Правда, еще в самом начале военных действий Петербург официально заявлял о том, что требование данного международного соглашения он обязуется выполнять лишь «под условием соблюдения взаимности со стороны неприятеля» [2, с. 1]. Однако, по тем сведениям, которыми мы располагаем, приведенная оговорка не имела никаких последствий, ибо российская сторона если и допускала отступления от норм Конвенции, то происходило это не в силу действий противника, а по совершенно иным причинам.

Переходя к более детальному анализу как содержания самого рассматриваемого договора, так и особенностей его реализации, считаем необходимым, в контексте исследуемой темы, обратить внимание на следующее:

1. По смыслу требований ст.ст. 1–4 Конвенции личный состав медико-санитарного учреждения воюющей стороны не подлежал военному плену. Оказавшись во власти неприятеля, он был вправе либо продолжить исполнение своих функциональных обязанностей, либо беспрепятственно переместиться на территорию, контролируемую собственными вооруженными силами.

Нельзя не отметить, что применение российским командованием названных норм не отличалось последовательностью, что позволяет выделить в этом процессе три следующие стадии:

а) Первая простиралась с апреля по октябрь 1877 г. и была отмечена явным стремлением к неукоснительному исполнению положений ст.ст. 1–4 Конвенции.

б) Вторая стадия охватывала период с ноября до середины декабря 1877 г., когда, в связи с массовым пленением военнослужащих противника (в Карсе и Плевне) и нехваткой собственного медицинского персонала, командованием, особенно на Балканском театре военных действий, были предприняты попытки временно воспрепятствовать турецким врачам покидать районы скопления больных и раненых пленных, и даже принудить врачей к исполнению своего профессионального и нравственного долга (Здесь необходимо иметь в виду, что в 1877–1878 гг. врачебный корпус оттоманской армии в значительной степени состоял из вольнонаемных подданных Австро-Венгрии, Великобритании, Германии, Греции, Швейцарии и других государств).

в) Третья стадия относилась к заключительному периоду боевых действий (середина декабря 1877 г. – январь 1878 г.), когда российские власти, убедившись в низкой эффективности принуждения, пошли по пути установления медикам противника окладов равных тем, которые они получали на службе Османской империи (к слову, довольно высоких). Мера эта оказалась наиболее продуктивной и позволила эпизодически привлекать к лечению больных и раненых пленных тех врачей, которые намеревались вернуться под юрисдикцию Турции. [3, Т. 62. с. 349–350, 459–460; Т. 64. Ч. 1. с. 182; Т. 86. с. 118, 120; 4, Т. 1. с. 204; 5, с. 99].

2. Согласно ч. 1 ст. 6 Конвенции, медицинская помощь нуждающимся в ней неприятельским пленным должна была предоставляться наравне с собственными военнослужащими.

Приведенное положение в полной мере реализовывалось в дальнем тылу армий, а, отчасти, и в ближнем, особенно в периоды затишья и при относительно незначительном числе раненых, доставляемых на перевязочные пункты. Однако в условиях массового поступления таковых, медицинская помощь османам, как правило, оказывалась лишь после того, как ее получали все «собственные военнослужащие». Явление это предопределяло повышенный уровень смертности пленных, главным образом, вследствие кровопотери и сепсиса. Детерминировалось же оно как национальными чувствами медицинского персонала, так и его стремлением избежать возможной негативной реакции раненых соотечественников на «преждевременное и неуместное внимание» к туркам.[6, с. 8; 7, с. 5; 8. с. 303; 9, с. 11; 10, с. 158; 11, с. 76].

3. По соглашению между воюющими, раненые противника могут быть переданы последнему немедленно после сражения (ч. 2 ст. 6 Конвенции).

Данная норма регулярно применялась русскими и османами в ходе частных перемирий, заключаемых в целях выноса с «ничейной земли» убитых и раненых. При этом раненые одной стороны, обнаруживаемые санитарами другой, сразу же передавались за демаркационную линию и пленными, разумеется, не считались.

4. Больные и раненые военнопленные, признанные по выздоровлению негодными к военной службе, должны быть возвращены на родину еще до окончания войны. Тот же порядок репатриации может быть применен и к лицам, признанным годными к службе, при условии дачи ими обязательства о неучастии в дальнейших военных действиях (ч.ч. 3 и 4 ст. 6 Конвенции).

Освобождение пленных на основаниях, изложенных выше, эпизодически практиковалось российской стороной непосредственно на театрах войны (но не во внутренних регионах страны). Самое масштабное из них относится к ноябрю 1877 г., когда противнику было возвращено одновременно до 3 250 военнослужащих, плененных при взятии крепости Карс [4, Т. 3. с. 119; Т. 7. с. 586].

Правда, в ходе этого мероприятия, штаб Кавказской армии допустил ряд нарушений как ст. 6 Конвенции, так и сопряженных с ней норм обычного права, а именно:

– репатриация проводилась без согласования с турецкой стороной и даже без уведомления последней;

– состояние здоровья большинства возвращаемых вряд ли позволяло считать их до конца выздоровевшими, поскольку освобождались они, главным образом, с целью сокращения числа пациентов в лечебных учреждениях крепости;

– пленным выдали по 1,5 руб. на приобретение продуктов питания в пути (из расчета по 15 коп. в сутки), но не предоставили им ни зимнего обмундирования, ни  транспортных средств, ни медицинского сопровождения.

Все это вылилось в массовую гибель репатриантов, подлинные масштабы которой остались не вполне ясны. Так, В.И. Гиппиус считал, что на аванпосты оттоманской армии близ крепости Эрзерум вышли тогда лишь «очень немногие» [12, с. 525]. Согласно телеграмме специального корреспондента «Таймс» от 11 (23) декабря 1877 г., количество этих «немногих» не превысило 300 человек [13, p. 5]. Однако по смыслу ноты МИД Турции от 12 (24) декабря 1877 г., из Карса в Эрзерум к тому времени прибыло до 1 000 освобожденных из плена турецких военнослужащих [14, p. 5].

Обобщая все изложенное выше мы приходим к выводу, что в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. положения Женевской конвенции от 10 (22) августа 1864 г., в части касающейся военнопленных противника, реализовывались российской стороной не в полной мере и с определенными отступлениями от требований отдельных норм. Основные причины тому мы видим в:

– недостаточной организации исполнения управленческих решений;

– нехватке медицинского персонала на передовых перевязочных пунктах;

– стремлении смягчить последствия очевидных ошибок самого законодателя (подтверждением сказанному служит хотя бы то, что право врачей противника фактически бросать своих больных и раненых было существенно ограничено уже в т.н. «Второй Женевской конвенции» от 23 июня (6 июля) 1906 г.).