Культ еды — это поклонение общепринятым идеальным ценностям еды. Функция культа еды представляет собой «формирование и организацию согласия коллективного представления получения удовольствия» [4, с.78]  и наслаждения от пищи, в котором существует абсолютно свободное согласие множества «автономных воль» [5, с.12]  на фетишистское закрепление идеальных ценностей, которые выступают в качестве не подвергающихся сомнению императивов современного мира.

Воспользуясь психоанализом З.Фрейда сделаем вывод о том, что понятие культа еды ведет к самоограничению свободной воли «Я» и подавлению индивидуальных предпочтений «Эго», следует отметить, что при этом индивидуально-самобытные средства, ведущие «к побуждению «автономной воли» не пропадают, а включены в сферу бессознательного» [6, с.42].

Психологические особенности культа еды выражаются в:

• чрезмерной привязанности к еде fast food-а;
• использовании программ, изменяющих мышление с целью «инициации новых и замещению традиционных ценностей» [7, с.101];
• порождении состояния психологической зависимости от fast food-а.

Можно выделить и социокультурные особенности культа fast food-а в современности:

• экзотическое происхождение;
• элитаризм;
• непривычный стиль жизни, ассоциирующийся с счастьем, успехом, процветанием, и с «необыкновенным удовольствием»;
• высокая степень вовлеченности благодаря «продвинутой» системе маркетинговых решений;
• отделение от общества в целом и «отмежевание от традиционных ценностей и институтов» [8, с.115].

Процессы глобализации культуры «трансформируют пищу из символа традиционной культуры в культ еды» [9, с.86], заменяющей для большинства современных людей живопись, литературу, традиции, обычаи и т.д., и представляющей собой то необходимое условие современного стиля жизни, вокруг которого и конструируется «жизненный мир».

При этом происходит «деконструкция общезначимой ценностно-культовой аксиоматики» [10, с.73],  не «есть, чтобы жить, а жить, чтобы есть», что порождает новый тип совместной ценностной ориентации в глобализации мировой культурной среды и превращению ее в «глобальную деревню» по теории Маршалла Маклюена, где современные люди благодаря новейшим достижениям технического прогресса настолько тесно общаются, что появляется специфическая социокультурная среда, которая формирует новые нормы, традиции и культы.

Человек современной культуры устав от «потребительских отношений» [3, с.101]  ищет уединения, которое граничит с одиночеством. С одной стороны ему хочется уйти от неудовлетворяющих его форм общения, а с другой – ничего не предлагается взамен, «пустота», которую человек заполняет виртуальностью, где, во всяком случае можно сразу «выйти из программы», если общение не подходит собственному сценарию.

Рильке писал, что рост одиночества болезнен и печален, как начало весны, и нести его нелегко. Почти всем суждены часы, которые они охотно променяли бы на любую – хотя бы  самую обычную и дешевую общность, на хотя бы призрак близости с первым встречным, даже с самым недостойным. «Однако это общение не заменяет общения духовного» [4, с.115], человек ищет замещения утраченных форм идентичности.

Условно можно различить абсолютное одиночество, встречающееся довольно редко (одиночное заточение в камере, обвал на шахте, робинзонада и т.д.), и относительное, для которого значительно больше жизненных предпосылок в современной культуре – одиночество в толпе, одиночество в семье, где вроде бы должно быть полноценное взаимопонимание и гармония, на самом же деле имеет место диссонанс и непонимание, внутреннее противоречие человека и мира.

Одиночество у Сартра – это глубинная основа человеческого бытия, которая вступает при активном действии в виде «безжизненной объективности» [5, с.86], давящей на человека и ведущей его к истощению и одиночеству.

Давняя практика человеческого уединения также необходима для гармонии человека как и полноценное общение, поскольку обогащается духовность, раскрывается подлинная красота и счастье.

Ф.Ницще писал о том, что преодолеть человеческое в человеке – это значит преодолеть одиночество, «либо все тщетно, либо мы живем вдвоем с Заратустрой», одиночествуем вдвоем, так как нет ничего радостнее, чем сильная воля, под «действием которой распадается и истлевает одиночество» [6, с.73].

«Современное сознание дошло до критического момента – одиночества» [7, с.81]. М. Бубер писал том, что для наилучшего самосознания и самопонимания необходимо одиночество, чтобы встретиться с собой, увидеть за «Я» человека, а за «собственными проблемами – общечеловеческую проблематику» [8, с.13]. В леденящей атмосфере одиночества человек со всей неизбежностью «превращается в вопрос для самого себя» [9, с.73]. Те люди, которые прошли муку одиночества и смогли ее преодолеть, «сохраняют познавательную энергию» [10, с.78] и способны искать ответ на проблему человеческого существования.

Тема «размежевания» миров, к которым принадлежит человек, была продолжена Гегелем (обозначившим дихотомию в культурно-историческом измерении как «внутренний мир» и «внешний мир»), а также К. Марксом, совершившим социологическую редукцию проблемы человеческой субъективности («Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни – даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни – является проявлением и утверждением общественной жизни» [1]).

Таким образом, индивидуальная онтология развёртывается как непрерывное обратное движение от «внутреннего» (индивидуального) мира к миру «внешнему» (социокультурному).

Коллизия внутреннего/внешнего (субъективного/объективного, частного/общего) для индивидуального бытия может быть трагической: реальности могут быть настолько рассогласованы (онтологически автономны, абсолютно разведены), что человек как таковой и его «социальный» экстракт могут существовать, как параллельные прямые, не пересекаясь.

Ярким и всегда удивляющим примером такого «параллельного» существования является феноменология бюрократического социального, возникающего как способ более эффективного управления, решения управленческих задач (в различных аспектах упорядочения общества, повышения производительности труда, преодоления социального неравенства).

По мере своего развития бюрократия разрастается, совершая экспансию и «захват» других, новых для себя сфер, где (ранее) отношения носили неформальный – небюрократический – характер. Бюрократически-бумажная реальность, окончательно обособившись, модифицировалась в автономно-самодостаточную онтологическую реальность.

Эта “онтология” стала первичной социальной реальностью: воспроизводя саму себя, онтология бюрократического теперь уже не силах удержать «реальность реального», – это непрерывное самопродуцирование, процесс симуляции реальности (Бодрийяр Ж.). «Речь идёт уже не об имитации, не о дублировании, даже не о пародии. Речь идёт о субституции, подмене реального знаками реального, то есть об операции по апотропии всякого реального процесса с помощью его операциональной копии, идеально дескриптивного, метастабильного, программированного механизма, который предоставляет все знаки реального, минуя любые перипетии. Больше никогда реальное не будет иметь возможности проявить себя – такова витальная функция модели в летальной системе или, вернее, в системе заблаговременного воскрешения, которое больше не оставляет никакого шанса даже самому событию смерти. Отныне гиперреальное экранировано от воображаемого и от какого-либо различения между реальным и воображаемым, оставляя место лишь орбитальному самовоспроизведению моделей и симулированному порождению различий» [2].

Социальная реальность, созданная бюрократической системой, имеет закономерным следствием явления (а) самоотчуждения человека  ( включённый в бюрократическую систему человек лишён возможности творчества, самореализации, тем самым как бы отстранён от своей уникальной и – шире – человеческой природы; его предназначение в этой системе – быть функцией, всегда заменимым звеном системы); б) отчуждения человека от человека (Другой сквозь бюрократические линзы всегда предстаёт как объект воздействия, также функционально приспособленный для поддержания онтологии бюрократического).

Невыносимая ситуация тотального обесценивания, обезличивания человека, а в современном мире эта тенденция только нарастает, появляется особый тип личности, специфический тип бытия – «бюрократический человек» – обостряет ощущение потери (самоотчуждённого) «Я», заставляя искать «экзистенциальное убежище», на наш взгляд, в первую очередь, в частной жизни, параллельной «бюрократической», насыщенной неформально-личными отношениями, наполненной личными смыслами.

Частная жизнь становится первичной, поскольку она – настоящая. Взрыв «частного» конкретно осязаем в социальных сетях, репрезентирующих личное каждого.

Это одна из возможных причин взрыва популярности социальных сетей как социокультурного феномена современности.

Поиск смысла, осмысленного бытия, полностью выталкивает человека в пространство личного: объясняющей моделью этого являются теоретические разработки неклассической философии ХХ века (экзистенциализм, феноменология).

Место, где возникает смысл, – это сфера субъективности, «частного», –жизненного мира, где «человеческое «Я» не просто является частью целого, подчинённого его законам и детерминированного им, но такой частью, которая способна вмещать целое, продуцируя собственный смысл» [3, с. 18].