В период XVII – начала XX вв. противоборство России и Турции неоднократно перерастало в полномасштабные вооруженные конфликты, каждый из которых неизбежно сопровождался интернированием во внутренние регионы нашей страны более или менее значительного числа турецких военнопленных.

Указанный процесс во многом затронул и один из старейших населенных пунктов Белгородчины – город Корочу, который в силу своего географического положения и ряда других факторов трижды в своей истории выступал местом расквартирования османских пленников. Правда, сегодня трудно сказать вполне определенно, когда именно пленные турки впервые появились в пределах названного города. Однако у нас есть все основания предполагать, что это могло произойти уже в ходе первых Русско-турецких войн 1676–1681 и 1686–1699 гг.

Что же касается более достоверных сведений, то они датируются периодом Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., когда в октябре 1738 г. в Белгород прибыло около 1 000 турецких военнопленных, главным образом янычар, составлявших гарнизон капитулировавшей крепости Перекоп. В виду недостаточной ясности дальнейшего маршрута данной партии, а также невозможности содержать столь значительное число людей в одном месте, пленные были распределены по городам Белгородской губернии. При этом в Корочу прибыл 101 турецкий пленник. Здесь они содержались практически до лета 1739 г., после чего были направлены «в Ригу, Ревель и Нарву для употребления в работы» [1].

К сожалению, никаких конкретных данных об условиях проживания турок в Короче в этот период не сохранилось. Однако, исходя из общих сведений о расквартировании пленных, можно говорить о том, что они содержались в городском остроге наряду с преступниками. Впрочем, при нехватке мест в названном специализированном учреждении пленные вполне могли размещаться и «по квартирам», т.е. в домах городских обывателей. В последнем случае корочанцам приходилось не только подыскивать себе иное жилое помещение, но и обеспечивать турок дровами, свечами, посудой и постельными принадлежностями. Кроме того, городские власти обязаны были выделить людей из числа местных жителей (предпочтительно – отставных солдат) для усиления караула и обхода улиц в ночное время. Обеспечение турок питанием также осуществлялось за счет местных ресурсов. При этом мука, крупа и соль могли либо выдаваться им в натуральном виде, либо заменяться денежной компенсацией, которая составляла в сутки 5–6 коп. для офицеров и 2 коп. для рядовых.

В декабре 1770 г., т.е. уже в ходе следующей Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., в Корочу из Белгорода прибыло для постоянного расквартирования 50 «турецких и арапских пленников», которые оставались в городе вплоть до своей репатриации в 1775 г. [2] Условия их размещения, в целом, мало чем отличались от описанных выше, за исключением того, что практика содержания пленных в колодках к тому времени отошла в прошлое. Кроме того, турки получили право устраиваться на работу к частным лицам и тем самым улучшать свое материальное положение. Так, писательница Н. Кохановская (Н.С. Соханская) вспоминала, что в указанный период ее прадеду, жившему близ Корочи, «пленные турки, по наемной плате, выкопали пруды в Хвощеватом и целое озеро на Бехтеевке для винокуренного завода». Далее Н. Кохановская указывала, что турки питались за счет работодателя и кроме того получали за работу по 2 коп. в день (правда, работникам из числа местного населения выплачивалось по 3 коп.) при стоимости мешка ржаной муки – 6 коп. [3, с. 13].

Следует также иметь в виду, что в 1768–1774 гг. количество пленников в Короче и Корочанском уезде наверняка составляло многим более упомянутых 50 чел., главным образом за счет тех турок, которые в соответствии с практикой тех лет были вывезены российскими офицерами с театра военных действий в свои корочанские поместья. В связи с этим необходимо заметить, что в XVIII в. по окончанию каждой очередной войны с Турцией далеко не все пленные могли быть репатриированы, ибо в соответствии с законодательством тех лет турки, перешедшие в православие, не подлежали возвращению на родину и становились российскими подданными. В частности, известно, что на исходе 1775 г. в Корочанском уезде числилось четверо бывших турецких пленных (двое мужчин и две женщины), крещеных и проживавших в с. Толстое (ныне село Губкинского района Белгородской области) [4].

Кроме того, бывшие пленные турки, принявшие православие, признавались людьми свободными, т.е., не подлежащими закрепощению. Причем российские власти контролировали данный вопрос довольно жестко. Достаточно показательным в этой связи выглядит дело «О крещеном турке Максиме Филиппове, жившем по найму у помещицы Сыромятниковой и у помещика Жевлева», которое Корочанский уездный суд рассматривал в 1777–1782 гг., т.е. на протяжении целых пяти лет, и в которое оказались вовлечены и Белгородский губернатор, и даже Государственная Коллегия иностранных дел (выражаясь современной терминологией – МИД). Суть дела состояла в том, что у бывшего пленного Максима Филиппова, находившегося в разное время «во услужении» у указанных помещиков, пропал паспорт на право свободного жительства в России, и власти усмотрели в этом попытку закрепостить турка. Правда, дело окончилось безрезультатно, ибо помещики перекладывали вину друг на друга, а сам Максим Филиппов ничего по данному вопросу пояснить не сумел [5].

Третье и самое массовое появление турецких военнопленных в Короче относится к периоду Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда в январе 1878 г. в город прибыло полторы сотни военнослужащих противника из числа плененных под Плевной. Характерно, что в 1878 г. из семи уездных центров Курской губернии г. Короча по числу расквартированных в нем турок занимал четвертое место, далеко опережая в этом отношении Обоянь, Старый Оскол и Суджу, но уступая Белгороду, Путивлю и Рыльску.

К сожалению, сведений о пребывании турок в Короче в этот период практически не сохранились, за исключением того, что они размещались казарменным способом в зданиях, принадлежащих городской Управе и на их содержание было израсходовано тогда в общей сложности 905 руб., из которых 471 руб. был выделен непосредственно Корочанской городской Управой, т.е., выражаясь современной терминологией, местным бюджетом [6].

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в краеведческом журнале «Корочанский край». № 7. – Курск: Изд. Корочанск. район. краевед. об-ва, 2012. – С. 34–37.

В качестве еще одного примера можно сослаться на то, что в августе 1915 г. Петроград попытался обменять 30 русских офицеров, находящихся в плену в Турции «на равное число офицеров турецкой армии, взятых нами в плен». И хотя дипломаты США выразили готовность стать посредниками в обмене, в октябре 1915 г. Стамбул отклонил соответствующее предложение как «неприемлемое» [2]. Правда, через несколько месяцев сами турки выступили с практически такой же, но куда более масштабной инициативой: заключить соглашение об обмене равным количеством здоровых офицеров и нижних чинов. Но теперь отказом ответила Россия, считающая, что вчерашние турецкие пленные будут отправлены для дальнейшего прохождения службы на Кавказ и оттоманская армия получит «прекрасный элемент для усиления ее» [3].

Не более успешно развивались и переговоры о персональном обмене пленными. Так, в августе 1916 г. русский летчик штабс-капитан М.А. Шейх-Ашири возбудил ходатайство об обмене его отца, капитана 1 ранга А.М. Шейх-Ашири, находящегося в турецком плену с октября 1914 г. Ходатайство это было поддержано и Наместником на Кавказе, и Главным управлением Генерального штаба (ГУГШ). К маю 1917 г. в Московском военном округе удалось даже подобрать несколько кандидатур пленных турецких офицеров, на которых можно было бы обменять А.М. Шейх-Ашири, но, судя по всему, этот обмен также не состоялся [4].

Несколько более результативным оказался обмен пленными врачами. Так, в феврале 1917 г., после долгих переговоров, сторонам удалось обменять врача минного заградителя Черноморского флота «Прут» В.А. Алешина на его коллегу Гассана Джавид бей бин Мухаррем Касима. В декабре 1917 г., в обмен еще на двух русских врачей, турецкой стороне были переданы врач 17-го артиллерийского дивизиона Абдул Раиф и врач 68-го пехотного полка Ахмед Хаки [5].

Кроме того, в мае 1916 г. ГУГШ приступил к проработке вопроса об обмене с Турцией всеми лицами медико-санитарного персонала. Однако такой обмен изначально затрудняло несоответствие в численности пленных. Если в России к июлю 1916 г. находилось 43 турецких врача, а также 49 фельдшеров и санитаров, то в Турции – лишь 3 русских врача и 15 фельдшеров и санитаров [6]. Такое соотношение позволяло Петрограду настаивать «на принципе обмена равным числом каждой категории медперсонала», тогда как Порта желала бы обменять «двух русских врачей на трех турецких». Тем не менее, к маю 1917 г. стороны достигли соглашения об обмене равным числом фельдшеров и санитаров (по 4 и 11 человек соответственно). Правда, выполнение соглашения по ряду причин затянулось. В частности, 9 турецких санитаров, работавших в лагере военнопленных на о. Нарген и определенных к обмену, убыли из Баку в Петроград только 13 октября 1917 г. Причем в столице эти люди бесцельно находились еще полгода, вплоть до заключения Брестского мира [7].

Отдельного внимания заслуживает обмен инвалидами, под которыми подразумевались «все тяжелораненые и больные, увечья и болезни коих делают их длительно или навсегда неспособными [к] строевой службе, а офицеров и унтер-офицеров также негодными [к] обучению молодых солдат и канцелярской службе» [8]. Переговоры об обмене пленными названной категории были начаты Россией и Турцией не позднее февраля 1916 г. и заняли в общей сложности около года. При этом за указанный период сторонами были решены следующие вопросы:

– Определено, что обмен должен производиться по железной дороге через Швецию; при этом предполагалось, что на территории России инвалиды будут сосредотачиваться в специальных пунктах каждого военного округа, откуда направляться сначала в Москву, а затем в Петроград и далее на родину.

– Утвержден перечень заболеваний, дающих право на реэвакуацию.

– Установлено, что обмену подлежат «все инвалиды, независимо от их числа и от числа предназначенных к обмену другою стороною, когда инвалидность их соответствует признакам принятого перечня болезней».

– Получено принципиальное согласие правительств Австро-Венгрии, Болгарии, Германии и Швеции на обмен инвалидами между Россией и Турцией «при условии, однако, чтобы перевозка этих инвалидов не требовала увеличения числа санитарных поездов, ныне находящихся в движении».

– Порядок и условия обмена получили одобрение со стороны ГУГШ, Наместника на Кавказе, Главного Управления Российского общества Красного Креста и иных заинтересованных органов и учреждений.

– Произведен обмен с Турцией списками инвалидов, подлежащих реэвакуации; при этом российский список в своем окончательном виде включал в себя 459 военнослужащих оттоманской армии, в т.ч. 8 офицеров [9].

Однако несмотря столь обстоятельную подготовку, процесс обмена развивался крайне сложно. Так, в самый разгар переговоров с Портой, в августе 1916 г., ГУГШ потребовал направить всех инвалидов стран Тройственного союза в Москву, где в течение месяца оказалось сосредоточено и до 200 турок. Но уже к 1 ноября 1916 г. выяснилось, что данное распоряжение «не касалось военнопленных, принадлежащих к составу турецкой армии, т.к. обмен инвалидами с Турцией в то время не происходил и до настоящего времени не начинался, а потому и сосредотачивать турецких инвалидов в Москве не было никакого основания» [10]. Поскольку люди эти лишь занимали место в одном из эвакуационных госпиталей, военное ведомство было вынуждено вернуть их в пункты постоянного расквартирования. Но едва османы успели вернуться в свои округа, как в январе 1917 г. их вновь стали сосредоточивать в Москве и Петрограде. И похоже, что опять преждевременно, ибо лишь 14 августа 1917 г. из России на родину убыл первый турецкий инвалид, а более или менее регулярный обмен начался только 26 сентября. Тем не менее, после названной даты процесс этот развивался достаточно интенсивно и к 6 января 1918 г. из России на родину вернулось в общей сложности 278 турецких военнослужащих, признанных инвалидами [11].

Обобщая все изложенное выше мы приходим к выводу, что в период Первой мировой войны обмен военнопленными между Россией и Турцией не получил широкого распространения, главным образом потому, что обе стороны не проявили в этом должной заинтересованности. Более или менее успешным можно считать разве что обмен лицами, не годными к дальнейшей военной службе. Однако и этот процесс развивался со значительными проволочками и, как представляется, остался незавершенным (уверенно можно говорить лишь о том, что из России было репатриировано только 278 инвалидов из 459, т.е. около 60 % от планируемого количества).

Таблица 1. Турецкие генералы, плененные в Плевне 28 ноября 1877 г. [1; 2, с. 220]

Принимая во внимание тот факт, что турки капитулировали после героической борьбы, продолжавшейся без малого пять месяцев, отдельные российские военачальники и, в частности, генерал-лейтенант М.Д. Скобелев, предлагали высшему командованию вернуть оружие «всем вообще офицерам, или, по крайней мере, всем генералам молодецкой армии, оборонявшей Плевну» [3, с. 13]. Судя по всему, такую точку зрения разделял и Главнокомандующий русской армией на Балканах великий князь Николай Николаевич, неоднократно дававший действиям турок под Плевной, и лично действиям Османа-паши, самую высокую оценку [4, с. 27; 5, s. 318–319].

Однако предложение это не получило поддержки у Александра II и  сабля была возвращена («для ношения в плену») одному лишь Осману-паше. Одновременно император предоставил турецкому маршалу право переписки (в т.ч. и телеграфной) со своей семье и с Оттоманском правительством, а также повелел нанять для Османа-паши «приличное помещение» (вместо выплаты квартирных денег) и производить ему «содержание по 2 000 руб. в год» [5, s. 319; 6; 7, s. 268]. Осман-паша не остался в долгу и подарил Николаю Николаевичу единственную, кажется, ценность, которой на тот момент обладал – своего боевого коня, белого «араба», легко раненого 28 ноября вместе с хозяином, но впоследствии много лет «прослужившего» в Офицерской кавалерийской школе в Санкт-Петербурге [2, с. 219–220].

Возвращаясь непосредственно к данным Таблицы 1 считаем необходимым обратить внимание на то, что двое османских военачальников были почти сразу же после пленения переданы союзному румынскому командованию, семеро интернированы в различные губернские центры России (Владимир, Курск, Полтава и Харьков), а еще один, – относительно молодой бригадный генерал Омер-паша, скоропостижно скончался, едва прибыв в Кишинев, и был похоронен здесь со всеми почестями, полагающимися русскому генерал-майору [8, с. 3].

К сожалению, информация о пребывании этих людей в России достаточно скудна, поскольку в плену они, в большинстве своем, вели достаточно замкнутую жизнь, а по возвращению на родину никто из  них, кроме Османа-паши, не оставил мемуаров. Впрочем, последний оказался не слишком многословен и «харьковские страницы» своей жизни явно поспешил скорее перелистать.

Тем не менее, имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют воссоздать условия жизни генералов в России если и не во всех деталях, то уж, по крайней мере, в общих чертах. Так, известно, что сразу же по прибытию в пункт интернирования, паши наносили визиты губернатору, губернскому и уездному воинским начальникам, а иногда и иным влиятельным лицам. Одновременно городская управа предоставляла им на первое время (вернее, на 3 дня), «подобающий чину» номер в одной из городских гостиниц. Причем по прошествии трех суток, отдельные военачальники так и оставались жить в названных помещениях (например, Осман-паша и Тевфик-паша в Харькове). Другие же предпочли арендовать квартиру у городских обывателей, как это сделали в Курске Адиль-паша и Атыф-паша, снявшие две комнаты в маленьком домике на Херсонской улице [9; 10, с. 3].

Как правило, при генерале оставалось от одного до трех турецких нижних чинов, выполнявших роль прислуги. Некоторым исключением в этом отношении можно считать Османа-пашу, вместе с которым в Харьковской гостинице «Бель-Вю» постоянно находилась целая небольшая свита, включая личного врача и несколько адъютантов.

Пашей регулярно навещал т.н. «пристав» – офицер местного батальона, призванный осуществлять контроль за пленными и, по возможности, разрешать возникающие у генералов вопросы. В остальном османские военачальники были предоставлены самим себе.

Хотя российские власти не осуществляли охрану занимаемых генералами помещений, фактов проявления местным населением нелояльности, а тем более – враждебности к этим людям нами не установлено. Правда, пашам не могли не досаждать эпизодические визиты в их жилища городских и окрестных обывателей (от крестьян до представителей интеллигенции). Конечно, большинству россиян хотелось «просто посмотреть» на турецких генералов. Но находилось и немало желающих «поговорить» с ними «за настоящие политические обстоятельства». А поскольку военные власти, полиция и администрация гостиниц, наотрез отказывалась препятствовать подобным визитам, турецким военачальникам приходилось решать данную проблему самостоятельно. Например, маршал Осман-паша организовал у дверей своего гостиничного номера нечто вроде «караула» из находящихся при нем адъютантов и установил для желающих поговорить время приема (ежедневно с 12 час. до 16 час.) [11, с. 2].

Замкнутую жизнь генералов, о которой мы упоминали выше, конечно же, не следует преувеличивать, поскольку они регулярно получали приглашения на различные мероприятия (в частности, благотворительные) и, разумеется, не могли их постоянно игнорировать. К примеру, 15 января 1878 г. Осман-паша принял приглашение посетить дворянское собрание, где проходил маскарад и благотворительная лотерея. 22 января он был на представлении в цирке Братьев Годфруа, а спустя три дня – в Большом драматическом театре. Здесь Осман-паша расписался в книге почетных посетителей, признался в любви к артистам и «заметил, между прочим, что желал бы видеть русскую историческую пьесу, в которой выведены цари». Уже 8 февраля труппа театра ответила на это пожелание пьесой «Князь Серебряный», которая привела маршала в восторг. Причем следует отметить, что за этой «культурной программой» пристально следила не только российская, но и турецкая пресса [12, с. 1; 13, с. 2; 14, s. 2].

Вообще же, газеты, как правило, отзывались о турецких генералах с уважением. Вместе с тем, на их страницах регулярно появлялись и обвинения Османа-паши в воинских преступлениях, сопровождаемые даже требованиями о предании его суду за организацию убийств русских и румынских военнопленных. Правда, никаких доказательств тому представлено так и не было. Тем не менее, маршалу пришлось доказывать свою невиновность и в Бухаресте, и в Кишиневе и в Харькове. Так, 3 февраля 1878 г. он писал в редакцию газеты «Голос»: «В газетах было объявлено, будто бы моими войсками были зарыты в Плевне живыми 150 русских, взятых в плен. Это очевидная ложь. Истина известна многим лицам. Я первый протестую против такой непозволительной жестокости в обращении с пленными» [15, с. 4].

В этих протестах маршала горячо поддерживали его сослуживцы. В частности, майор Ибрагим Эдхем утверждал, что «Осман-паша крайне щепетильно относился к вопросам гуманного отношения к врагу <…>, он требовал, чтобы пленные принимали пищу в том же объеме, как и свои солдаты, чтобы каждая их вещь была учтена и чтобы без ведома пленника никто не смел прикасаться даже к его папиросам» [16, s. 75]. Сказанное, в целом, подтверждают и те, кто непосредственно был в плену у Османа-паши. Например, один из русских солдат вспоминал в этой связи: «каждый день давали по хлебцу, чрез два дня в третий по куску говядины, через день по пригоршне круп, да раза два в неделю соли, да масла в кашицу, ну да и на том спасибо, что сами ели, то и нам отпускали (Курсив наш – В.П., О.Т.). <…> чтобы грубость какую оказать, или обиду учинить – ни Боже мой; работу одну исполняли – это свое помещение чистили; ну да без этого невозможно, везде один порядок должно соблюдать. Скучновато все казалось, потому чувствуешь свое стеснение, а то ничего бы. Дней чрез 15 пришел офицер «бим-баша», по нашему капитан или полковник («майор» – В.П., О.Т.), выстроил нас и деньгами обделять начал <…> получка была по 2 рубля с четвертаком на брата» [17, с. 13–14].