Однако дискуссионные моменты все же присутствуют. Дело в том, в регионах бывшего СССР находят жетоны местного производства. Так, первая монография по истории монетовидных жетонов Украины вышла в свет только в 1970 г. Речь идет о труде И.Г. Спасского «Дукати і дукачі України. Iсторико-нумiзматичне дослідження» [24]. И это при том, что, по словам Самуила Велычко, В.В. Голицын будто бы был подкуплен крымским ханом, приславшем ему «подарунку шесть бочалков червоних золотых, которые будто наполнены были фальшивими червоними, то есть личманами, а только по концах бочалок были заличкованы правдывими златниками» [5, С. 73], а Ф. Пискунов в своем «Словаре» повторяет эту фразу почти дословно [15, С. 82]. Так что на Украине они были широко распространены и хорошо известны.

Следующим важным шагом в изучении монетовидных жетонов стал выход в свет монографии Л.И. Рославцевой, изучившей этнографию крымских татар [19]. Исследователь установила, что в Крыму в XVII–XVIII вв. мониста являлись непременным элементом женского костюма[4] [19, С. 52] (рис. 2). Причем, кроме местных выпусков, на украшение шли биллоны османского чекана. С начала XVIII в. для этой цели стали использовать даже крупные серебряные и золотые монеты. Мода на такие украшения привела к появлению у тюркских народов обычая дарения женихом невесте материала на платье и денег специально для составления таких ожерелий [19, С. 52]. Так как важным элементом оформления турецкой женской одежды являлось именно монисто, то у большинства крымских народностей сохранилась мода на подобные украшения, составленные из подражаний османским монетам, некогда поступавшим на полуостров. На ожерелья шли и европейские монетовидные жетоны. Вполне возможно, что при оформлении монист им придавалось лишь декоративное значение, а определенных требований к изображениям на них не предъявлялось.

Изучение монетовидных жетонов, находимых в нашем регионе, началось уже в середине XX в. В 1951 г. вышла в свет статья И.Г. Спасского, посвященная атрибуции счетных пфеннигов, доставленных в Сибирь первопроходцами [23, С. 130–138]. Исследование было активно продолжено в последние годы. Речь идет о статьях и тезисах докладов Э.Р. Ахуновой [1, 55–58], А.Г. Еманова [6, 188–189], О.А. Милищенко и его соавторов [8, 110–121; 12; 14, C. 9–14], Л.Д. Макарова и С.Е. Перевощикова [11, C. 137–140], А.С. Пержаковой [14, С. 217–219], А.В. Полеводова и М.А. Корусенко [16, С. 193–202], А.А. Пушкарева и А.И. Бобровой [2, 348–350; 17, С. 131–134; 18, С. 152–159], М.А. Рудневой [20, С. 355; 21, С. 350–352], А.В. Харинского [27, С. 273–276], С.Г. Сивцева [22, С. 183–184], а также о диссертации А.А. Богордаевой [3]. В них приведена статистика находок, а также соображения по поводу причин появления и характера использования жетонов европейского чекана в Сибири. Так, стоит отметить вывод, сделанный А.Г. Емановым, по мнению которого жетоны могли использоваться как средства платежа [6, С. 189]. Действительно, их клали в могилу вместе с монетами [1, С. 56; 8, С. 117; 12; 14, С. 217–219; 16, С. 193–202; 17, С. 131–134; 22, С. 183–184; 27, С. 273–276], приносили в жертву [11, С. 139], а также украшали ими одежду [27, С. 273–276] (рис. 3). Так что вопрос о характере обращения монетовидных жетонов европейского производства можно считать решенным. Однако, как мы уже заметили выше, в Сибири находят не только привозные европейские жетоны, но и местные выпуски, которые, к сожалению, пока не изучены [34, С. 9–13]. Проблема в том, что не на всех из них есть явные эмиссионные обозначения. Причем большая группа жетонов российского производства – так называемые лубочные, в основном анепиграфные или же с нечитаемыми, стилизованными под латинские, надписями, что, безусловно, затрудняет задачу их атрибуции[5]. Несколько лучше обстоит ситуация с репликами восточных монет, в частности – турецких (рис. 1). На них различимы пусть искаженные, но все же разбираемые легенды. Полагаем, что на данном этапе исследования вполне достаточно будет рассмотреть вопрос атрибуции одной из разновидностей таких реплик (рис. 1). Речь идет о подражаниях турецким золотым монетам, получившим из-за своего оформления название хайрие алтын[6].

Мы выбрали их отнюдь не случайно. Дело в том, что они хорошо известны и в Крыму, где выделено восемь их разновидностей. Не менее важно и то, что в нумизматическом собрании Нижневартовского краеведческого музея им. Т.Д. Шуваева[7] хранится, с нашей точки зрения, уникальная имитация хайрие алтын, выполненная в технологии, не свойственной ординарным таврическим сериям.

Первым делом приведем краткую справку о турецкой монете, послужившей образцом для заинтересовавшего нас подражания. В 1823 г. – на пятнадцатом году царствования Махмуда II (1808–1839) в Османской империи была проведена очередная денежная реформа, пятая за период правления этого государя. Она должна была стабилизировать турецкую валюту, ослабленную при Махмуде II резкими и глубокими девальвациями. В ходе реформы вес куруша – основной османской серебряной монеты – был увеличен с 5,50 г до 6,15 г, а его проба была поднята с 465-й до 730-й. Преобразования затронули и стопу золота. Взамен прежних выпусков в обращение поступил новый алтын, весом 1,6–1,7 г (рис. 4).

Чтобы сделать новые золотые монеты привлекательными для населения, на них стали помещать религиозные тексты. Первоначально были выпущены сурре алтын – специальные монеты для паломников в Мекку. В следующем году началась чеканка золотых монет серии «Адли» (от араб. «справедливый») того же веса. В 1828 г. были выпущены хайрие алтын. Именно такая монета (рис. 4) и стала образцом для заинтересовавшей нас реплики. Как пример, приводится такая монета двадцать второго года правления Махмуда II.

На лицевой стороне в центре в окружности размещена тугра султана:

دائمًا المظفر الحمېد عبد ابن محمود خان – «Хан Махмуд сын Абд аль-Хамидла, победоносный навеки».

Правее тугры читается почетное прозвище правителя عدلى – «Адли».

Вокруг в трех картушах:

На реверсе в центре в окружности:

Вокруг этой надписи в картушах:

Перейдем к жетону из Нижневартовского краеведческого музея (рис. 1). Это диск латуни диаметром 2,5 см и толщиной 1 мм. Вес изделия – ок. 3 г. В поле близ краев пробито четыре отверстия диаметром ок. 2 мм. Судя по рваным краям, они были проделаны уже в процессе эксплуатации, вернее всего, гвоздем. Причем, похоже, также фабричного производства. Учитываем то, что он оставил круглые отверстия, а не четырехгранные, как кованые гвозди XVIII – начала XIX вв. [10, С. 206–208]. Судя же по наличию этих отверстий, жетон был приспособлен для пришивания к одежде, причем не в качестве пуговицы – уж очень близко к краю подходят упомянутые отверстия. Вернее всего, его крепили к шкуре, чем и можно объяснить частоту и значительный диаметр отверстий. Допускаем, что он был элементом украшения хантыйского костюма (рис. 3).

Далее попытаемся установить технологию чеканки. Сразу же заметим, что при его производстве не был задействован традиционный для европейских жетонов вальцевальный станок³⁶. Судим по тому, что счетные пфенниги, оформленные с его помощью, слегка выгнуты, а изображения на них, как правило, вытянуты. Это было вызвано самой технологией чеканки, при которой лист металла протаскивался между двумя валами с врезными или со сменными штемпелями [4]. Но следов этого процесса на нашем жетоне не наблюдается. Его выбили с помощью пресса, причем, в таком случае, до чеканки. Столь же примечательно и то, что на нем различим только оттиск штампа лицевой стороны, а оборотная была сформована аверсом уже отчеканенной монеты, по-видимому, застрявшей в штемпеле. То есть наблюдается инкузный брак. В результате изображение на реверсе вдавленное. Заметим, что этот вид брака, довольно широко распространенный в эпоху античности и средневековья, с изобретением специальных машин для чеканки стал крайне редок. Причем подобные монеты, как правило, не попадали в обращение. Основываясь на этом, заключаем, что ее отчеканили на весьма, по тем временам, технологичном производстве, хотя и крайне неумело.

Считаем нужным обратить внимание читателя на следующее обстоятельство. Дело в том, что чеканка с использованием монетного пресса была масштабным производством, т.е. давала значительно больше продукции, чем мог себе позволить выпустить фабрикант жетонов. Предполагаем, что наша мониста была выбита с помощью молотового снаряда, активно использовавшегося в XV–XVIII вв. [26, С. 157]. К слову, эта технология чеканки допускала повторный удар для лучшего прочеканивания изображений и, следовательно, вполне могла вызвать и инкузный брак.

Столь же интересны и легенды. Заметно, что они искажены, однако все же узнаваемы. Очевидно, что в центре поля была размещена тугра, а в картушах – вполне определимые: زمان, محمود и خان. В тоже время лакаб عدلى был заменен на цветочный орнамент.

Перейдем к датировке нашего жетона. Учитывая довольно высокую технологичность вырубки заготовки при крайне низком качестве работы резчика и чеканщика, допускаем, что наша мониста могла быть выпущена на сравнительной небольшой фабрике, работники которой не имели узкой специализации, необходимой для выполнения довольно редких и ответственных операций, в частности, изготовления качественных штемпелей. Похоже, что отсутствовала и служба отбраковки некачественных жетонов. Основываясь на этом, предполагаем, что мониста могла быть выбита в период, когда, во-первых, в России еще помнили о золоте Махмуда II, и, во-вторых, наблюдался дефицит рабочей силы. Вернее всего, она была выпущена в период существования крепостного права и последующего введения временнообязанного состояния крестьян, но, в любом случае, до периода массового отхожего промысла (1880–90-е гг.) [7, C. 472–475; 9, C. 113–116]. Интерес же к подобному оформлению монисты мог быть вызван событиями Восточной войны (1877–1878). Что же касается ареала, а также времени изготовления и использования этого подражания, то мы считаем возможным допустить, что, с учетом места обнаружения жетона, он мог быть отчеканен в одном из западносибирских городов. Период же его использования установить нумизматическими методами вряд ли удастся – это уже задача этнографов.

Полагаем, что нам не только удалось атрибутировать этот, к слову, достаточно интересный жетон, но и привлечь внимание исследователей к подобным артефактам российского производства, и, в частности, к тем их разновидностям, которые представляют собой реплики восточных монет.

Не стоит удивляться тому, что уже не первое поколение нумизматов—ориенталистов отдает должное изучению денежного дела Золотой Орды^[1]. Однако, несмотря на многовековое исследование, до сих пор довольно остро стоит вопрос о существовании денежного обращения на дальней периферии этого государства — в Западной Сибири. Дело в том, что выпуски ее правителей и городов до сих пор не выявлены^[2]. Правда, на ее территории находят привозные монеты. Однако до сих пор нет единого мнения по вопросу о характере их использования местными жителями. Ведь неразвитость ее экономики не способствовала становлению и развитию денежного обращения. Так что есть основания полагать, что жители ордынской Сибири не использовали монеты как средство обращения и вели меновую торговлю.

Заметим, что эта точка зрения не является общепринятой. Так, если В.И. Соболев [16, с. 35; 17, с. 57] и Г.А. Федоров-Давыдов [19, с. 221] разработали ее и старались обосновать, то их оппоненты: А.А. Адамов [1, С. 63,], И.В. Зайцев [5, C. 29], Д.М. Исхаков [6, с. 19], Л.Р. Кызласов [8, с. 47] и А.Г. Нестеров [9, с. 29—30; 10, с. 57—63; 11, с. 274—279; 12, с. 78—84] придерживались противоположного мнения. Эти ученые выявили и описали монеты, которые, безусловно, участвовали в денежном обращении.

Сразу же заметим, что мы не ставим перед собой задачи найти окончательный ответ на этот вопрос. Считаем вполне достаточным вынести на научное обсуждение наше видение проблемы, которое, как нам кажется, позволит приблизиться к ее пониманию, и, следовательно, к разрешению.

Первым делом попробуем обобщить сведения о находках золотоордынских монет в нашем регионе. Для этого обратимся к работам нумизматов—ориенталистов. Речь идет об основополагающих трудах Г.А. Федорова-Давыдова [18; 20, с. 94—192], а также о публикациях А.А. Адамова [1, C. 63], А.Г. Нестерова [9, С. 29—30; 10, С. 57—63; 11, С. 274—279; 12, с. 78—84] и А.В. Пачкалова [13, с. 39—41]. Эти исследователи проследили, что первые находки золотоордынских монет в Западной Сибири были зафиксированы уже в первой четверти XVIII в. — их опубликовал голландский ученый Н.К. Витсен [50]. Судя по таблице, приведенной во второй части его «Noord en Oost Tartarye», при строительстве сибирских заводов было найдено четыре восточные серебряные монеты, две из которых — небольшого диаметра были ордынского чекана. По словам исследователя, их обнаружили в средневековых погребениях. Очевидно, что эти монеты ценили. Причем, что крайне важно, их, как правило, не пробивали. По крайней мере, отверстие заметно только на одной из них — верхней. Следовательно, монеты служили не только сырьем для украшений. Полагаем, что они были положены в могилы как ценности, а, точнее, как платежные средства, в которых, по мнению окружающих, усопший мог нуждаться на том свете.

И, действительно, на территории гор. Искер, были зафиксированы находки ордынского серебра. Кроме них были найдены медные монеты, по-видимому, среднеазиатского чекана втор. пол. XV — нач. XVI вв. [13, с. 40, № 14]. С нашей точки зрения, это чрезвычайно важно. Дело в том, что если купцы гипотетически могли доставлять серебро для осуществления расчетов друг с другом, то вести с собой малостоящую медь было бы с их стороны крайне нелогично. Учтем и то, что разменная монета из недрагоценного металла была тогда не только кредитной, но и, что куда существеннее, являлась платежным средством с ограниченным периодом использования [18, с. 36—39]. Так, к примеру, в Золотой Орде регулярно проходила эмиссия пулов новой разновидности, а прежде выпущенные или девальвировались, или вовсе демонетизировались^[3] [18, с. 36—39]. В Средней Азии наблюдалась иная ситуация — медь чекана ее городов обращалась довольно долго, правда, периодически надчеканивалась [4]. Однако вряд ли купцы решались вести с собой медь в Западную Сибирь для расчетов друг с другом — в этом не было бы никакого экономического смысла. Заключаем, что региональное обращение усваивало не только серебряную, но и медную монету, что, безусловно, говорит о его развитости.

Следует учесть и то, что находки ордынских монет не редки в Курганской области. Согласно сводке, составленной А.В. Пачкаловым, самой ранней из них было серебро Узбека (1313—1341) [13, с. 40, № 7], а самыми распространенными стали выпуски Джанибека (1342—1357) [13, с. 40, № 2, 8]. Немаловажно и то, что на территории этой области была найдена медная монета втор. пол. XV—XVI вв. среднеазиатского чекана [13, С. 40, № 5]. Как видим, мы имеем дело с очевидной тенденцией — региональное денежное обращение активно усваивало привозную медь. Причем, что интересно, не только среднеазиатского чекана. При проведении разведок на Барсуковской стоянке в Каргопольском районе был найден пул сарайского чекана, выпущенный в 1340-х гг. [13, с. 40, № 9]. Учтем и то, что на территории области зафиксирована находка анонимной ордынской меди XV в. [13, с. 40, № 10].

Что же касается среднеазиатской меди XV—XVI вв., то сами факты ее обнаружения говорят не столько о развитости торговли между нашими регионами, сколько о высоком спросе на платежные средства, ощущаемом тогда в Западной Сибири. Допускаем, что привозная медь воспринималась в регионе уже не как иностранная монета с условной стоимостью, а как своеобразные жетоны, цену которых регулировалась местными властями.

К слову, мы обязаны акцентировать внимание на следующем обстоятельстве. Раз в Западной Сибири своих денег не чеканили, то привозные платежные средства могли использоваться значительно дольше, чем в государствах, их эмитировавших. Но сам факт обнаружения монет в ходе раскопок убедительно свидетельствует о развитости денежного обращения в Ордынский период.

Мы можем обосновать этот тезис на материале клада, обнаруженного в г. Чердынь в 1940-х гг. В кладе русских монет XVI—XVII вв. (404 экз.) был выявлен данг Бердибека (1357—1359) [11, с. 40, № 9]. Очевидно, что он не мог поступить в регион вместе с серебром Московского государства. Вернее всего, ордынское серебро обращалась в регионе со времен эмиссии. Только этим обстоятельством можно объяснить его выпадение в клад вместе с русской монетой.

Крайне важно и то, что в регионе обращалась не только разменная монета. Мы учитываем сам факт обнаружения в 1893 г. Тереховского клада, в состав которого наряду с двадцатью золотоордынскими дангами, выпущенными в 1313—1362 гг., входило два серебряных слитка весом в 198,14 г и 192,83 г [20, с. 153, № 127]. Есть все основания видеть в них ордынские сомы. Заключаем, что жители средневековой Сибири использовали весь спектр известных тогда денежных средств, что, безусловно, свидетельствует о развитости регионального денежного обращения. Хотя, судя по редкости находок, монеты использовали правители и их приближенные, а также горожане. В тоже время подавляющее большинство жителей страны удовлетворяли свои потребности в результате меновой торговли, хотя и ценило монеты как платежные средства.

Заметим, что подобная тенденция прослеживается не только на Востоке. Есть все основания объяснять ее самим фактом существованием натурального хозяйства. Так что редкость монет вполне объяснима. Следует помнить и о том, что в государствах, не смогших наладить собственную эмиссию, возникали идеальные условия для образования сокровищ длительного накопления. Они образовались потому, что все платежные средства, поступившие в такой регион, долго не могли потерять своей покупательной способности. Это становилось возможным лишь в том случае, если на денежный рынок поступали новые монеты, причем массовой эмиссии. Подобное явление хорошо просматривается на причерноморском античном нумизматическом материале [31, С. 191—216]. Как видим, оно было свойственно и Сибири.

Мы отдаем себе отчет в том, что наши выводы, хотя и вполне очевидные, требуют педантичной проверки. Дело в том, что крайняя редкость ордынского нумизматического материала не позволяет проследить этапы развития денежного обращения в регионе. А без этого довольно трудно судить о времени и обстоятельствах его возникновения. Выявленные же нами закономерности: проникновение монеты при Узбеке, активное обращение при Джанибеке, замирание денежного хозяйства в XV в. хотя и очевидны, но, вернее всего, неточны. Дело в том, что пока приходится оперировать со сравнительно небольшим количеством монет, причем обстоятельства находки значительной их части, увы, не могут быть установлены [13, с. 40, № 9, 10].

Очень трудно объяснить и тот факт, что в Сибири не наладили выпуск собственной монеты. Причем это будет сложно списать на неразвитость регионального хозяйства — даже в Новое время на Востоке прослеживалась меновая торговля, а деньги использовались в основном жителями городов. Правда, можно предположить, что в Сибири выпускали подражания восточным монетам. Ведь одна из таких реплик уже известна [14, С. 40, № 3]. Однако такие памятники крайне сложны для изучения [26, с. 8], которое, к слову, не ограничивается только атрибуцией нумизматического материала. Следует педантично изучить обстоятельства находки, иметь представление об археологическом слое ее залегания, и, самое главное, установить обстоятельства выпуска и поступления в обращение. Увы, ответить на эти вопросы пока не удается. Нам остается только надеяться на то, что их освещение окажется возможным уже в ближайшем будущем.