В качестве объекта исследования выступают концепты русской культуры, содержащиеся к тексте перевода песни Робертом Рождественским «Manchester et Liverpool».

Предметом исследования является перевод песни «Manchester et Liverpool» с французского на русский язык.

Культура – это система кодов состоящая из знаков и символов. Знаки, знаковые системы  – традиционно исследовательское поле лингвистики.

Рождение многоуровневых. образов – от образа мира до образа места – результат осмысления места культурой. .Устойчивые представления  позволяют нам говорить о зафиксированных в художественных произведениях .образах. Эти образы включают в себя характеристики места, его эмоциональное воздействие, его .символику. [2]

Можно считать лексическую единицу некоторого языка «ключевой», если она может служить своего рода ключом к пониманию каких-то важных особенностей культуры народа, пользующегося данным языком. Могут ли лексические единиц русского языка быть ключом к понимаю русской культуры? Речь должна идти о каких-то представлениях о мире, свойственных носителям русского язык и русской культуры и воспринимаемых ими как нечто самоочевидное. Эти представления находят отражение  в семантике языковых единиц, так что, овладевая языком и, в частности, значением слов, носитель языка одновременно сживается с этими представлениями, а будучи свойственными (или хотя бы привычными) всем носителям языка, они оказываются определяющими для ряда особенностей культуры, пользующейся этим языком. [1]

При исследовании различных вариантов переводов песни «Manchester et Liverpool» мы приходим к выводу, что только вариант перевода Роберта Рождественского является достаточно вольным, то есть самым  адаптированным к русской культуре.

Мы знаем, что существует непосредственная связь между народом, его бытом и лексикой его языка. То есть язык отражает внутреннюю и внешнюю сторону жизни человека, его образ жизни.

Итак, сравнив оригинал и перевод Р. Рождественского мы видим, что несмотря на почти полное несоответствие оригиналу, переводчик оставляет общую идею грусти, прощения и тему одиночества.

Разберем подробнее идею прощения. Издревле русский народ был набожен и у него было христианское мировидение. Прощение понимается не как восстановление житейского благополучия или отмена наказания, а как оставление грехов, освобождение от греховного бремени. Таким образом, можно сделать вывод, что лирический герой, от чьего лица идет повествование, оставляет решение о прощении или не прощении на усмотрение Бога:

Я могу тебя простить,
Как будто песню в небо отпустить.
Я могу тебя простить
Сегодня раз и навсегда.

Я прощу, а вдруг река
Простить не сможет никогда. [3]

И тут мы сталкиваемся с концептом реки. Не рассматривая этот концепт как чисто русский, можно взять за основу тот факт, что вода – это начало, изначальная стихия. Ведь именно из воды произошло все сущее на Земле Богом с помощью искры. Вода – это среда, агент и принцип всеобщего зачатия и порождения. Вода, связывая все другие стихии является воплощением образа и идеи чистоты. По православным обычаям обряд крещения предполагает окунание человека в воду. Омываться водой – меняться, избавляясь от чего-то внешнего, размещаться у текущей воды – пребывать в состоянии неопределенности, перехода. Итак, здесь можно сделать вывод, что переводчик имел в виду реку как проявление Бога.

Река может ассоциироваться как «река времени» и «поток времени». То есть река – это движение, изменчивость, время. Можно предположить, что лирический герой ставит проблему неосуществимости действия, то есть прощения как нечто устойчивого. Лирический герой не уверен, что с течением какого то времени, он не поменяет своего решения.

Также гладь реки – это своеобразное зеркало, позволяющее увидеть самого себя без приукрашивания. То есть лирический герой, возможно, намекает тому, к кому он обращается, что нужно взглянуть на себя со стороны.

Здесь же мы сталкиваемся с другим концептом – концептом неба. «Небо» является одним из важнейших концептов в русской культуре. Небо – это то, что находится над головой, купол, свод. Небо символизирует Бога, место его проживания (рай). Воля неба. То есть и  в этом случае мы видим связь концепта неба с религией. В сознании русского народа концепт неба формировался под влиянием православия. После смерти душа человека отправляется в рай или ад, и в зависимости от того, злой был человек или добрый при жизни, зависит куда он попадет. В русских соборах в верхней их части обычно располагают иконы, чтобы человек мог возносить руки к небу и молиться, чтобы получить милость от Бога. Принимая в расчет тот факт, что Р. Рождественский употребил вместе с концептом неба концепт птицы, можно предположить, что птица является неким связующим звеном между землей и небом, неким посланником для Бога. То есть для лирического героя птица – посланник Богу.

Во втором же случае мы видим подмену слова «птица» на слово «песня»:

Я могу тебя простить
Как будто песню в небо отпустить. [3]

Песня для русской культуры является собранием ценностей духовного мира и составляет философию народа. Песня развивалась в период становления христианства. То есть она вобрала в себя такие ключевые понятия как «добро» и «зло». В этом случае можно говорить о песне как о молитве. Что опять же подтверждает взаимосвязь с русской картиной мира.

Перейдем к теме одиночества. В русской культуре состояние одиночества бесспорно связывается с чувствами тоски, грусти, боли. То есть концепт «одиночества» носит негативную окраску. Для русской языковой культуры характерно негативное восприятие этого состояния. В глубоком значении концепта «одиночества» лежит признак отдельности, отсутствия связи с другими людьми. Этот признак заключается в противопоставлении человека людям, находящимся в других состояниях. Ассоциативные и коннотативные признаки отражают связь одиночества с такими эмоциями как грусть, тоска, уныние  и таким состоянием как безысходность.

Отсюда вытекает тема грусти. Эмоциональные концепты грусть, печаль являются одними из ключевых концептов в русской лингвокультуре. Грусть обычно появляется в русских произведениях на почве расставания с любимым, одиночества, воспоминаний. Основным мотивом, как мы уже убедились, является мотив тоски, грусти. В русском языковом сознании «тоска» и «грусть» концептуализируются как «сожаление об утраченном», «расставание с любимым», «тоска по прошлому». Можно сказать, что за основу Робертом Рождественским взято довольно сильное по эмотивной окраске чувство, отражающее всю сущность русской души.

Стоит отметить, что Роберт Рождественский в своем переводе не использовал какие-либо пространственные обозначения, точно указывающие на географическое положение, кроме упоминания о реке:

Ты вчера сказала “да”,

И это слышала в реке вода. [3]

И саде:

Я люблю сказал мне ты,

И это слышали в саду цветы. [3]

Тем самым, рождается новый образ, образ, не связанный ни с морем, ни с английскими городами, ни с дождями и ветрами.  Этот образ, скорее, русский, связанный с традиционными для русской культуры признаками: «в саду цветы», «в реке вода», «птица в небе». Так как социально-психологические характеристики русского народа определяются природными условиями.

Такой достаточно вольный перевод Р. Рождественского можно объяснить желанием автора как можно лучше адаптировать изначальный иноязычный текст для русскоязычной аудитории. В результате мы получаем текст, почти не связанный с оригиналом. Таким образом, Р. Рождественский не осуществляет дословный перевод, он старается не перенести в свой текст топонимы из текста-оригинала. Напротив, переводчик адаптирует текст, привнося в него чисто русские символы: река, небо, вода, сад.

Меняя образы, Р. Рождественскому удается интерпретировать текст, таким образом, адаптируя его  для иноязычной культуры, то есть для русской, путем использования чисто «русских» концептов, связанных, вероятно, с религиозной стороной жизни русского народа.

Концепты помогают нам составить образ, чувство, возможно и эмоцию. При интерпретации текста Р. Рождественский вносит свои, личностные коррективы в построение текста, т.е. осуществляет свою, авторскую прагматическую установку. Личностное начало, безусловно, сильнее всего проявляется при интерпретации художественного текста. Сохраняется лишь общая тема любви, расставания, грусти. В дальнейшем эта тема развивается в тему прощения.

Использование различных концептов помогает переводчику создать множество смысловых коннотаций и за счет этого передать информацию о культурных особенностях аудитории, на которую направлен перевод.

И здесь мы имеем дело с «материальным» слоем культуры: миром артефактов как феноменов культуры, рукотворным миром предметов и явлений – вещами, идеями, используемыми в деятельности способами и средствами этих действий.

Помимо этого, человек – тоже продукт человеческой деятельности: все изменения, произошедшие с человеком – с его телом (физические трансформации) и его душой (духовные изменения).

Это так называемый «искусственно созданный мир», который обладает для культуролога как исследователя явным преимуществом – он буквально видим, чувственно осязаем, соответственно, в первую очередь «ассоциируется» с культурой.

Этот «более материалистический» подход к культуре отражает «генеральную» позицию одного из двух основных направлений в культурологии ХХ века – адаптационизма, центрированного вокруг понятия деятельности.

Деятельность характеризует сам способ существования человека, способ его бытия. Её отличает: а) осознанное, свободное целеполагание; б) создание и постоянное совершенствование орудий труда (с течением времени производству средств производства отводится всё больше и больше места в человеческой деятельности, что демонстрирует «взаимное оборачивание» её средств и целей).

Таким образом, человек творит свой – искусственный – мир, всё более и более «увязая» в нём (искусственная среда обитания – культурная среда как «вторая природа»).

Адаптационизм – общее название для многочисленных, укладывающихся в его парадигму, концепций – функциональной концепции культуры (Б. Малиновский), марксистской теории культуры (Э. Маркарян) и др.

Адаптационизму в определённой степени противостоит идеационизм, рассматривающий культуру как сферу идеального, содержательно представленную продуктами «духовного творчества», прежде всего, наука и («высокое») искусство, созидающие идеи, ценности, символы, или, обобщённо говоря, – смыслы, своеобразные «линзы», сквозь которые люди «культуры» смотрят на мир.

Этот подход менее очевиден, особенно для человека непосвящённого (не культуролога), что обусловлено минимализмом материального духовных проявлений культуры.

Здесь требуются, на наш взгляд, ещё большие усилия по «разглядыванию» и идентификации «культурного», поскольку необходим навык считывания, вычленения, выявления «собственно человеческого» в окружающих человека объектах.

Содержание «собственно человеческого» контекста осело в тех же самых артефактах, которые подлежат умелой расшифровке: выявлению их субъективной детерминированности, или «опредмеченного» в них смысла.

Таким образом, можно говорить о многообразии культурных миров, без понимания смыслового плана материального каждой культуры невозможным становится сам диалог культур (так, смысл кольца для изобретшего его грека и современного русского человека – иные).

Для (каждой) культуры принципиальным становится уже производство не столько материального (мира артефактов), сколько само производство смыслов: отвечающими за смыслы становятся такие важнейшие феномены культуры, как религия (ценности), философия (знания и ценности), наука (знания), искусство (ценности), мораль (регулятивы).

В настоящее время адаптационизм и идеационизм сблизились (наподобие того, как сблизились, отвечая на основной вопрос философии,  материализм и идеализм – в рамках философского реализма [1]): эффект продуктивного синтеза содержаний этих подходов наблюдается в информационно-семиотической концепции культуры, рассматривающей культуру как находящийся в непрерывном (информационном) процессе накопления, модернизации и передачи от поколения к поколению мир знаков, охватывающий предельно широкий круг объектов и явлений культуры [2, 3].

Таким «соборным» феноменом культуры, в полной мере позволяющим продемонстрировать «конвенциональную» природу информационно-семиотической концепции культуры, является человеческий язык. Это не просто набор знаков, символов. Язык – это «вспышка» человеческого духа, «туннель» для попадания души каждого народа в материальный мир; одновременно – и субстанция, и субстрат.