Однако парцелляция земли происходила и в 1921 – 1925 гг. Рассмотрим этот процесс более подробно. 3а 1921 – 1925 г. в Западной Беларуси по подсчетам А.А. Сорокина было распарцеллировано 262 224 га земли [4, с. 104].  Парцелляция осуществлялась по трем направлениям – государственная, частная и через государственный крестьянский банк. По государственной линии парцеллировались земли из государственного земельного фонда, который включал в себя земли, ранее принадлежавшие государству и земли, владельцы которых не объявились до 1 апреля 1921 года. Это были в основном земли беженцев, которые не смогли вернуться к установленному законом сроку. По частной линии парцеллировались так называемые общественные земли, в основном сервитутные, которые перешли в распоряжение местных земельных органов в итоге ликвидации сервитутов. По частной линии парцеллировались также земли помещиков, превышающие установленные законом от 15 июля 1920 г. нормы (для сельской местности коренной Польши норма равнялась 180 га, в пригородах – 60 га, а для территории Западной Беларуси – 400 га).[5, с. 27]

Несмотря на то, что законом предусматривалось ежегодно парцеллировать по 200 тыс. га,  в среднем за год этой процедуре подвергалось не более чем 52 тыс. га земли, из них – 25 тыс. га государственных и 27 тыс. га частных и общественных. Всего за 1921 – 1925г. было распарцеллировано 127409 га государственных и 134815 га частновладельческих и общественных земель [6, с. 5]. Так в 1923 г. в Полесском воеводстве было выделено для парцелляции всего 19 тыс. га земли, однако и она почти вся оказалась в руках военных колонистов. В поместье Оброво гмины Святая Слобода было выделено около 8811 га, в поместье Серчув гмины Бельска Слобода – 970 га [7, с. 12]. В 1927 – 1928 гг. количество земли предложенной к парцелляции по Полесскому воеводству государством было равно 21,6 тыс. га, помещиками около 12,06 тыс. га, в Белостокском воеводстве соответственно 30 тыс. и 22 тыс. [8, с. 79].

К 1923 г. парцелляция осуществлялась в основном по государственной линии и была связана с выполнением закона о колонизации. Военные колонисты получали землю бесплатно, правда, при условии, что они прослужили в армии минимум 4 месяца. С 1923г. местные земельные правления начали распродавать местному населению так называемые «отрезки», которые оставались после нарезки наделов колонистам. Но землю разрешалось приобретать только политически благонадёжным и лояльным по отношению к польскому государству людям. Новогрудский воевода генерал М. Янушкевич требовал от местных органов «запретить передачу земли в руки людей, равнодушных к польской государственности» [9, с. 30].

К политически неблагонадёжным польские власти относили коммунистов, бывших партизан, участников революционного и национально – освободительного движения, представителей других национальностей и религиозных конфессий. Полесский воевода в тайном циркуляре, разосланном уездным старостам, требовал от них при проведении аграрной реформы «не давать земли украинцам, белорусам, русским и евреям», но в первую очередь – коммунистам и сочувствующим им, несмотря на вероисповедание [10, с. 30].

Такие указания воеводы получали из Варшавы – от центральных правительственных учреждений. В одной из секретных директив воеводам предлагалось «претендентов на покупку земли подвергать политической проверке» [11, с. 214]. В случае сомнений рекомендовалось обращаться за консультациями в министерство внутренних дел, при этом объяснялось, что «справедливость должна содействовать интересам польского государства» [11, с. 215].

Таким образом, в законах говорилась одно, в секретных инструкциях, распоряжениях – совсем другое. Это было не случайным, ведь законы носили пропагандистский, а не практический характер. И исполнялись не законы, а секретные директивы. В итоге землю получали и покупали исключительно поляки.

Помещики в это время прикладывали огромные усилия к тому, чтобы избежать принудительной парцелляции и спасти свои поместья. Поместья дробились на части, передавались взрослым членам семьи или близким родственникам, или «продавались» подставным лицам. В это время широкое распространение получила так называемая «дикая парцелляция», продажа или передача земли подставным людям. О масштабах, такой парцелляции, говорится в одном из польских исследований по вопросам права. В нём констатировалось: «очень большой процент (около 60%) хозяев распарцеллированных имений не передавали покупателям права собственности на землю». [13, с. 26] Это могло означать только одно, от них никто не требовал таких документов, так как это были подставные лица.

Принятый в 1925 г. закон давал возможность помещикам, которые не хотели лишаться земли способ удержать ее в своём владении. Таким путём была интенсификация хозяйства, ее специализация, как это предусматривалось законом. И многие помещики пользовались этим. Под видом жертв войны они получали денежную и материальную  помощь, кредиты под невысокие проценты, освобождались от налогов, получали и другие льготы, что давало возможность организовать высокорентабельное производство, настроить специализацию и избежать парцелляции.

Кто же все-таки покупал распарцеллированную землю, в особенности «отрезки» и бывшие сервитутные земли? Их покупали в основном зажиточные крестьяне. Чтобы приобрести право на покупку земли, они делили свои хозяйства, наделяли взрослых сыновей небольшими участками земли или оставляли совсем без земли и регистрировали их как малоземельных или безземельных. Они и покупали землю, поэтому и создавалась видимость, что ее покупают безземельные и малоземельные крестьяне. Действительно же безземельные и малоземельные крестьяне купить землю не могли. Земля продавалась по рыночной высокой цене. Средняя цена одного га земли (в ценах 1927г.), проданной по частной парцелляции, составляла по Виленскому воеводству – 610 злотых, по Полесскому – 660 злотых, по Новогрудскому – 830 злотых [4, с. 116-117].

Основная цель, которую преследовало правительство Польши, состояла в том, чтобы обеспечить себе политическую поддержку на оккупированных землях Западной Беларуси. С этой целью путём парцелляции земли и наделение ей зажиточных крестьян Польша надеялась закрепиться на данной территории. Однако нельзя не отметить и экономическую составляющую реформы. Укрепление позиций этой категории крестьян должно было содействовать созданию сильной и надёжной продуктовой базы: «Земельное устройство Польши должно опереться, прежде всего, на сильные, здоровые и способные к интенсивной продукции крестьянские хозяйства» [14, с. 35]. Кроме того, фактически, с такими же целями проводилось и расселение военных колонистов-осадников, солдат и офицеров, участников советско-польской войны 1919-1920 гг.

После, в целом неудачной, попытки увеличить зажиточный и средний слой крестьянства, укрепить польское землевладение в Западной Беларуси, польское правительство должно было принять меры по стабилизации сельского хозяйства «восточных кресов». 31 июля 1923 г. был принят закон о комасации, однако массово она начала проводиться только с 1927 г. Это означало начало хуторизации в западнобелорусской деревне.

Хуторизация деревни подразумевала под собой выделение земельных наделов и переселение на их крестьян из деревень. Она носила не только экономическую, но и политическую окраску.

Планы проведения хуторизации не учитывали и еще целого ряда факторов. Во-первых, это отсталое экономическое положение крестьян. Проведение данной реформы требовало значительных денежных средств. Абсолютное большинство кандидатов на выселение были экономически несостоятельны. А нужно было не только перевезти или построить заново дом, но и все хозяйственные постройки. В ответ на это правительство предлагало кредиты, однако они еще больше подрывали экономические основы крестьянского хозяйства, так как выдавались под большие проценты, после чего хозяйство постепенно приходило в упадок. Даже польские экономисты того времени признавали, что для ведения нормального хозяйства и выплаты процентов по кредиту, необходимо выделять на хутор по 15 – 25 га земли, а выделялось в среднем по 4 – 8 га на семью. Больше безземельному или малоземельному крестьянскому хозяйству не потянуть, потому что у них не хватало орудий труда для обработки земли (коней, волов).

Во-вторых, при проведении хуторизации не были учтены элементарные планы планировки, разбивки на хутора. В основном недовольство крестьян было вызвано тем, что они получали хутора далеко от деревень, и почва была разного качества. Очень часто в своих жалобах они указывали на непригодность земли для использования. Так Ян Андросик недовольный тем, что он получил землю с кустарником, а луга на расстоянии 8 км от хутора. Демид Андросик жаловался на очень высокую цену луговой земли, а также на большое расстояние между лугами и хутором в урочище «Осовск».[15, с. 17-18]

Неудовлетворенность крестьян, которые выселились на хутора, вызвало и то, что для хуторизации не были предусмотрены земли, которые принадлежали деревням. В своих жалобах переселенцы деревни Заболоть Ян Драгун, Мария Онуфриюк и другие (всего 20 подписей) предлагали использовать 250 десятин земли, которая принадлежит жителям деревни. Часто большой проблемой было и то, что хутор размещался очень неудобно. Так, Мария Карпова не могла добраться на свой луг, Демиду Андросику был выделен 1 га выпасов, но в трёх местах, которые находились на большом расстоянии друг от друга [15, с. 17-18].

По планам хуторизации в Полесском воеводстве в 1934 – 1935 гг. должно было быть выделено 25 410 участков с площадью земли в 226 048 га [16, с. 35], в 1936 – 1937 гг. – соответственно 29 790 участков и  247 830 га [17, с. 24], в 1937 – 1938 гг. – 30 056 и 249 754 [18, с. 31], в 1938 – 1939 гг. предполагалось выделить для хуторизации 33 224 участка и 262 667 га земли [19, с. 24]. Всего за этот период подвергнуться процессу хуторизации должно было 118 480 участков с общей площадью земельных угодий в 986 299 га. [20, с. 163] Однако на самом деле описаний выделенных участков было выполнено на 89 %, а переселено на хутора и того меньше – около 75 – 78 % хозяйств.

Процесс широкой комасации на территории Несвижского повета Новогрудского воеводства начался с 1925 г. Об этом свидетельствуют комассационные рапорты по населенным пунктам повета. Так, в деревне Яцевичи Ласунской гмины прошло собрание крестьян на котором решался вопрос о комасации земель. Общее количество хозяев имеющих право голоса на собрании составляло 119 человек. Количество хозяев, которые подписали заявления о комасации, насчитывало 58 человек. По данному заявлению были предприняты работы по выделению земли. Площадь земель для комасации включала в себя:

1. земли, выделенные данной деревне из государственного фонда – 955 га

2. пустошей помещика А. Радивила – 70 га

3. пустошей эмигрантов – 80 га

4. луга и выпасы А. Радивила – 24,5 га

5. земли из фольварка Кобыла А. Радивила – 35 га

6. другие земли – 40 га.

Общая площадь комасации составляла 1204, 5 га земли.  [21, с. 3] В ходе голосования выяснилась, что 70 хозяев поддерживают проведения комасации. В итоге проведения реформы значительно улучшилось состояние только 35 % хозяйств деревни.

В комасации деревни Козлы, этого же повета, принимало участие 82 хозяйства, площадь земли составляла 291,87 га, проект реформирования староста выслал 3 января 1939 г., совет по проведению реформы был выбран 30 апреля 1939 г.  [22, с. 1] Земля для комасации была выделена из следующих источников:

1.  земля крестьян деревни Козлы – 276,16 га

2.  земля распарцеллированного имения Нарутевичи – 7,08 га

3.  земля распарцеллированного имения Быков – 10,13 га

4.  земля распарцеллированного имения Якубовичи – 1,5 га.

Из общего количества земли, которая подлежала комасации, часть находилась под ипотекой (около 17,21 га).  Перед комасацией крестьянские хозяйства состояли из 5-8 участков земли и 4-6 – сенокосов, соотношения длины-ширины участка составляли 1:100 и 1:300. 70 хозяйств из 82 были мелкими и требовали увеличения размеров до 5 га. Несмотря на это во время голосования за проведение комасации высказались 3 хозяина, против 45, воздержалось – 32. Однако такие итоги голосования не смогли сдержать процесс реформирования. Поветовый староста решил проводить комасацию. Одной из причин такого решения было то, что земли, которые подлежали реформированию, находились между землями уже прошедших данный процесс деревень Аношки, Малоеды, Гусаки. Тем не менее, крестьянам которые не желали выселения на хутора, разрешалось обжаловать данное постановление у Новогрудского воеводы.  [23, с. 4-5, 18] В итоге проведения реформы значительное количество хозяйств улучшило свое земельное положение, но качество полученной земли было достаточно низким. Кроме того значительное число хозяйств не смогло бы выехать на хутора из-за своей бедности.

Несмотря на проблемы, с которыми сталкивались польские власти при проведении данных реформ, необходимо признать, что комасация с последующим выселением на хутора была прогрессивным явлением в экономике Западной Беларуси. Во-первых, она содействовала ликвидации чересполосицы. Во-вторых, развивала капиталистические отношения в деревне. В-третьих, содействовала разрушению крестьянской общины.

Подводя итоги необходимо отметить, что парцелляция и комасация с хуторизацией объективно были прогрессивными реформами, которые фактически продолжали столыпинскую аграрную реформу. В результате их проведения повсеместно насаждались фермерские хозяйства, что содействовало организации более продуктивных форм труда, улучшению обработки земли, повышению производства и интенсификации ведения хозяйства, проникновению в сельское капиталистических отношений. На определённое время реформы снимали социальное напряжение в деревне.

Вместе с тем в этот период ускоряется процесс экономической дифференциации крестьянства. Активизируется процесс разорения малоземельных хозяйств, что ведёт к увеличению количества безземельных крестьян и началу широкой миграции населения. Так как в Западной Беларуси промышленность находилась в зачаточном состоянии всё население не нашедшее себя в стране вынуждено было уезжать на заработки во Францию, США, Канаду и други страны мира.

Основная масса населения северо-восточных воеводств была коренными жителями и проживала в деревне. Большинство деревенского населения занималось сельским хозяйством. Городские жители преобладали над сельскими только среди евреев. Среди русских была значительная часть эмигрантов из России, осевших на этих землях после революции и гражданской войны.

Невзирая на довольно оптимистические результаты переписи населения, состояние национального самосознания местных поляков постоянно вызывало нарекания со стороны властей, а процент непольского населения, даже по официальным данным, внушал серьёзные опасения в плане прочности польской государственности на этих землях. Укрепить польскость данного региона предполагалось через воздействие государственных структур, армии, костёла, через поддержку военного и гражданского осадничества, развитие образования, общественную и политическую деятельность.

Наиболее последовательно реализовалась программа военного осадничества. С одной стороны оно должно было «создавать национально-польские бастионы на национально смешанных территориях» [4, л.86], а с другой стороны было наградой за воинскую доблесть. По оценочным данным Янины Стобняк-Смогожевской в конце 30-х гг. ХХ ст. в четырёх северо-восточных воеводствах было 5317 военных осадников, а вместе с семьями – 29244 человека (в среднем по 5,5 человек в семье) [5, c.288]. Акция гражданского осадничества не была так организована, как военного, и больше напоминала самостоятельную колонизацию. По советским данным в феврале 1940 г. на территории Западной Беларуси было 5933 хозяйства военных и гражданских осадников, в которых проживало 33749 человек [6, л.9]. Около 98 % осадников было римско-католического вероисповедания (без осадников на территории бывшей Срединной Литвы), около 1,3% – православного, 0,1 % – евангелического и 0,2 % – прочих вероисповеданий. В Виленском воеводстве число осадников местного происхождения была намного выше, чем в других воеводствах, поскольку на основании декрета Желиховского здесь давали наделы солдатам Срединной Литвы или солдатам, связанным с этой территорией [5, c.125-126]. 84,4 % гражданских осадников было поляками, 6,8 % – украинцами, 4,9 % – белорусами [7, л.27]. Осадники способствовали усилению польскости региона, но существенным образом на национальный состав населения не повлияли.

По причине необходимости доминирования поляков в экономической сфере и распространения польской культуры, большое значение польское правительство придавало помещичьей собственности. В результате земельных реформ 20 – 30-х годов (парцелляции, ликвидации сервитутов, комосации, поселения осадников) земельные владения помещиков были уменьшены, но в целом их потенциал был сохранен. Хозяйств размером свыше 50 га земли накануне войны в четырех воеводствах насчитывалось 4245 [8, л.3, 7, 12, 16]. С семьями они насчитывали 21225 человек (взяв в среднем 5 человек в семье). Но если даже всех их владельцев, как и осадников, считать поляками, то в сумме это даст 54974 человека, или 2,6% от всего польского населения на этой территории.

Уровень жизни основной части как польского, так и белорусского населения, занятого в сельском хозяйстве, был невысоким. Причины этого были в малоземелье, в военных потерях времен Первой мировой и советско-польской войн, в невыгодной экономической конъюнктуре, в невысокой сельскохозяйственной культуре. Реформы 20 – 30-х годов содействовали укреплению крестьянских хозяйств и показатели продуктивности сельского хозяйства в конце 30-х годов значительно возросли: урожайность зерновых достигла уровня Франции, а по многим сельскохозяйственным культурам превзошла фермеров США. Но уровень жизни даже в сравнении с центральной Польшей все равно был ниже. «Кресовая» деревня была перенаселенной, а из-за слабого развития промышленности не имела оттока населения в город.

В городах северо-восточных воеводств в разных пропорциях доминировали поляки и евреи. Например, на 1930 г. в Вильно проживало 60,2% поляков и 36,1% евреев, в Белостоке – 50,8% поляков и 46,0% евреев, в Бресте – 46,8% поляков и 47,0% евреев, в Новогрудке 51,0% поляков и 38,0% евреев, в Гродно – 43,6% поляков и 47,0% евреев, в Лиде – 64,9% поляков и 33,0% евреев, в Пинске – 72,0% евреев и 19,0% поляков [9, c.67]. Города были административными и промышленными центрами, железнодорожными узлами. Избыток рабочих рук и хроническая безработица создавали условия для усиленной эксплуатации рабочих хозяевами. Рабочие в северо-восточных воеводствах получали за работу в 1,5 – 2 раза меньше, чем рабочие в центральных и западных районах Польши. Поляков, занятых в промышленности, как хозяев, так и рабочих, относительно всего польского населения было немного, но из 360 тыс. наемных рабочих этого региона 229 тыс. были католиками [10, c.82]. Следует признать, что польские власти прилагали усилия по созданию и модернизации транспортной сети и системы связи, по сокращению количества бездомных и безработных, по развитию системы социального страхования и здравоохранения. И хоть окончательно ликвидировать безработицу и удовлетворить нужды деревни, особенно на востоке и юге страны, не удалось, Польша последовательно сокращала разрыв, который отделял её от наиболее развитых европейских стран.

В 1931 г. из 70 тыс. человек, проживающих в сельской местности и занятых на транспорте, в учреждениях связи, лесоводства, в государственных органах, в учреждениях культуры и народного образования, 4/5 составляли поляки [11, c.29]. Как правило, они имели более высокое материальное обеспечение. Такое же положение в этих сферах было и в городах. Одной из причин этого была высокая стоимость среднего и высшего образования, обеспечивающего эти должности, но еще в большей степени этому содействовала политика польского правительства, преследовавшего цель укрепления в восточных воеводствах польского элемента.

Наблюдался резкий контраст между культурной жизнью интеллигенции и остального общества, особенно в деревне. При этом занимаемая должность и материальное положение при определении интеллигентности имели значительно меньшее значение, чем образование. Несомненной культурной столицей проживающих в северо-восточной части Польши народов было Вильно. В то же время состояние гигиены сельской Виленщины в конце 30-х годов мало чем отличалось от предыдущих столетий. Крестьяне подозрительно относились даже к простым медицинским мероприятиям, например, прививкам [12, c.8-9]. Но, несмотря на эту разницу, польское общество в целом объединяло осознание принадлежности к единой нации.

В 1931 г. была проведена Вторая всеобщая перепись населения Польши. Если поляками считать всех католиков, признавших родным языком польский, то на территории четырёх северо-восточных воеводств процент поляков вырос до 47,6. По мнению Петра Эберхардта на 1 сентября 1939 г. на территории собственно северо-восточной Польши, или Виленского, Новогрудского, Полесского (без Камень-Каширского и Сарненского поветов) воеводств, Гродненского и Волковысского поветов Белостокского воеводства, поляки составляли 1,48 млн. человек, или 36 % всего населения, белорусы – 1,96 млн. человек, или 47,6 %, евреи – 387,7 тыс. человек, или 9,4 % [13, c.50]. Больше половины всего польского населения проживало в Белостокском воеводстве, в наименьшем количестве оно было представлено в Полесском. В подтверждение большей или меньшей объективности этих цифр следует отметить, что советская администрация в 1939 – 1941 гг. пользовалась польской статистикой и, скажем, в Белостокском обкоме КП(б)Б отмечалось, что подсчеты национального состава населения волостными комитетами в бывшем воеводстве после прихода советских войск почти совпадают с польской статистикой на 1 января 1939 г. [14, л.17-18]. Соглашался с этим и первый секретарь ЦК КПБ(б)Б того времени П.К. Пономаренко. В своих воспоминаниях он писал следующее: «Пришлось изучить обширный исторический материал: статистику населения по переписям, производившимся в дореволюционной России и Польше, данные польских архивов (пусть и не весьма точные в отношении национального состава населения, были они все-таки беспристрастны)» [15, c.157]. Официальные данные, однако, показывали падение количества поляков. Представление об увеличение количества непольского населения, вытекающее из сравнения переписей 1921 г. и 1931 г. (хоть в значительной степени это объясняется разными методиками, которые применялись при их проведении) возбуждало сильные опасения правящих кругов. Состояние национального самосознания поляков на северо-восточных землях ІІ Речи Посполитой характеризует документ Министерства внутренних дел начала 30-х гг. ХХ ст.: «В действительности в Виленском и Новогрудском воеводствах польское население составляет большинство населения этого края, однако, ещё слабо осознаёт себя в национальном и государственном отношении и массово не может сыграть никакой роли, а только по отдельности… Есть такие, которые считают себя поляками, но дома разговаривают по-белорусски (ошмянские, дисненские)… Среди них выделяется застенковая шляхта, которая хоть и употребляет дома непольский язык, но бьёт того в лицо, кто зачисляет её к национальным меньшинствам. Однако, большинство это обыкновенные крестьяне, которые признают себя поляками, но оставленные без опеки польского государства и подвергнутые воздействию чужой пропаганды легко могут стать украинцами или белорусами. Есть такие, которые дома разговаривают на польском языке, но национальное чувство у них не утвердилось и та или иная более сильная национальная пропаганда может перетянуть их на свою сторону. Наконец есть и такие, которые разговаривают на «тутейшем» языке и считают себя «тутейшими», а в ближайшее время присоединяться к той национальности, которая возьмёт под свою опеку их возрастающие культурные потребности» [16, л.23-24]. Уменьшение доли поляков интерпретировалось как результат возрастания национального самосознания среди национальных меньшинств, населяющих восточные территории. С целью исправить ситуацию правительство создало новые государственные организации – Комиссию научных исследований восточных земель и Комитет по делам восточных земель. Первая организация должна была исследовать общие проблемы, касающиеся восточных территорий, а вторая на основе этих исследований должна была выработать единый долговременный план действий. Созданный в рамках Комиссии научных исследований восточных земель документ признавал территории с количеством польского населения свыше 56 % за стабильные, а территории, где польское население составляло менее 43,8 % жителей – за нестабильные, требующие государственного внимания. Граница стабильного большинства проходила через территорию Речи Посполитой с юга на север, оставляя в северо-восточной части страны Бельский, Гродненский и Волковысский поветы Белостокского воеводства. В северо-восточной части островом стабильного перевеса поляков были Виленско-Трокский, Лидский и Ошмянский поветы. Поветами с небольшим перевесом непольского населения были Свентянский, Поставский, Воложинский и Щучинский [17, л.12-32; 18, c.29,32]. Создание новых организаций существенных изменений в национальную политику не внесло.

Укреплению польского национального самосознания служило развитие системы образования населения. Благодаря открытию школ, в основном в деревнях, за десять лет были достигнуты значительные результаты: количество неграмотных в Полесском воеводстве сократилось с 71 % до 48,4 %, в Белостокском – с 31% до 23,5 %, в Новогрудском – с 54,6 % до 34,9 % , в Виленском – с 58,3 % до 29,1 %. В целом же по Польше – с 33,1% до 23,1% неграмотных [19, c.60-61; 20, c.94]. Через систему образования распространялись польские традиции, язык, реализовалось патриотическое воспитание. Среди общественных организаций большой активностью в сфере образования отличалась Польская мацеж школьная. В приграничных районах свой вклад в строительство школ внесли солдаты Корпуса охраны пограничья (КОП). Помимо строительства школ, солдаты КОП строили народные дома и костёлы, создавали передвижные библиотеки, проводили пропагандистские мероприятия, организовывали киносеансы и сценические площадки, кооперативы [21, c.31]. «Учитель в кресовой деревне, из-за недостатка интеллигентских сил, есть всем: учителем, воспитателем местного населения и общественным деятелем, – говорилось в докладе «Проблемы Восточных земель в свете непосредственного наблюдения». – А если ещё добавим, что около 60 % учительских сил составляют женщины (из этого числа 50 % в возрасте от 20 да 24 лет), жизненная энергия которых обычно меньше чем у мужчин, то становится ясно, что учительский корпус сгибается под тяжестью возложенных на него обязательств» [22, л.42]. Вместе с тем, возлагая на учителей тяжелый груз обязанностей, государство создавало условия для высокого общественного статуса учителя и престижа учительской профессии. Поэтому, не взирая на трудности, польская школа успешно выполняла возложенную на её миссию.

Фактором, объединяющим все слои польского населения выступал католический костёл. В костёлах помимо богослужений большое внимание уделялось национальным праздникам и памятным датам в истории польского народа. Было много различных общественных организаций религиозного характера. Кроме изучения священных книг, обрядов, эти организации проводили просветительскую деятельность: при них действовали литературные, драматические, музыкальные объединения, организовывались совместные мероприятия по поводу национальных праздников. Наиболее влиятельной и многочисленной среди католиков была «Акция католическая». Религиозные общественные организации были центрами воспитания сельского населения [23, c.184-185].

Активную роль в политической жизни Польши в 1926 – 1939 гг. играла армия. Она воспитывалась в духе идеологии Пилсудского. Ее основные положения заключались в следующем: Польше предназначено величие, независимость достигается вооруженной борьбой, каждое поколение своей кровью должно показать, что Польша живет и никогда не смириться с неволей, что на поле битвы решающее значение имеют моральный дух армии и характер командиров [24, c.23-25]. В результате того влияния, которое армия оказывала на общественную жизнь, эти взгляды стали характерны не только для тех, кто прошел через нее, но и вообще для многих поляков. С другой стороны авторитарный режим правления, который осуществлялся с опорой на армию, вызывал у части польского общества антипатию к военным, особенно высшего ранга. Деление военных на сторонников Ю. Пилсудского и его противников давало о себе знать и после утраты национальной независимости в процессе развёртывания движения сопротивления.

Значительная часть польского населения была охвачена различного рода организациями, партиями, союзами, объединениями. Наиболее влиятельными политическими партиями и общественными организациями среди поляков на этих землях были «Лагерь национального объединения» (ОЗОН) – правительственный блок, возникший в 1937 г. на базе распущенного «Беспартийного блока сотрудничества с правительством», оппозиционная правительству правая Национальная партия – бывшие национальные демократы (отколовшийся от этой партии накануне войны «Национально-радикальный лагерь» сотрудничал с ОЗОН). Левое крыло в оппозиции занимала Польская партия социалистическая. Коммунистическая партия Западной Беларуси среди поляков не имела серьезного влияния. В силу враждебного отношения к польской государственности Коммунистическая партия Польши, частью которой была КПЗБ, становилась прибежищем национальных меньшинств, стремящихся к выходу из состава Польши или к национальной автономии. Народная партия защищала интересы крестьянства, и было в острой оппозиции к правительству. Партия труда стремилась занять место центра между правительственным лагерем и левой оппозицией [25, л.1 - 2]. На территории Белостокского воеводства, к примеру, на начало 1939 г. ОЗОН и Народная партия насчитывали 536 первичных организаций с 26451 членом [26, л.257]. Вышеназванными партиями были созданы, или под их влиянием находились различного рода общепольские организации и объединения. Особенной активностью в этом выделялся ОЗОН. Например, под его влиянием в городе Лида и повете работали «Союз молодой Польши», «Стрелецкий союз», молодежные организации «Сокол», «Кракусы», «Союз осадников», «Союз резервистов», «Союз легионеров», «Союз военных инвалидов» и прочие [25, л.1,2]. Вышеуказанные факты позволяют говорить о том, что в политическом плане польское общество было отнюдь не монолитным и действия сторонников христианской демократии или «народовцев» порой вызывали у «пилсудчиков» едва ли не большие опасения, чем действия политических партий и общественных организаций национальных меньшинств. Например, первыми заключёнными лагеря в Берёзе Картузской в 1934 г. были польские националисты из Национально-радикального лагеря, которых подозревали в подготовке покушения на министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого.

Среди польских общественных организаций по количеству членов в Белостокском воеводстве, например, в апреле 1939 г., на первом месте была группа товариществ общего характера, таких как «Лига воздушной и противовоздушной обороны». На втором месте были хозяйственные организации, такие как молочные кооперативы. Дальше следовали молодёжные организации, среди которых на первое место выдвигались «Католические товарищества молодёжи», «Стрелецкий союз», «Союз польского харцерства», «Союз молодой деревни». В молодежных организациях патриотическое воспитание сочеталось с физической и армейской подготовкой. Одной из самых массовых и популярных среди молодежи организаций был общепольский «Союз польского харцерства», который зарекомендовал себя еще в 1918 – 1920 гг. в борьбе за возрождение Польши. Его дружины при школах были почти во всех крупнейших населенных пунктах. Свою роль в формировании польского национального самосознания играли публичное празднование национальных праздников, пресса, литература, музеи, театры и другие институты. Среди поляков Западной Беларуси такого рода воспитание имело благоприятную почву. Польское национальное движение и повстанческие традиции пустили здесь глубокие корни. Во времена господства на этих землях Российской империи поляки и католики испытали разного рода ограничения, поход Красной Армии на Варшаву летом 1920 г. также оставил после себя тяжелые воспоминания. Поэтому все, что приходило с востока, в том числе и социалистические идеи, – по воспоминаниям одного из активных деятелей польской Армии Крайовой на этих землях в годы войны Кацпера Милошевского, – среди католиков, в отличие от православных, приживались слабо. Преградой на их пути, в значительной степени, являлась и санационная структура. Совместные условия проживания создавали терпимые отношения между жителями разных вероисповеданий, но представления об отличии не сглаживали. Тот же Кацпер Милошевский писал о Новогрудчине: «… На северо-востоке от Немана в большинстве жили поляки. Правда, чаще всего они пользовались белорусским языком, однако считали себя поляками, потому что принадлежали к римско-католическому вероисповеданию, и своих соседей из-за Немана называли «русскими» или «кацапами». До ассимиляции между этими группами не доходило, во всяком случае, браки между представителями этих групп не заключались» [27, c.8].

Но насколько политика усиления польскости среди католического населения северо-восточных земель ІІ Речи Посполитой была успешной, настолько среди представителей других конфессий была малоэффективной. После майского переворота 1926 г. была сделана попытка замены политики национальной ассимиляции на политику государственной ассимиляции национальных меньшинств, но бесплановость и отправка на восточные территории самых плохих чиновников традиционно оставались. Местная  администрация считала национальные меньшинства «чужими» и никакая демонстрация лояльности не была в состоянии изменить это отношение. С другой стороны, очень часто враждебность представителей национальных меньшинств была обусловлена не столько политикой этого государства, сколько его неприятием как такового.

Таким образом, на северо-восточных территориях II Речи Посполитой, основной массив которых составляли западнобелорусские земли, поляки были преобладающим населением в Белостокском воеводстве, а в Новогрудском, Виленском и Полесском воеводствах их численность достигала третьей части жителей. Основная масса польского населения была коренными жителями, проживала в сельской местности и своим уровнем жизни не выделялась по сравнению с представителями других национальностей. Исключением из этого были помещики и осадники, хозяева промышленных предприятий – в большинстве своем поляки. Но их количество по сравнению с остальным польским населением было незначительным. Более высокий уровень жизни полякам обеспечивали разного рода государственные должности, занимать которые они имели первоочередное право по сравнению с остальными жителями северо-восточных земель (Западной Беларуси) II Речи Посполитой. Основной же привилегией местных поляков, в отличие от остальных народов, была принадлежность к господствующей нации, доминирование которой обеспечивалось всеми средствами польского государства. Наличие социального неравенства и небольшого материального достатка не содействовали в среде поляков, в отличие от белорусов, росту популярности советских социалистических идей. Преградой на этом пути было чувство органической связи с Польшей, еще живая память о былых обидах Российской империи, о событиях советско-польской войны и политика польского правительства. В межвоенное время закончилась политическая, культурная и ментальная, на уровне сознания и самосознания, консолидация поляков белорусско-литовских земель и собственно Польши. Прочность их национальной самоидентификации проявилась в активной поддержке польских войсковых и конспиративных формирований в годы Второй мировой войны, в выезде из Беларуси в Польшу после войны, в декларировании польской национальности во время переписи населения в СССР и Беларуси. Целенаправленное воспитание школой, армией, средствами массовой информации и пропаганды, костелом, политическими, общественными и молодежными организациями укрепляло традиционно острые для поляков чувства патриотизма, гордости за свое государство и долга перед ним. Несмотря на разную степень осознания, эти настроения были характерны для многих поляков.