [7, c. 55-57].

После первого раздела Речи Посполитой сторонники её укрепления в соответствии с духом идей Просвещения видели выход в создании монолитного государства польского народа через распространение польского языка и ликвидацию особого статуса Великого княжества Литовского. Для решения этой задачи среди прочих мероприятий создавалась единая для обеих частей государства Комиссия национального образования. Подчинённые Комиссии школы делились на приходские, подокруговые и округовые. Эту систему венчала Главная литовская школа, созданная на основе Виленской Академии. Предметом заботы Комиссии было, в основном, среднее и высшее образование. В созданных или перешедших под управление Комиссии школах, языком преподавания вместо латинского становился польский. Особое внимание уделялось хорошему знанию отечественной истории и географии, так называемым марально-гражданским наукам, которые должны были воспитать у ученика гражданские чувства и патриотизм. Приходские школы находились в ведении римско-католического духовенства и в силу этого охватывали, главным образом, шляхетских, мещанских и крестьянских детей римско-католического вероисповедания. Белорусский язык, в отличие от литовского, на котором был издан букварь, в программах Комиссии отсутствовал. Причина этого, возможно, коренится в том, что в большинстве своём шляхта Беларуси была уверена в своём литовском происхождении (по мнению некоторых учёных так было на самом деле) и была равнодушна к сохранению языка живущего рядом белорусского крестьянства. После разделов Речи Посполитой деятельность Комиссии национального образования по многим направлениям стала образцом для реформы школьной системы образования в России. Земли Речи Посполитой, вошедшие в состав империи, были включены в состав Виленского округа. С разрешения царя князь Адам Чарторыйский, ставший во главе этого округа, придал процессу образования польский национальный характер. Надзор за образованием осуществлял ректор Виленского университета. Ему подчинялись Кременецкий лицей в Украине, губернские гимназии, поветовые и приходские школы, всего свыше тысячи школ и 21 тысяча учеников. В 1822-1823 учебном году студенты крупнейшего в Российской империи Виленского университета были на 90 % выходцами со шляхты, практически все были римско-католиками. На 825 студентов только 3 было униатами и 7 православными [8, c. 49]. Подобная ситуация в Виленской и Гродненской губернии была и в сфере среднего образования. Языком преподавания был польский язык, а русский преподавался как предмет. Занятия по польской литературе включали в себя понятия со сферы культуры, а в школах, организованных монашескими орденами, они использовались для демонстрации роли Костёла в истории польской культуры. Результатом «виленского просвещения» стал «виленский романтизм», заложивший основу польского национального самосознания и давший миру наиболее выдающегося польского поэта Адама Мицкевича [7, с. 57].

В 20-е гг. XIX в. Петербург начал переводить систему образования в белорусских губерниях на русский язык. После польского восстания 1830-1831 гг. этот процесс ускорился и к концу 30-х гг. вся система была переведена на русский язык. Более того, запрещалось изучение польского языка как такового. В 1857-1858 учебном году польский язык был возвращён в качестве дополнительного предмета в школы Виленского округа, но после восстания 1863-1864 гг. вновь был запрещён вплоть до начала ХХ в. Польское образование в этот период приобрело характер тайного обучения, которое имело меньшие возможности, но в целом справлялось с поддержанием польскости.

После подавления восстания 1830-1831 гг. и наступления на польскую культуру роль ведущего фактора в поддержании польскости перемещается к католическому костёлу. Отрицать польское влияние на католическую церковь в ВКЛ не приходится уже хотя бы потому, что она распространилась с территории Польши. Из 123 известных виленских каноников в период с 1397 г. до половины XVI в. около 90 были поляками [4, c.11]. В 1528 г. Синод Виленского диоцеза отметил, что ксендзы в приходах не знают литовского языка. С 1737 г. в виленских костёлах не читались проповеди на литовском языке. Но до второй половины XVI в. католический костёл в Литве ещё не приобрел ярко выраженного польского характера, а был скорее частью вселенской католической церкви. В проповедях помимо польского языка использовался литовский и старобелорусский. Приобретать польский характер католичество начало со второй половины XVI в. в процессе контрреформации. Л. Горошко обратил внимание на то, что в противостоянии с протестантами польский католический костёл отстаивал своё исключительное право быть «польской верой». А реформаторы, желая опровергнуть обвинения в чужеродности, демонстрировали не меньшую преданность польскому языку и в таком качестве прибывали на территорию Литвы. Призванные для противостояния протестантам иезуиты уже, как правило, имели дело с польскоязычной шляхтой и магнатами [10, c. 109]. И хоть в это время ещё не приходится говорить о существовании формулы «католик=поляк», однако, возможность быть поляком не будучи католиком, уже ставится по сомнение. Казацкие войны и «Потоп» XVII в., во время которых Речи Посполитой пришлось столкнуться с православной Московией и протестантской Швецией, стали очередной вехой в приобретении католической церковью польского характера. Католический монастырь в Ченстохове становится не только символом стойкости католицизма в борьбе с протестантизмом, но и символом стойкости польской государственности в борьбе с иностранным нашествием. Дальнейшему закреплению за католической церковью определения «польская вера» содействовало вмешательство во внутренние дела Речи Посполитой России и Пруссии под предлогом защиты православных и протестантов. Окончательное отождествление католицизма с польскостью произошло после 1839 г., когда униаты были переведены в православие. По мнению Р. Радзика, в период 1831-1862 гг., когда позиции польскости в сфере образования и культуры сильно пошатнулись, именно католицизм стал основным фактором интеграции польской общественности. После восстания 1863-1864 гг. ответственность за него уже распространялась на всех католиков, которых царские власти отождествляли с поляками. Р.Ф. Эркерт писал во время восстания 1863-1864 гг., что «католик, разговаривающий на белорусском или же на малороссийском языке, является поляком не только в глазах всех жителей православного и католического вероисповедания, но и сам себя считает поляком и хочет, чтобы и другие его за такового считали. Выражение «белорус-католик» довольно часто встречается в научных трудах, но в действительности его нет и быть не может, поскольку за исключением исповедующих православие в Витебской, Могилёвской и восточной части Минской губерний, выражение «белорус» – для определения национальности и «белорусский» для определения языка никому среди населения неизвестны. Человек из народа называет свой язык простым, а себя – русским, иногда даже литвином (согласно с политическими пережитками), или просто крестьянином (как национальное противопоставление в отношении польской шляхты). Поэтому выражение «белорус-католик» неизвестно ни среди (русского) народа, ни среди (польских) помещиков и духовенства» [11, c. 613]. Ему вторил П. Бобровский: «В западных губерниях все католики называют себя поляками, относя наименование русских ко всем православным… Исповедующий римско-католическую веру здесь не знает и не хочет знать, что предки его могли быть православными; русский по происхождению, католик становит себя в иную среду; он тот же славянин, но сердце его не принадлежит России» [12, c. 614]. О том, что католичество окончательно стало отождествляться с польскостью, свидетельствуют показания участника восстания 1863-1864 гг. на Гродненщине Адама Бояровского. В них, в частности, говорится следующее: «… Из лиц, которых я заставал в доме Каминского, исключая Коховского, который не мог принадлежать к организации польской, как православный, принадлежал ли кто-нибудь к организации не знаю. … Имею из убеждения искреннее желание принять святую Православную веру, которая осенит меня своим божественным покровом и отделит от моих единоверцев, по милости которых я вовлечён в заблуждение» [13, л. 214(об.) – 215]. Вместе с тем, среди современных исследователей нет единства мнений по поводу того, насколько сами католики (речь идёт, прежде всего, о шляхте, поскольку крестьяне вне зависимости от этнического происхождения в это время могли себя идентифицировать лишь с религиозным и локальным сообществом) отождествляли себя с поляками, и с какого времени можно вести речь об этническом наполнении этого термина. П.Эберхардт, к примеру, полагает, что на момент упадка Речи Посполитой весь шляхетский слой отождествлял себя с Польшей, не только в государственном, но и в этнически-культурном смысле. В результате браков между коренной польской шляхтой и шляхтой ВКЛ стиралась языковая, традиционная и культурная разница. Речь Посполитая всё больше отождествлялась с монолитной Польшей, населённой единым национальным сообществом [14, c. 29]. В то же время живучесть в сознании местной шляхты элемента «литвинства», который отражал осознание отличия от собственно польской шляхты не по языковым или конфессиональным основаниям, а по исторической традиции и проявлялся в отстаивании по мере возможности своей политической автономии, по мнению других авторов, не позволяет говорить о таком единстве, по крайне мере, вплоть до последней трети XIX в., а то и до первой трети XX cт.[15, c. 235; 16, c. 54]. Некоторые белорусские авторы вообще отрицают такое единство. Автор данной работы склоняется к тому, чтобы признать наличие к моменту упадка Речи Посполитой сильных тенденций к превращению правящего сословия в единый в этническом плане польский народ, а Речи Посполитой – в монолитное государство, однако, полагает, что понятие «поляк» всё-таки до восстания 1863-1864 гг. имело политический, культурный и конфессиональный смысл, а этническое содержание оно начинает приобретать лишь после его поражения. Не имело этнического содержания и понятие «литвин», точнее он не имело белорусского этнического наполнения, хотя всё чаще в белорусской публицистике, а отчасти и в историографии, оно трактуется как тождественное понятию «белорус». При этом наличие этого элемента в сознании местной шляхты используется как неоспоримое доказательство их «белорусскости», а присутствие элемента «польскости» отодвигается на задний план как нечто второстепенное, не имеющее существенного значения. В то время как в реальности в сознании шляхты первой половины XIX ст. «литвинство» соотносилось с «польскостью» как частное соотносится с общим. Опять же трудно сказать, насколько присутствие в сознании местной шляхты элемента «литвинства» означало приверженность идее политической автономии, а тем более сепаратизма, и насколько такое содержание «литвинства» было характерно для большинства шляхетского сословия ВКЛ. И уже совсем сомнительно, чтобы его можно было считать предтечей белорусского национального самосознания и белорусской государственности в том виде, в котором они возникли и существуют сегодня. Исходя из приведённых соображений, трудно делать однозначное предположение о том, что основная масса поляков Литвы и Беларуси, стремясь возродить Речь Посполитую, представляли её как федерацию равных субъектов. Уже хотя бы потому, что в тех реалиях нельзя было себе не отдавать отчёта в том, что характер будущего государства будет определяться не столько жителями бывшего ВКЛ, сколько Королевства Польского. В конечном счёте, именно Королевство, а не Княжество выступало флагманом национально-освободительного движения, а последнее, невзирая на наличие сепаратистских тенденций, никогда не выступало самостоятельно и не доводило дело до раскола в случае совместных выступлений. На основании этого можно предположить, что сторонники сепаратизма в польской среде ВКЛ никогда не были в большинстве, а стремление к политической автономии не всегда означало приверженность идее федерации. К тому же нельзя забывать и того, что Речь Посполитая образца первой половины XVII в., существенно отличалась от Речи Посполитой конца XVIII в. Почему при этом, говоря о стремлении возродить Речь Посполитую, неизменно понимается федерация XVII в., а не намного более близкая по времени к действующим лицам Речь Посполитая конца XVIII в., где литвины получали гарантии составлять половину военной и казённой комиссий, иметь столько же министров с такими же титулами, как и в Короне, но при этом отказывались от главных атрибутов суверенитета. Предположение, высказанное С.Донских, что в случае сохранения Речи Посполитой статус Беларуси напоминал бы статус Шотландии в составе Великобритании [7, c. 74], а можно добавить, что и в случае успеха национально-освободительного движения XIX в., кажется более реальным, нежели предположение о создании федеративного государства в смысле союза равных субъектов. В завершение этого сюжета, хотелось бы отметить и то, что степень выраженности «литвинства» и «польскости» у разных людей могла быть разной, как и то, что «литвинство» могло ослабевать и усиливаться в зависимости от изменения политической ситуации. Не отрицая значения так называемого «литвинского культурного накопления» для последующего формирования белорусской нации, следует всё-таки признать, что «литвинство», как правило, не противопоставлялось «польскости» и через поколения в большинстве случаев эволюционировало в сторону польского самосознания, а не белорусского.


Библиографический список
  1. Донских С.В. Поляки и «польскость» в истории Беларуси: опыт социокультурной типологии // Проблемы национального сознания польского населения на Беларуси: материалы II Международной научной конференции, Гродно, 7-9 ноября 2003 г. / общественное объединение «Союз поляков на Беларуси». Барановичи, 2004.
  2. Кто живет в Беларуси / А.В. Гурко [и др.]; Нац. акад. наук Беларуси, Ин-т искусствоведения, этнографии и фольклора им. К. Крапивы. Минск, 2012.
  3. Ochmański J. Historia Litwy. Wydanie trzecie. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1990.
  4. Mikołajczak S. Między dwiema uniami // Głos znad Niemna. 03.12.2004.
  5. Kruczkowski T. Polacy na Białorusi na tle historii i współczesności. Слоним, 2003.
  6. Чалавек. Грамадства. Дзяржава. У 4 кн. Кн.4. Чалавек у свеце культуры: Вучэбны дапаможнік для 11-га кл. агульнаадукацыйных устаноў з беларускай мовай навучання / Т.М. Алпеева [і інш.]; пад рэд. Харына. Мінск, 2002.
  7. Донских С. В. «Polski pas» как пример трансформации культурного центра в пограничье // Проблемы национального сознания польского населения на Беларуси. Материалы ІІІ Международной научной конференции. Гродно, 22-24 октября 2004 г. Гродно, 2005.
  8. Латышонак А., Мірановіч Я. Гісторыя Беларусі ад сярэдзіны XVIII да пачатку XXI ст. Вільня – Беласток, 2010.
  9. Mikołajczak S.We wspólnym państwie // Głos znad Niemna. 11.03.2005.
  10. Гарошка Л. Прычыны палянізацыі на Беларусі. Найбольш распаўсюджаны погляд // Сьвіцязь.-Гісторыка-культурны часопіс. 1994. №1.
  11. Radzik R. Samookreslenie jako element świadomości etnicznej ludu białoruskiego XIX wieku // Przegląd Wschodni. 1997. T.IV. Zeszyt 3 (15).
  12. Бобровский П. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба. Гродненская губерния. Ч.1. – СПб, 1863.
  13. Национальный исторический архив Беларуси. Ф. 3. Оп. 1. Д. 40.
  14. Eberchardt P. Polska ludność kresowa. Rodowód, liczebność, rozmieszczenie / P.Eberchardt. Warszawa, 1998.
  15. Куль-Сяльвестрава С. Асаблівасці фармавання беларускай нацыянальнай культуры ў канцы XVIII – першыя дзесяцігоддзі ХІХ ст.: паміж польскай і літвінскай традыцыямі // Польска-беларускія моўныя, літаратурныя, гістарычныя і культурныя сувязі / Пад рэд. М.Кандрацюка. ІІ Матэрыялы VII Міжнароднай навуковай канферэнцыі “Шлях да ўзаемнасці”. Беласток. 16-18.07.1999. – Беласток, 2000.
  16. Смалянчук А. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях 1864 – люты 1917 г. Выданне 2-е, дапрацав. – Санкт-Пецярбург, 2004.
  17. Гісторыя Беларусі ад старажытных часоў да канца XVIII cт.: Вучэб. дапам. для 10-га кл. агульнаадукац. шк. з бел. і рус. мовамі навучання. Пад рэд. М.С. Сташкевіча. – Мінск, 2002.


Все статьи автора «Сильванович Станислав Алёйзович»


© Если вы обнаружили нарушение авторских или смежных прав, пожалуйста, незамедлительно сообщите нам об этом по электронной почте или через форму обратной связи.

Связь с автором (комментарии/рецензии к статье)

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться, чтобы оставить комментарий.

Если Вы еще не зарегистрированы на сайте, то Вам необходимо зарегистрироваться: