В определенной степени названным целям служит диссертационная работа Б.И. Ниманова и, в частности, та ее часть, в которой автор, иллюстрируя недостаточное внимание российских властей к пленным противника, приводит следующий пример: «Газета «Pester Lloyd» в 1916 г. поместила статью об отношении российских чиновников к военнопленным: “Семьсот пленных турок были забыты в поезде, который вез их в Пензу. До прихода в Пензу этот поезд находился двенадцать дней [в пути], и никто не позаботился об этих семистах пленных. В Пензе семьсот трупов отравляли воздух, но вагоны не открывали, пока не пришло разрешение из Петрограда. Когда их открыли, пришлось убрать семьсот уже разложившихся трупов. Итак, семьсот человек погибли вследствие забывчивости русского чиновника. В этом сказывается вся беспросветная русская система”(Pester Lloyd. 1916. 7 мая)» [1, с. 91].

На наш взгляд, изложенное не имеет ничего общего ни с «беспросветной русской системой», ни с действительностью. И доказывается это следующим.

1. В документах Государственного архива Российской Федерации (Фонд 3341) и Архива внешней политики Российской Империи (Фонд 160) нам не удалось обнаружить никаких подтверждений приведенному факту. Он не отражен в отчетах и иных материалах, составленных сотрудниками Международного Комитета Красного Креста, а также его Датского и Шведского обществ, работавших на территории нашей страны на протяжении практически всей войны. Остался он незамеченным и правительством Оттоманской империи, обычно не упускавшем случая направить Петрограду ноту протеста и по куда более ничтожным поводам. Наконец, о нем почему-то ничего не узнали и дипломаты Испанского королевства, на которых лежала обязанность защищать интересы турецких подданных, находящихся на территории России.

2. Судя по документам Российского государственного военно-исторического архива (Фонды 1300, 1720, 2000), рассматриваемый факт остался неизвестен штабам Казанского и Кавказского военных округов, а равно и Главному управлению Генерального штаба (ГУГШ), в чьем ведении находились военнопленные противника. Похоже также, что он остался неизвестен и органам военных сообщений, которые всегда болезненно реагировали на самый кратковременный простой подвижного состава. В подтверждение последнему можно сослаться хотя бы на телеграмму в Петроград коменданта ст. Харьков от 13 сентября 1915 г.: «Эшелон 19952 пленные турки прибыл Харьков 12 сентября семь утра прошу распоряжения дальнейшего направления тчк станция загромождена». Уже 14 сентября, явно успев проверить и уточнить полученную информацию, ГУГШ телеграфировало начальнику штаба Московского военного округа: «по донесению коменданта станции Харьков 493 пленных турок <…> находятся станции Харьков невыгруженными с 12 сентября и таким образом задерживают освобождение занятого ими подвижного состава тчк сообщая изложенном Главное управление Генерального штаба просит <…> сделать срочное распоряжение о разгрузке и приеме показанных пленных срочном порядке» [2].

3. Поведение Пензенского губернатора, а равно всех иных представителей органов военного и гражданского управления регионом, выглядит в создавшихся условиях лишенным всякой логики, ибо названные лица допустили, чтобы трупы нескольких сот человек, погибших, скорее всего, от тифа, «разлагались», «отравляя воздух» на узловой железнодорожной станции, в густонаселенном губернском городе, в котором к тому же дислоцировались десятки тыловых воинских частей, в т.ч. и военно-лечебные заведения.

4. Pester Lloyd – это венгерская немецкоязычная газета, о чем Б.И. Ниманов умолчал и, видимо, не случайно, ибо на стр. 166 той же своей диссертационной работы он, цитируя Times, пояснил, что газета эта «английская». В свете изложенного приобретает особое значение еще и то, что Императорская Публичная библиотека (ныне Российская Национальная библиотека) в Санкт-Петербурге выписывала Pester Lloyd лишь в 1870–1876 гг. и 1879 г., после чего навсегда с нею распрощалась.

В заключение считаем необходимым объективности ради признать, что для редакции газеты, издававшейся в стране, которая находилась в состоянии войны с Россией, размещение в 1916 г. приведенной выше «информации» выглядело, в общем-то, вполне естественным. Однако для современного российского историка ее использование, причем без какого-либо источниковедческого анализа, выглядит, как нам кажется, уже несколько странным.

В период XVII – начала XX вв. противоборство России и Турции неоднократно перерастало в полномасштабные вооруженные конфликты, каждый из которых неизбежно сопровождался интернированием во внутренние регионы нашей страны более или менее значительного числа турецких военнопленных.

Указанный процесс во многом затронул и один из старейших населенных пунктов Белгородчины – город Корочу, который в силу своего географического положения и ряда других факторов трижды в своей истории выступал местом расквартирования османских пленников. Правда, сегодня трудно сказать вполне определенно, когда именно пленные турки впервые появились в пределах названного города. Однако у нас есть все основания предполагать, что это могло произойти уже в ходе первых Русско-турецких войн 1676–1681 и 1686–1699 гг.

Что же касается более достоверных сведений, то они датируются периодом Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., когда в октябре 1738 г. в Белгород прибыло около 1 000 турецких военнопленных, главным образом янычар, составлявших гарнизон капитулировавшей крепости Перекоп. В виду недостаточной ясности дальнейшего маршрута данной партии, а также невозможности содержать столь значительное число людей в одном месте, пленные были распределены по городам Белгородской губернии. При этом в Корочу прибыл 101 турецкий пленник. Здесь они содержались практически до лета 1739 г., после чего были направлены «в Ригу, Ревель и Нарву для употребления в работы» [1].

К сожалению, никаких конкретных данных об условиях проживания турок в Короче в этот период не сохранилось. Однако, исходя из общих сведений о расквартировании пленных, можно говорить о том, что они содержались в городском остроге наряду с преступниками. Впрочем, при нехватке мест в названном специализированном учреждении пленные вполне могли размещаться и «по квартирам», т.е. в домах городских обывателей. В последнем случае корочанцам приходилось не только подыскивать себе иное жилое помещение, но и обеспечивать турок дровами, свечами, посудой и постельными принадлежностями. Кроме того, городские власти обязаны были выделить людей из числа местных жителей (предпочтительно – отставных солдат) для усиления караула и обхода улиц в ночное время. Обеспечение турок питанием также осуществлялось за счет местных ресурсов. При этом мука, крупа и соль могли либо выдаваться им в натуральном виде, либо заменяться денежной компенсацией, которая составляла в сутки 5–6 коп. для офицеров и 2 коп. для рядовых.

В декабре 1770 г., т.е. уже в ходе следующей Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., в Корочу из Белгорода прибыло для постоянного расквартирования 50 «турецких и арапских пленников», которые оставались в городе вплоть до своей репатриации в 1775 г. [2] Условия их размещения, в целом, мало чем отличались от описанных выше, за исключением того, что практика содержания пленных в колодках к тому времени отошла в прошлое. Кроме того, турки получили право устраиваться на работу к частным лицам и тем самым улучшать свое материальное положение. Так, писательница Н. Кохановская (Н.С. Соханская) вспоминала, что в указанный период ее прадеду, жившему близ Корочи, «пленные турки, по наемной плате, выкопали пруды в Хвощеватом и целое озеро на Бехтеевке для винокуренного завода». Далее Н. Кохановская указывала, что турки питались за счет работодателя и кроме того получали за работу по 2 коп. в день (правда, работникам из числа местного населения выплачивалось по 3 коп.) при стоимости мешка ржаной муки – 6 коп. [3, с. 13].

Следует также иметь в виду, что в 1768–1774 гг. количество пленников в Короче и Корочанском уезде наверняка составляло многим более упомянутых 50 чел., главным образом за счет тех турок, которые в соответствии с практикой тех лет были вывезены российскими офицерами с театра военных действий в свои корочанские поместья. В связи с этим необходимо заметить, что в XVIII в. по окончанию каждой очередной войны с Турцией далеко не все пленные могли быть репатриированы, ибо в соответствии с законодательством тех лет турки, перешедшие в православие, не подлежали возвращению на родину и становились российскими подданными. В частности, известно, что на исходе 1775 г. в Корочанском уезде числилось четверо бывших турецких пленных (двое мужчин и две женщины), крещеных и проживавших в с. Толстое (ныне село Губкинского района Белгородской области) [4].

Кроме того, бывшие пленные турки, принявшие православие, признавались людьми свободными, т.е., не подлежащими закрепощению. Причем российские власти контролировали данный вопрос довольно жестко. Достаточно показательным в этой связи выглядит дело «О крещеном турке Максиме Филиппове, жившем по найму у помещицы Сыромятниковой и у помещика Жевлева», которое Корочанский уездный суд рассматривал в 1777–1782 гг., т.е. на протяжении целых пяти лет, и в которое оказались вовлечены и Белгородский губернатор, и даже Государственная Коллегия иностранных дел (выражаясь современной терминологией – МИД). Суть дела состояла в том, что у бывшего пленного Максима Филиппова, находившегося в разное время «во услужении» у указанных помещиков, пропал паспорт на право свободного жительства в России, и власти усмотрели в этом попытку закрепостить турка. Правда, дело окончилось безрезультатно, ибо помещики перекладывали вину друг на друга, а сам Максим Филиппов ничего по данному вопросу пояснить не сумел [5].

Третье и самое массовое появление турецких военнопленных в Короче относится к периоду Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда в январе 1878 г. в город прибыло полторы сотни военнослужащих противника из числа плененных под Плевной. Характерно, что в 1878 г. из семи уездных центров Курской губернии г. Короча по числу расквартированных в нем турок занимал четвертое место, далеко опережая в этом отношении Обоянь, Старый Оскол и Суджу, но уступая Белгороду, Путивлю и Рыльску.

К сожалению, сведений о пребывании турок в Короче в этот период практически не сохранились, за исключением того, что они размещались казарменным способом в зданиях, принадлежащих городской Управе и на их содержание было израсходовано тогда в общей сложности 905 руб., из которых 471 руб. был выделен непосредственно Корочанской городской Управой, т.е., выражаясь современной терминологией, местным бюджетом [6].

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в краеведческом журнале «Корочанский край». № 7. – Курск: Изд. Корочанск. район. краевед. об-ва, 2012. – С. 34–37.

В качестве еще одного примера можно сослаться на то, что в августе 1915 г. Петроград попытался обменять 30 русских офицеров, находящихся в плену в Турции «на равное число офицеров турецкой армии, взятых нами в плен». И хотя дипломаты США выразили готовность стать посредниками в обмене, в октябре 1915 г. Стамбул отклонил соответствующее предложение как «неприемлемое» [2]. Правда, через несколько месяцев сами турки выступили с практически такой же, но куда более масштабной инициативой: заключить соглашение об обмене равным количеством здоровых офицеров и нижних чинов. Но теперь отказом ответила Россия, считающая, что вчерашние турецкие пленные будут отправлены для дальнейшего прохождения службы на Кавказ и оттоманская армия получит «прекрасный элемент для усиления ее» [3].

Не более успешно развивались и переговоры о персональном обмене пленными. Так, в августе 1916 г. русский летчик штабс-капитан М.А. Шейх-Ашири возбудил ходатайство об обмене его отца, капитана 1 ранга А.М. Шейх-Ашири, находящегося в турецком плену с октября 1914 г. Ходатайство это было поддержано и Наместником на Кавказе, и Главным управлением Генерального штаба (ГУГШ). К маю 1917 г. в Московском военном округе удалось даже подобрать несколько кандидатур пленных турецких офицеров, на которых можно было бы обменять А.М. Шейх-Ашири, но, судя по всему, этот обмен также не состоялся [4].

Несколько более результативным оказался обмен пленными врачами. Так, в феврале 1917 г., после долгих переговоров, сторонам удалось обменять врача минного заградителя Черноморского флота «Прут» В.А. Алешина на его коллегу Гассана Джавид бей бин Мухаррем Касима. В декабре 1917 г., в обмен еще на двух русских врачей, турецкой стороне были переданы врач 17-го артиллерийского дивизиона Абдул Раиф и врач 68-го пехотного полка Ахмед Хаки [5].

Кроме того, в мае 1916 г. ГУГШ приступил к проработке вопроса об обмене с Турцией всеми лицами медико-санитарного персонала. Однако такой обмен изначально затрудняло несоответствие в численности пленных. Если в России к июлю 1916 г. находилось 43 турецких врача, а также 49 фельдшеров и санитаров, то в Турции – лишь 3 русских врача и 15 фельдшеров и санитаров [6]. Такое соотношение позволяло Петрограду настаивать «на принципе обмена равным числом каждой категории медперсонала», тогда как Порта желала бы обменять «двух русских врачей на трех турецких». Тем не менее, к маю 1917 г. стороны достигли соглашения об обмене равным числом фельдшеров и санитаров (по 4 и 11 человек соответственно). Правда, выполнение соглашения по ряду причин затянулось. В частности, 9 турецких санитаров, работавших в лагере военнопленных на о. Нарген и определенных к обмену, убыли из Баку в Петроград только 13 октября 1917 г. Причем в столице эти люди бесцельно находились еще полгода, вплоть до заключения Брестского мира [7].

Отдельного внимания заслуживает обмен инвалидами, под которыми подразумевались «все тяжелораненые и больные, увечья и болезни коих делают их длительно или навсегда неспособными [к] строевой службе, а офицеров и унтер-офицеров также негодными [к] обучению молодых солдат и канцелярской службе» [8]. Переговоры об обмене пленными названной категории были начаты Россией и Турцией не позднее февраля 1916 г. и заняли в общей сложности около года. При этом за указанный период сторонами были решены следующие вопросы:

– Определено, что обмен должен производиться по железной дороге через Швецию; при этом предполагалось, что на территории России инвалиды будут сосредотачиваться в специальных пунктах каждого военного округа, откуда направляться сначала в Москву, а затем в Петроград и далее на родину.

– Утвержден перечень заболеваний, дающих право на реэвакуацию.

– Установлено, что обмену подлежат «все инвалиды, независимо от их числа и от числа предназначенных к обмену другою стороною, когда инвалидность их соответствует признакам принятого перечня болезней».

– Получено принципиальное согласие правительств Австро-Венгрии, Болгарии, Германии и Швеции на обмен инвалидами между Россией и Турцией «при условии, однако, чтобы перевозка этих инвалидов не требовала увеличения числа санитарных поездов, ныне находящихся в движении».

– Порядок и условия обмена получили одобрение со стороны ГУГШ, Наместника на Кавказе, Главного Управления Российского общества Красного Креста и иных заинтересованных органов и учреждений.

– Произведен обмен с Турцией списками инвалидов, подлежащих реэвакуации; при этом российский список в своем окончательном виде включал в себя 459 военнослужащих оттоманской армии, в т.ч. 8 офицеров [9].

Однако несмотря столь обстоятельную подготовку, процесс обмена развивался крайне сложно. Так, в самый разгар переговоров с Портой, в августе 1916 г., ГУГШ потребовал направить всех инвалидов стран Тройственного союза в Москву, где в течение месяца оказалось сосредоточено и до 200 турок. Но уже к 1 ноября 1916 г. выяснилось, что данное распоряжение «не касалось военнопленных, принадлежащих к составу турецкой армии, т.к. обмен инвалидами с Турцией в то время не происходил и до настоящего времени не начинался, а потому и сосредотачивать турецких инвалидов в Москве не было никакого основания» [10]. Поскольку люди эти лишь занимали место в одном из эвакуационных госпиталей, военное ведомство было вынуждено вернуть их в пункты постоянного расквартирования. Но едва османы успели вернуться в свои округа, как в январе 1917 г. их вновь стали сосредоточивать в Москве и Петрограде. И похоже, что опять преждевременно, ибо лишь 14 августа 1917 г. из России на родину убыл первый турецкий инвалид, а более или менее регулярный обмен начался только 26 сентября. Тем не менее, после названной даты процесс этот развивался достаточно интенсивно и к 6 января 1918 г. из России на родину вернулось в общей сложности 278 турецких военнослужащих, признанных инвалидами [11].

Обобщая все изложенное выше мы приходим к выводу, что в период Первой мировой войны обмен военнопленными между Россией и Турцией не получил широкого распространения, главным образом потому, что обе стороны не проявили в этом должной заинтересованности. Более или менее успешным можно считать разве что обмен лицами, не годными к дальнейшей военной службе. Однако и этот процесс развивался со значительными проволочками и, как представляется, остался незавершенным (уверенно можно говорить лишь о том, что из России было репатриировано только 278 инвалидов из 459, т.е. около 60 % от планируемого количества).

Таблица 1. Турецкие генералы, плененные в Плевне 28 ноября 1877 г. [1; 2, с. 220]

Принимая во внимание тот факт, что турки капитулировали после героической борьбы, продолжавшейся без малого пять месяцев, отдельные российские военачальники и, в частности, генерал-лейтенант М.Д. Скобелев, предлагали высшему командованию вернуть оружие «всем вообще офицерам, или, по крайней мере, всем генералам молодецкой армии, оборонявшей Плевну» [3, с. 13]. Судя по всему, такую точку зрения разделял и Главнокомандующий русской армией на Балканах великий князь Николай Николаевич, неоднократно дававший действиям турок под Плевной, и лично действиям Османа-паши, самую высокую оценку [4, с. 27; 5, s. 318–319].

Однако предложение это не получило поддержки у Александра II и  сабля была возвращена («для ношения в плену») одному лишь Осману-паше. Одновременно император предоставил турецкому маршалу право переписки (в т.ч. и телеграфной) со своей семье и с Оттоманском правительством, а также повелел нанять для Османа-паши «приличное помещение» (вместо выплаты квартирных денег) и производить ему «содержание по 2 000 руб. в год» [5, s. 319; 6; 7, s. 268]. Осман-паша не остался в долгу и подарил Николаю Николаевичу единственную, кажется, ценность, которой на тот момент обладал – своего боевого коня, белого «араба», легко раненого 28 ноября вместе с хозяином, но впоследствии много лет «прослужившего» в Офицерской кавалерийской школе в Санкт-Петербурге [2, с. 219–220].

Возвращаясь непосредственно к данным Таблицы 1 считаем необходимым обратить внимание на то, что двое османских военачальников были почти сразу же после пленения переданы союзному румынскому командованию, семеро интернированы в различные губернские центры России (Владимир, Курск, Полтава и Харьков), а еще один, – относительно молодой бригадный генерал Омер-паша, скоропостижно скончался, едва прибыв в Кишинев, и был похоронен здесь со всеми почестями, полагающимися русскому генерал-майору [8, с. 3].

К сожалению, информация о пребывании этих людей в России достаточно скудна, поскольку в плену они, в большинстве своем, вели достаточно замкнутую жизнь, а по возвращению на родину никто из  них, кроме Османа-паши, не оставил мемуаров. Впрочем, последний оказался не слишком многословен и «харьковские страницы» своей жизни явно поспешил скорее перелистать.

Тем не менее, имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют воссоздать условия жизни генералов в России если и не во всех деталях, то уж, по крайней мере, в общих чертах. Так, известно, что сразу же по прибытию в пункт интернирования, паши наносили визиты губернатору, губернскому и уездному воинским начальникам, а иногда и иным влиятельным лицам. Одновременно городская управа предоставляла им на первое время (вернее, на 3 дня), «подобающий чину» номер в одной из городских гостиниц. Причем по прошествии трех суток, отдельные военачальники так и оставались жить в названных помещениях (например, Осман-паша и Тевфик-паша в Харькове). Другие же предпочли арендовать квартиру у городских обывателей, как это сделали в Курске Адиль-паша и Атыф-паша, снявшие две комнаты в маленьком домике на Херсонской улице [9; 10, с. 3].

Как правило, при генерале оставалось от одного до трех турецких нижних чинов, выполнявших роль прислуги. Некоторым исключением в этом отношении можно считать Османа-пашу, вместе с которым в Харьковской гостинице «Бель-Вю» постоянно находилась целая небольшая свита, включая личного врача и несколько адъютантов.

Пашей регулярно навещал т.н. «пристав» – офицер местного батальона, призванный осуществлять контроль за пленными и, по возможности, разрешать возникающие у генералов вопросы. В остальном османские военачальники были предоставлены самим себе.

Хотя российские власти не осуществляли охрану занимаемых генералами помещений, фактов проявления местным населением нелояльности, а тем более – враждебности к этим людям нами не установлено. Правда, пашам не могли не досаждать эпизодические визиты в их жилища городских и окрестных обывателей (от крестьян до представителей интеллигенции). Конечно, большинству россиян хотелось «просто посмотреть» на турецких генералов. Но находилось и немало желающих «поговорить» с ними «за настоящие политические обстоятельства». А поскольку военные власти, полиция и администрация гостиниц, наотрез отказывалась препятствовать подобным визитам, турецким военачальникам приходилось решать данную проблему самостоятельно. Например, маршал Осман-паша организовал у дверей своего гостиничного номера нечто вроде «караула» из находящихся при нем адъютантов и установил для желающих поговорить время приема (ежедневно с 12 час. до 16 час.) [11, с. 2].

Замкнутую жизнь генералов, о которой мы упоминали выше, конечно же, не следует преувеличивать, поскольку они регулярно получали приглашения на различные мероприятия (в частности, благотворительные) и, разумеется, не могли их постоянно игнорировать. К примеру, 15 января 1878 г. Осман-паша принял приглашение посетить дворянское собрание, где проходил маскарад и благотворительная лотерея. 22 января он был на представлении в цирке Братьев Годфруа, а спустя три дня – в Большом драматическом театре. Здесь Осман-паша расписался в книге почетных посетителей, признался в любви к артистам и «заметил, между прочим, что желал бы видеть русскую историческую пьесу, в которой выведены цари». Уже 8 февраля труппа театра ответила на это пожелание пьесой «Князь Серебряный», которая привела маршала в восторг. Причем следует отметить, что за этой «культурной программой» пристально следила не только российская, но и турецкая пресса [12, с. 1; 13, с. 2; 14, s. 2].

Вообще же, газеты, как правило, отзывались о турецких генералах с уважением. Вместе с тем, на их страницах регулярно появлялись и обвинения Османа-паши в воинских преступлениях, сопровождаемые даже требованиями о предании его суду за организацию убийств русских и румынских военнопленных. Правда, никаких доказательств тому представлено так и не было. Тем не менее, маршалу пришлось доказывать свою невиновность и в Бухаресте, и в Кишиневе и в Харькове. Так, 3 февраля 1878 г. он писал в редакцию газеты «Голос»: «В газетах было объявлено, будто бы моими войсками были зарыты в Плевне живыми 150 русских, взятых в плен. Это очевидная ложь. Истина известна многим лицам. Я первый протестую против такой непозволительной жестокости в обращении с пленными» [15, с. 4].

В этих протестах маршала горячо поддерживали его сослуживцы. В частности, майор Ибрагим Эдхем утверждал, что «Осман-паша крайне щепетильно относился к вопросам гуманного отношения к врагу <…>, он требовал, чтобы пленные принимали пищу в том же объеме, как и свои солдаты, чтобы каждая их вещь была учтена и чтобы без ведома пленника никто не смел прикасаться даже к его папиросам» [16, s. 75]. Сказанное, в целом, подтверждают и те, кто непосредственно был в плену у Османа-паши. Например, один из русских солдат вспоминал в этой связи: «каждый день давали по хлебцу, чрез два дня в третий по куску говядины, через день по пригоршне круп, да раза два в неделю соли, да масла в кашицу, ну да и на том спасибо, что сами ели, то и нам отпускали (Курсив наш – В.П., О.Т.). <…> чтобы грубость какую оказать, или обиду учинить – ни Боже мой; работу одну исполняли – это свое помещение чистили; ну да без этого невозможно, везде один порядок должно соблюдать. Скучновато все казалось, потому чувствуешь свое стеснение, а то ничего бы. Дней чрез 15 пришел офицер «бим-баша», по нашему капитан или полковник («майор» – В.П., О.Т.), выстроил нас и деньгами обделять начал <…> получка была по 2 рубля с четвертаком на брата» [17, с. 13–14].