Мы не ставим здесь цели обстоятельного и развернутого теоретического описания феномена сознания – решение этой сложной и дискуссионной проблемы во всей ее масштабности не входит в наши задачи. Для нас сейчас важно очертить основные смысловые контуры содержания, которое мы подразумеваем, оперируя понятием «сознание», до сих пор лишенным завершенных и точных дефиниций. Говоря о сознании, мы имеем в виду это понятие в широком смысле слова, подразумевая, что оно относится не только к собственно ментальным  планам человеческой психики, но и ко всей области психического отражения, охватывая чувственно-эмоциональные, подсознательные, интуитивные и пр. формы сознавания реальности. Употребление терминов «развитие» и «эволюция» предполагает в нашем контексте их разграничение. С понятием   «эволюция»  связывается представление о непрерывном линейном совершенствовании,  последовательном улучшении качества чего-либо – в данном случае, сознания, начинающего свой путь в условной точке «А» и движущегося или к некоей точке «В», или к некоей абстрактной бесконечности (цели эти столь же условны – до тех пор, пока в реальном смысловом отношении ни с чем не идентифицированы). Термином «развитие» мы обозначили иной семантический комплекс, описывающий иную топологию движения. Значение этого слова в нашем контексте предполагает не просто линейное движение сознания как некоторой изначальной элементарной данности к обогащению своего содержания путем расширения контактов с внешним миром, а собственное качественное его самораскрытие – рас-кручивание, раз-ворачивание собственных внутренних потенций, разматывание клубка своих возможностей. Момент превращения свернутой  спирали в спираль развернутую может служить своеобразным паттерном этого процесса.

Сознание человека изначально есть совершенное, полноценное и самодостаточное, однако все это дано ему in potencia – настолько, насколько оно реализовало заложенную в нем способность к самоосознанию, то есть, к актуализации собственных возможностей – многоаспектных и онтологически укорененных. Таким образом, развитие и совершенствование сознания предполагает актуализацию заложенных в нем изначально «внутренних возможностей» (В. А. Зарецкий), инкарнацию ноуменально заданных человеку первосмыслов и первообразов в феноменально данном ему бытии. Более того, сознание по своей природе и есть чистая возможность, potencia как таковая, поэтому любой акт о-сознания есть актуализация возможного в действительном. Можно сказать, что для сознания, с точки зрения его внутренней природы, все возможное – действительно, все действительное – возможно.

Подобный подход мы встречаем и в работах выдающегося философа ХХ века М. К. Мамардашвили. Напомним одно из определений, данных исследователем: «сознание есть возможность большего сознания»[1] [Мамардашвили, 1992, с. 84]. Мы вынуждены не согласиться с другой его формулировкой (цитируемой здесь по статье Ю. А. Шрейдера): «сознание есть акт осознания» [Шрейдер, 1988, с. 50]. Определение было бы верным, если бы мы понимали сознание в  тех пределах, в которых ограничивает его содержание европейская философская традиция Нового времени, противопоставляющая человека как носителя сознания всему, что его лишено. Однако существуют и иные пути интерпретации  термина «сознание», значительно расширяющие его смысл и основывающиеся на дифференциации форм и способов сознавания реальности в  зависимости от степени «сознательности» субъекта: известно, что в структуре человеческой психики выделяются в качестве особых сфер бессознательное, подсознание, сознание, сверхсознание.  С этой точки зрения в рамках понятия «сознание» мы можем говорить о разных его градациях как о различных энерго-информационных модусах бытия, присущих разным субъектам сознания; в этом смысле можно говорить и о «сознании» объектов, называемых «неодушевленными» и традиционно считающихся лишенными субъектности: «сознание стола» или  минерала тоже есть некая элементарная форма  «сознавания» реальности. В человеческом существе эти ступени сложности сознавания действительности представлены одновременно; «акт осознания» в этой понятийно-смысловой парадигме будет пониматься как момент прорыва, перехода, скачка от одного уровня сознавания  к другому, более сложному – имеющему  большее поле возможностей. Само же сознание и есть поле возможностей энерго-информационного обмена субъекта сознания с миром, а главное – возможность расширения этих возможностей в актах осознания.

Итак, сознание есть возможность осознания. Способность к осознанию часто идентифицируется со способностью к рефлексии[2] (и наоборот); на самом деле, рефлексия – один из механизмов осознания, предполагающий не просто отражение реальности в сознании человека, но «отражение отражения», «понимание понимания», «сознание о сознании». Не только в речевом обиходе, но нередко и в  научном дискурсе «рефлексия» и «осознание» становятся понятиями взаимозаменяемыми, что вполне объяснимо: рефлексия как наиболее доступная и свойственная современному  типу ментальности форма осознания отождествляется с  самим актом осознания. Между тем, он может осуществляться и иными путями, например, через катарсис, эмпатию, инициацию, покаяние – как особые акты метанойи – «умоперемены», качественно трансформирующие природу и содержание сознания; он может быть осуществлен как «инсайт», как «озарение», «просветление», «откровение», не имеющие в качестве своей причины впереди себя никакой выраженной цепочки рефлексийных актов. По-видимому, в истории развития сознания рефлексия – один из наиболее поздних (не только в хронологическом, но в смысловом плане) механизмов этого развития. Об этом свидетельствует и тот факт, что более всего пронизано внутренней рефлексийностью (энергиями рефлексии) пространство самой молодой из современных культур – культуры европейской; не случайно поэтому так отличается аксиологическая школа европейского  сознания от ценностных доминант в культурах Китая, Японии, Индии и вообще более древних культур Востока в целом. Еще одним подтверждением того, что рефлексия как этап в становлении сознания (имеется в виду и индивидуального, и коллективного, онтогенез и филогенез) – явление сравнительно позднее, служит то, что осознание самого феномена рефлексии («рефлексия рефлексии») родилось в ноосфере (ментальном пространстве) европейской цивилизации тоже не так давно и насчитывает не многим более двух столетий, хотя  корни и  источники самой рефлексии уходят в  недра античности.

Художественное сознание, воплощаемое в искусстве, в отличие от научного, повседневно-бытового и т.д., оказывается в наибольшей степени гомоморфно природе, структуре, генезису человеческого сознания как такового. Во-первых, модальность художественного сознания, определяющая отношения между сферами возможного и действительного, идентична модальной природе человеческого сознания. Еще Аристотель, дифференцируя искусство и науку с точки зрения их внутренней сущности, писал, что наука («история») говорит о действительном, а поэзия (искусство) о возможном; смысл искусства, по Аристотелю, в обнаружении (= осознании) диалектических отношений возможного и действительного [Аристотель, 1957, с. 67-70].

Во-вторых, художественное сознание репрезентативно и в отношении основных закономерностей генезиса человеческого сознания в целом, о которых уже шла выше речь. Прогресс в искусстве – вещь чрезвычайно сомнительная, если понимать его в смысле эволюции, и вполне закономерная   в смысле его развития. Так, до сих пор, пожалуй, ни одному художнику не удалось передать энергию движения, запечатленную в наскальных рисунках. Магическая сила этих рисунков есть энергия запечатлевшего их духа – совершенно иного, отличного от современного, типа сознания, не разъятого и не отягощенного  рефлексией. Архаическая наскальная живопись мобилизовала и реализовала одни возможности человеческого сознания, раскрытые к творчеству, человеческого сознания, искусство иных времен открывает и реализует иные интенциональные импульсы, не всегда перекрывающие творческий потенциал предшествующих форм.

В-третьих, если говорить не только о художественном сознании вообще, но о той его форме, которая порождается и живет в искусстве слова, мы  найдем ее гомоморфность и самой многоуровневой структуре сознания. Уровню бессознательного в художественном тексте соответствует тот план смыслопорождения, который связан с семиотикой, поэтикой и эстетикой самых первичных элементов и структур текста. На этом уровне, к  примеру, живут процессы изначальной непреднамеренной семантизации и эстетизации звука, графики, актуализации первичного семантического ядра слова и т.п., а также весь тот жизненный, словесный, эстетический материал, который воспринимается и оценивается «по умолчанию» как нечто первично заданное и универсальное. Уровню подсознания можно считать эквивалентным план подтекста, исследованиями которого всегда активно занималось литературоведение. Собственно текст с его возможностями образотворчества и смыслопорождения оказывается равномасштабным уровню сознания; сверхсознание же представлено в экзегетике текста метатекстуальным планом его понимания, способным к интеграции всех уровней в единое целое.

Вернемся к мысли о нелинейном характере развития сознания. Еще в архаическом мифе задана уже вся полнота смыслов, доступных сознанию человека, и вся последующая история искусства есть осознание, т.е. обнаружение, разворачивание, переживание, моделирование либо обыгрывание этих смыслов в процессах культурно-исторического бытия и его становления. Художественное сознание рефлексийно по своей природе (структурно, генетически, функционально), ибо именно рефлексия и порождаемые ею законы мышления являются  одним из главных механизмов акта осознания как в живой реальности, так и в искусстве.

Искусство занимается о-сознанием, т.е. актуализацией, тех первосмыслов, которые мифологическому мироощущению даны имманентно и бессознательно; оно есть образная экспликация уже существующих первообразов. Однако если эти первообразы-архетипы существуют в «нульмерном», «свернутом» пространстве замкнутого мифологического универсума, то их последующие художественные инкарнации требуют многомерного пространства, причем количество измерений этого вновь рожденного (из мифа) континуума стремится приблизиться к тому реальному пространственно-временному миру, который дан человеку в его бытии. Опыт исследования рефлексийных структур, генерирующих процессы смыслопорождения и образотворчества в системе художественного текста (на примере поэтик Чехова, Достоевского, Пастернака и др.) приводит к выводу, что в четырехмерном пространстве-времени четвертый порядок рефлексии полностью исчерпывает ее возможности. Мифологическое сознание  не знает  рефлексии. Что это значит? В мифологическом мировосприятии бытие и сознание о бытии, реальность и ее отражение «в головах людей», мир и его единственно-возможная образно-гносеологическая модель абсолютно тождественны и полностью исчерпываются друг другом, можно сказать, что в замкнутом «нуль-мерном» смысловом континууме мифа возможное и действительное исчерпывают друг друга без  каких-либо зазоров. В монистическом универсуме мифа и в самом деле «все действительное возможно, все возможное действительно». Не ошибемся, если скажем, что мифологическое сознание  очень уверено в себе и ничему не удивляется, поскольку в рамках собственной модели мира всегда и всему может найти объяснение – уже потому, что для мифа не только нет ничего за пределами этой модели, но, главное, нет представления об этих пределах и собственной предельности, ограниченности; поэтому неизбежно миф все принимает «феноменологически», как данность, сам факт существования которой уже и есть исчерпывающее объяснение этого существования. (Этиологические мифы, как правило, и не ставят себе реально-гносеологических целей, они откровенно фантазийны и их действительная задача – не столько объяснить происхождение объекта, или причину, природу явления, сколько утвердить этой условной этиологией его «статус-кво» в бытии). Мифологическая модель мира всегда воспринимается  как модель действующая, равномасштабная самому миру и адекватно функционирующая в рамках эмпирического  опыта носителей мифологического сознания.

Мифологическое сознание  не знает внутреннего разделения с самим собой, не знает недоверия к себе, в него не закрадываются сомнения в том, что его «зеркало» может быть кривым, или в том, что оно является не единственно возможным зеркалом в этом мире, а одним из множества зеркал, отражающих мир под разными углами. Собственно говоря, и о самом существовании «зеркала» мифологическое сознание   не знает; не только зеркала, но даже и «стекла», «призмы», вообще никакой преграды нет между его взором и миром. Оно существует в мире как эмбрион в чреве матери, связанный с ней  пуповиной, живущий с  ней едином ритме и воспринимающий свои ощущения от окружающей реальности как единственно  возможное и действительное ее состояние. Носитель мифологического сознания, конечно, не отождествляет себя, как индивид, с миром, он знает дистанцию между реальностью и своим «я»; но для него тождественны,  не имеют никаких зазоров его представления о реальности и реальность как она есть. Он не  ведает о своей субъективности, хотя знает о своей субъектности. Мир для него такой же субъект; дистанция между «я» и миром для него – дистанция между субъектами, способными преодолеть эту дистанцию, поскольку они одноприродны и существуют в одноприродном им универсуме; киплинговская формула «мы с тобой одной крови – ты и я» – достаточно точная модель этих отношений. Даже если этот субъект уничтожает другого (убивает врага в битве, или животное на охоте),  этим актом он не столько разрывает отношения с ним, сколько еще больше утверждает их неразрывность: так, например, поедание добытого животного воспринимается как акт приобщения этих двух субъектов друг к другу, подтверждает их внутреннюю сопричастность и  одноприродность (единородность). Об этом свидетельствуют  многочисленные наблюдения исследователей – антропологов, этнографов, мифологов,  культурологов. Именно это сознание-ощущение внутреннего всеединства лежит в основе логики метафор – базовой, по мысли многих исследователей, для мифологического типа культуры. (См., например, об этом: [Фрейденберг, 1997]; [Макуренкова, 2004]).

В мифе нет объективирующей дистанции, существующей между субъектом и объектом, поскольку нет объектов как таковых, это мир тотальной субъектности; возникновение объекта, создающего непреодолимую дистанцию между явлениями реальности вследствии своей смысловой полярности по отношению к субъектности бытия, невозможно в гомоморфной  монистической вселенной мифа.

Границы и дистанции по отношению к Другому (миру, человеку, даже божеству) для мифологического сознания   существуют лишь как границы и дистанции пространственные и временные, но не смысловые, а потому принципиально преодолимы («другой», даже если он твой враг, – одной с тобой природы); границы и дистанции в отношении к себе для него отсутствуют вовсе. Отсутствие  границ и дистанций означает отсутствие рефлексии в мифологическом сознании: как рефлексии, направленной на свое восприятие и отражение мира (свои модели мира), так и рефлексии, направленной внутрь себя, на восприятие себя самого как особой смысловой  инстанции, позволяющей различать в себе свое «я» и свое отражающее зеркало как инструментарий, данный этому «я».

Каким образом в мифологическом сознании – замкнутом (что, конечно, не равно изолированности) и целостном, неделимом, самотождественном и самодостаточном, однородном и непрерывно-континуальном – возникает линия «надрыва», проходящего через точку трагического либо комического недоумения по отношению к миру и самому себе – вопрос, на который человеческая культура пытается ответить всей своей историей, и художественной культуре здесь принадлежит, пожалуй, первейшая роль, оспаривать которую может лишь философия (впрочем, по словам  Ф.М. Достоевского «философия есть та же поэзия, только высший градус ее!»).

Факт разрушения целостности первичного мифологического сознания самим мифом метафорически объяснен в  истории грехопадения, наиболее известной в ее библейском варианте, хотя сюжет этот существует и в других версиях. Большинство попыток деметафоризации и демифологизации этого сюжета, богословских и философских его толкований не всегда можно назвать особенно успешными; как правило, этот миф поддается наиболее убедительной экспликации именно на тех путях, по которым идет искусство, воплощая в своих образах и сюжетах доселе не открывшие своей сокровенной сути архетипы. Однако даже самые гениальные художники указывают на  феномен демифологизации сознания, на факт разрушения его первичной целостности, приводящего либо к распаду, либо к рождению новой целостности, но не берутся объяснять глубинных причин и механизмов этих  явлений и тем более, не дают возможности подвести эти факты под некие общие закономерности. Напротив,  всякий раз обнаруживается индивидуальная непредсказуемость каждого нового акта «рождения сознания» или несостоявшегося его рождения.

Один из фундаментальных и глубинно-значимых смыслов, открываемых при этом искусством, состоит в том, что рождение нового сознания в личности взаимообусловлено с актуализацией внутренних возможностей личности. Художественный образ обладает способностью эксплицировать имплицитно существующие внутренние возможности отражаемого объекта; он, по определению В.А. Зарецкого, моделирует индивидуальное или коллективное сознание, состояние личности или состояние мира одновременно в их данности, и в их неисчерпаемой потенциальности [Зарецкий, 1999, с. 89]. Поэтому искусство, даже не объясняя конкретных «фактологических» причин утраты человеком первозданной целостности, оказывается способным открыть ему пути нового самоопределения в бытии: обрести вновь свою внутреннюю цельность, но уже не имманентно-бессознательно, как в мифе, а пройдя сквозь точку осознанного выбора в бесконечном поле возможностей.                                                

Мифологическое сознание, так же как и художественное, ориентировано преимущественно на законы образного мышления; именно образ является здесь первичным элементом. Однако это мышление еще  дожанровое, или протожанровое, и рождение жанрового сознания знаменует собой начало деконструкции мифологического сознания; и это понятно: мифологическая модель мира универсальна и едина в пространстве определенной этнокультуры, в то время как каждый жанр предполагает свою собственную концепцию мирообраза. Миф по отношению к образу есть гиперсистема; возможности смыслопорождения мифа как макроструктуры и образа как микроструктуры  энергийно и субстанциально тождественны; логоически они эквиваленты, в то же время образ и миф сравнимы друг с другом как микроэйдос и макроэйдос, поэтому, к примеру, архетипический образ Мирового древа может быть приравнен к мифологеме Мирового древа, образ грехопадения – к мифологеме грехопадения  и т.д.

Постмифологическое, художественное, сознание порождает жанровые эйдосы, существующие не просто в качестве гиперструктур, организующих сюжетно-образные элементы текста в целостные системы, но в качестве образно-смысловых моделей, обладающих определенным рефлексийно-семантическим избытком, логоической дистанцией по отношению к своим первоэлементам. Жанр – это не только гиперструктура, но и метаструктура, которая наделена способностью к «осознанию» и интерпретации первичных образно-смысловых парадигм мифа. Поэтому жанр, так же, как и миф, является макроэйдосом по отношению к образу, и одновременно – метаэйдосом по отношению к образу и мифу. Действительно, уже упоминавшийся выше образ грехопадения (=мифу грехопадения) будет по-разному эксплицирован в разных жанровых контекстах; в зависимости от характера его аксиологической «транскрипции» он может трансформироваться в сюжеты многих жанров «минорной гаммы»: трагедии, элегии, сентиментальной повести, баллады, плача, духовного стиха, даже мелодрамы (к примеру, мелодраматические обертоны приобретает этот сюжетный архетип в повести А. Дружинина «Полинька Сакс»); жанры «мажорной гаммы» также могут обращаться к интерпретации этой мифологемы (здесь уместно вспомнить такие жанровые формы как бурлеск, травестия, пародия, мениппея и другие карнавализованные жанры); в равной мере к этому архетипическому образу и сюжету обращаются «нейтральные» жанры, либо дистанцирующие эмоциональное и гносеологическое содержание образа и текста (басня, притча, фабулат, биография), либо предполагающие их интеграцию и высший синтез, преодолевающий  дистанцию между «минором» и «мажором», эмоционально-чувственным и интеллектуально-гносеологическим началом сознания: древний эпос, мистерия, сказание, легенда, сказка, роман, житие, исповедь и др.).

Итак, жанровое мышление – это уже  рефлексийное мышление, предполагающее смысловую дистанцию между реальностью и ее отражением в миро-моделирующих законах жанра. Каким  образом и по каким причинам совершается «пробуждение от мифа» и приходит «понимание того, что искусство – это миф, в котором уже не живут, – его рассматривают, осмысляют, осознают» [Ахутин, 1990, с. 7] – вопрос, на который мы вряд ли сможем сейчас ответить. Однако мы можем отчетливо видеть, что сознание при этом проходит некую точку бифуркации, равную акту инициации и знаменующую переход от состояния «in potencia» в состояние актуализированное, от «сна» к непрерывно-становящемуся бодрствованию. Подобная актуализация-инициация сознания является для искусства: 1) его интенционально выраженной функцией и целью по отношению к адресату; 2) предметом и объектом изображения, художественного исследования, моделирования; в то же время, момент или импульс актуализации сознания из возможного в действительное есть выражение самой субстанциально-энергийной сущности художественного образа  и сознания как таковых, т.е. в-третьих, процесс актуализации сознания есть также первопричина, первоисточник и материал образотворчества и художественного смыслопорождения как в синхроническом, так и в диахроническом аспекте. Иначе говоря, по своей природе художественное сознание всегда есть о-сознание; оно исследует, познает, моделирует процессы осознания; оно инициирует и генерирует акты осознания; оно порождается актами осознания.

Не только жанровая, но и стилевая, и образная системы в художественном тексте возникают и живут в условиях взаиморефлексии, взаимоотражения их элементов. В таких же отношениях существуют в произведении сюжет и фабула. Сюжет есть не что иное, как осознание и осмысление фабулы, художественно оформленная рефлексия по поводу фабулы, и является, следовательно, метауровневой структурой относительно нее. Подобное понимание логически следует из того определения сюжета, которое, на наш взгляд, остается, одним из наиболее корректных и точных на сегодняшний день: «Сюжет – динамический срез текста (равнопротяженный ему), учитывающий движение мысли автора-творца как на уровне героев, так и на уровне зафиксированного в произведении авторского сознания вне геройного опосредования» [Егоров и др., 1978, с. 14]. Согласно этому определению, сюжет составляет развитие событий, изображаемых в произведении, совместно с развитием авторского взгляда на них; совершенно очевидно, что сюжет здесь определяется как осмысление, осознание событий фабулы. Добавим, однако, что и события фабулы  отбираются  художником, а значит изначально рефлексийно ориентированы на возможности сюжетопорождения и обладают первичной, элементарной степенью рефлексийности по отношению к «сырой» эмпирической действительности. Мы намеренно здесь не углубляемся в вопрос о соотношении «эмпирических» событий, сюжета-архетипа, фабулы и актуализированного сюжета произведения с точки зрения рефлексийных взаимоотношений между ними, поскольку парадигма этих  взаимоотражений достаточно легко может быть реконструирована через основные положения, излагаемые в цитируемой статье.

Итак, искусство взаимосвязано с рефлексийным становлением сознания двояко и обоюдонаправленно: искусство является одним из механизмов этого становления, в то же время, рефлексия есть один из главных принципов и механизмов образотворчества и смыслопорождения в искусстве, то есть становления-развития самого искусства. Это становится особенно ясно, если учесть, сколь значимы в современной эстетике и культурологии разнообразные «постбахтинские» концепции, описывающие и объясняющие диалогическую природу искусства, художественного сознания и культуры в целом: диалогизм в предлагаемой здесь исследовательской системе координат есть одна из важнейших форм самореализации рефлексийного типа сознания.

Но что значит “человек развивается”? Что в человеке может и должно развиваться благодаря обучению и воспитанию? Что развивается в процессе и в результате обучения, а что – в процессе и в результате воспитания? Ответы на все эти вопросы имеют не только теоретическое, но и практическое значение. Как отмечал С.Л. Рубинштейн, правильное решение вопроса о соотношении развития и обучения (а также развития и воспитания – А.К.) имеет центральное значение не только для психологии, но и для педагогики [1, с. 153].

Структура человека и основные линии его развития

Будучи представителем особого вида живых существ, человек характеризуется особой конституцией, особой структурой своего организма и обладает особыми функциональными возможностями. С этой, можно сказать, биологической точки зрения человек выступает как особый индивид (представитель вида). Развитие человека как индивида это, прежде всего, развитие его организма и систем жизнеобеспечения. В значительной степени их развитие биологически обусловлено и потому соотносимо с понятиями роста и созревания. Однако в развитии организма и соответственно человека как индивида есть и социально обусловленные особенности, которые можно соотнести с понятием физического развития человека. Для развития этих особенностей необходимы специальные физические упражнения и специальные занятия, организуемые и инициируемые членами общества, в котором происходит развитие человека. Физическое развитие человека выражается, в частности, в развитие силы, выносливости, гибкости; в достижение скорости, точности и координации движений; в укрепление здоровья и иммунитета к заболеваниям и т.д. Динамику физического развития человека в обобщенной форме можно представить в виде линии, восходящей в координатах возраста и общего развития человека. У каждого человека свои особенности и своя линия физического развития.

Кроме линии физического развития существенное место в развитии человека занимает линия психического развития – развития его психики. Учитывая, что под психикой понимается способность к субъективному отражению действительности, человек, будучи носителем психики, является субъектом [2]. Соответственно, можно говорить о развитии человека как субъекта. Как показано в работах Л.С. Выготского, психическое развитие человека или развитие его как субъекта в значительной степени является социально (культурно-исторически) обусловленным [3]. Высший уровень развития психики – сознание, а также вербальная форма мышления возникают у человека исключительно благодаря его взаимодействию с другими людьми [4; 5].

И, наконец, наиболее значимой отличительной особенностью человека, составляющей его сущность, является наличие у него особого свойства (качества), обозначаемого понятием “личность”. А.В. Петровский так определяет суть личности: “личностью  в  психологии  обозначается системное социальное  качество,  приобретаемое  индивидом  в  предметной  деятельности и общении и характеризующее уровень и качество представленности  общественных отношений в индивиде” [6, с. 337]. Несколько иначе определяется суть личности в работе Л.И. Анцыферовой. Согласно ее определению, “личность – это индивидуальная  форма  существования и развития социальных связей и отношений” [7, с. 4].

Как видно из приведенных определений, сущность человека как личности составляют общественные или социальные отношения. Однако у А.В. Петровского личность – это особое качество индивида, которое проявляется в его поведении в форме социальных отношений, а у Л.И. Анцыферовой – это сама форма социальных отношений. Вместе с тем, широкое распространение получило понимание личности не как особого свойства человека или формы социальных отношений, а как самого человека, рассматриваемого в системе социальных отношений. Личность – это человек как субъект социальных отношений [8; 9]. Учитывая данное обстоятельство, можно говорить о развитии человека как личности. Данная линия в развитии человека соотносится с понятием социального развития.

Таким образом, говоря о развитии человека, следует учитывать, что человек может выступать в трех ипостасях: как индивид, как субъект и как личность (см. рис. 1).

   Рисунок 1 – Человек как индивид, субъект и личность

В соответствии с трехкомпонентной структурой человека в его развитии можно выделить три линии:

а) линию физического развития (развития человека как индивида);

б) линию психического развития (развития человека как субъекта);

в) линию социального развития (развития человека как личности).

В графической форме наличие и соотношение трех линий в развитии человека представлены на рис. 2.

 Рисунок 2 – Основные линия в развитии человека и их соотношение

Поскольку человек – это целостное системное образование, все его отдельные подструктуры и отдельные линии развития взаимосвязаны и функционируют взаимосогласованно, обеспечивая человеку возможность построения эффективных форм поведения в постоянно изменяющихся условиях предметной и социальной среды. Успехи и достижения по линии физического развития способствуют достижению высокого уровня психического развития, что, в свою очередь, обеспечивает успешность социального развития и развития человека как личности. Взаимосвязь физического и психического  развития нашло свое отражение в известной поговорке – “в здоровом теле – здоровый дух”. Взаимосвязь физических качеств и психических процессов у детей дошкольного возраста убедительно продемонстрирована в диссертационном исследовании Н.И. Дворкиной [10]. Несомненно и то, что дефекты физического развития, особенно на ранней стадии онтогенетического развития ребенка, приводят к нарушению, как развития психики, так и последующего развития личности ребенка. Нарушения психического развития точно также негативно сказываются и на уровне социального развития ребенка, и на возможностях его физического развития.

Не подлежит сомнению, что развитие человека по всем трем линиям определяется социальными условиями, организуется и осуществляется обществом. Появляясь на свет как член общества, человек с рождения начинает развиваться во взаимодействии с другими людьми, и каждый из них может в той или иной степени повлиять на его развитие. И вот здесь возникает ряд вопросов. Какое взаимодействие между развивающимся человеком и людьми, занимающимися его развитием, представляет собой то, что мы называем обучением? Чем воспитание отличается от обучения? Что у человека развивается благодаря обучению, а что – благодаря воспитанию?

Обучение и развитие человека

Очевидно, что в обучении есть тот, кто обучает и тот, кого обучают. Но в обучении есть и то, чему обучают, т.е. содержание обучения. При этом предполагается, что в результате обучения человек усвоит то, чему его обучают, и это будет особым новообразованием в его развитии. Как указывал С.Л. Рубинштейн, “обучают тому, чем еще не овладел обучающийся ребенок” [1, с. 152].

Чему же могут обучать человека, и что человек может усвоить в результате обучения?

Наверное, можно согласиться с тем, что при взаимодействии человека с окружающей его природной и социальной средой он получает знания об особенностях своего окружения и приобретает умения и навыки адекватного поведения в этом окружении. При этом он может получать эти знания и приобретать соответствующие умения и навыки самостоятельно путем проб и ошибок, проявляя определенные формы познавательной и двигательной активности. Но ребенок, будучи изначально включенным в систему социальных отношений, начинает получать необходимые знания и у него начинают вырабатываться необходимые умения и навыки под руководством взрослых и, что немаловажно, в особых условиях – условиях учебной деятельности.

Воздействие других людей на человека с целью усвоения им определенных знаний, умений и навыков – это и есть то, что называется обучением. Обучение есть деятельность других людей, направленная на передачу человеку определенной совокупности знаний, умений и навыков или, выражаясь современным языком, на выработку у человека определенных компетенций. Однако поскольку знания, умения и навыки – это формы и результаты определенных процессов, происходящих в психике и личности человека, они могут возникать только в результате его собственной деятельности, в результате психической и социальной активности самого человека. Если человек не будет проявлять внимание и интерес к тому, чему его обучают, и не будет прилагать усилий, чтобы  усвоить то, что нужно, рассчитывать на появление у него передаваемых ему ЗУНов не приходится. Следовательно, обучение – это не просто передача ЗУНов, а процесс активного взаимодействия обучающего и обучаемого при котором, с одной стороны, происходит передача ЗУНов обучающим, и, с другой стороны, их усвоение обучаемым. Причем ответственность за проявление необходимой познавательной и двигательной активности обучаемого ложится, как правило, на обучающего. Он должен так организовать и осуществить процесс обучения, чтобы можно было стимулировать активность обучаемого и управлять этой активностью. В связи с этим обучение можно определить и как процесс стимуляции и регуляции внешней и внутренней активности человека, в результате которой у него возникают новые знания, умения и навыки.

По существу, деятельность того, кто обучает, есть не что иное, как педагогическая деятельность, а сам обучающий выступает в качестве педагога или учителя. Собственная деятельность человека, направленная на усвоение того, чему его обучают, представляет собой то, что называется учебной деятельностью или просто учением. Таким образом, обучение человека непосредственно сопряжено с его учением, или, что то же самое, педагогическая деятельность, субъектом которой является педагог, сопряжена с учебной деятельностью, субъектом которой является ученик.

Следует отметить, что не всякое обучение, являющееся педагогической деятельностью, может достигать своей цели. Во-первых, для эффективного обучения у педагога должна быть надлежащая мотивация педагогической деятельности и надлежащий уровень педагогического мастерства. Во-вторых, эффективность обучения зависит и от наличия соответствующей мотивации учения у обучаемого. Кроме того, обучаемый должен обладать уровнем умственного (психического) развития, а также уровнями физического и социального развития, достаточными для усвоения  того, чему его обучают. Нельзя обучить человека тому, что он не хочет или не может усвоить в силу недостаточности своего развития. Как отмечал Л.С. Выготский, “что обучение так или иначе должно быть согласовано с уровнем  развития ребенка – это эмпирически установленный и многократно проверенный факт, который невозможно оспаривать” [11, с. 329].

Однако в обучении следует не только учитывать актуальный уровень развития человека и опираться на то, что он уже усвоил. В обучении необходимо ориентироваться на то, что человек еще не усвоил, но может усвоить, т.е. на зону его ближайшего развития. “Учение о зоне ближайшего развития, – писал Л.С. Выготский, –  позволяет выдвинуть … формулу, гласящую, что только то обучение является хорошим, которое забегает вперед развития” [11, с. 332].

Специфика обучения состоит в передаче человеку знаний, умений и навыков (или соответствующих компетенций) в тех или иных предметных и интеллектуальных видах деятельности. Можно обучать, например, письму, счету, танцам, рисованию, настольным и подвижным играм, игре на музыкальных инструментах, вождению автомашины, плаванию, стрельбе из лука, стихосложению, умению учиться и т.д. Но чему бы человек ни обучался, он непременно будет вступать в определенные межличностные отношения и с теми, кто его обучает, и с теми, кто прямо или косвенно принимает участие либо в организации его обучения, либо в осуществлении деятельности, которой он обучился. Будучи субъектом не только деятельности, но и социальных отношений, человек, как было отмечено выше, выступает в качестве личности. Как вести себя по отношению к другим людям в той или иной ситуации социального взаимодействия не дается человеку от рождения. Этому он должен научиться, и этому его можно обучить. Очевидно, что передача человеку знаний, умений и навыков в сфере социальных межличностных отношений тоже есть обучение. Но это особый вид обучения – благодаря ему достигается усвоение человеком  моральных норм и правил поведения в обществе. Этот особый вид обучения обозначается особым понятием – “воспитание”.

Воспитание и развитие человека

Говоря об обучении, мы ставим вопрос о том, чему человека обучают, и что он сможет в результате делать самостоятельно, какую деятельность он сможет выполнять. Но если говорится о воспитании, то вопрос ставиться иначе – какие личностные качества у человека вырабатываются, и кем (в смысле какой личностью) он может стать. Если в результате обучения он может стать хорошим или плохим специалистом, то в результате воспитания он может стать хорошим или плохим человеком. Воспитание обеспечивает социальное развитие человека и развитие его как личности.
Исходя из приведенных выше определений понятия “личность”, для того, чтобы ребенок стал личностью, необходимо наличие его взаимодействия с другими людьми. Рассмотрим ситуацию, в которой находится ребенок Р и два взаимодействующих между собой человека А и Б. В силу наличия у ребенка познавательных психических процессов восприятия и мышления, при наблюдении за тем, что происходит в ситуации, в его психике возникают следующие образы [9]: 
а) образы человека А и человека Б, которые мы обозначим символами  и . Верхние штрих-индексы в обозначениях указывают на то, что это образы, а нижние индексы “Р” означают, что образы возникает в психике ребенка Р. В скобках указывается содержание образа, т.е. то, образ чего возникает в психике.
б) образы доступных для наблюдения социальных отношений между человеком А и человеком Б, которые можно обозначить как  и . Сочетания букв АБ и БА над стрелками указывают на наличие и направленность социальных отношений (кто и с кем взаимодействует).
в) образы действий, ожидаемых от ребенка взрослыми. Эти образы обозначаются более сложными символами и . Однако понять их нетрудно, если учесть, что принцип обозначения в них тот же – верхний штрих-индекс указывает на наличие образа, нижний – на носителя психики, в которой этот образ возникает, а в скобках содержание образа.
Очевидно, что отражение в психике ребенка социальных отношений, демонстрируемых взрослыми, есть начальная стадия усвоения ребенком социальных отношений и становления его как личности. Однако, получение представлений о социальных отношениях – не означает их усвоения. Необходимо, чтобы эти социальные отношения были представлены в индивидуальном поведении самого ребенка, чтобы он сам мог их демонстрировать в отношениях с другими людьми. А это возможно при соблюдении двух условий:
- во-первых, когда в его психики благодаря процессам мышления из целостных образов восприятия взаимоотношений между взрослыми начинается выделение образов непосредственно социальных отношений, то есть образов  и ;
- во-вторых, когда возникает образ ребенка о самом себе  и этот образ начинает связываться с одним из выделенных образов социальных отношений, который, в свою очередь, связывается с образом человека, с которым ребенок вступает в социальные отношения (например, когда из трех образов ,  и  образуется образ ). 
В этом случае ребенок пытается продемонстрировать во взаимодействии с человеком Б ту форму социального отношения, которую он имел возможность наблюдать во взаимодействии человека А с человеком Б. Однако, очевидно, что будучи ребенком, он не в состоянии в точности воспроизвести отношение . Поэтому он будет демонстрировать свое индивидуальное отношение , которое, тем не менее, будет определенным образом соотноситься с отношением . По мере взросления, развития физических и интеллектуальных способностей его индивидуальные формы социальных отношений будут становиться все более совершенными. Соответственно, более высоким будет становиться и уровень развития ребенка как личности.

В особенностях развития ребенка как личности отражаются не только особенности социальных отношений, имеющих место в его ближайшем социальном окружении, но и определенные стереотипы социальных отношений, бытующие в обществе, знания о которых он может черпать из доступных для него источников информации – кино, телевидение, радио и печать. Совокупность социальных отношений, характерных для определенной социальной группы, составляет не что иное, как культуру этой группы. Соответственно, совокупность социальных отношений, усвоенных и демонстрируемых личностью, составляет культуру данной личности. Таким образом, можно сказать, что в результате воспитания человек развивается как личность и у него формируется индивидуальная культура личности.

Большое значение в воспитании и выработке у человека необходимых свойств личности, имеет его социальный статус – то место или положение, которое он как личность занимает в структуре общества. В зависимости, например, от того, является ли человек мужского или женского пола, ребенком или взрослым, наследником престола или выходцем из простой семьи, у него будут формироваться разные свойства личности, и ему будут предлагаться для усвоения разные системы социальных отношений. Избирательность и регламентация социальных отношений выражается в системе ожидаемых от личности форм поведения, соответствующих ее социальному статусу. Эти социальные ожидания распространяются не только на внешние формы поведения, но и на внутренние позиции личности – установки, ценностные ориентации, мотивы поведения и деятельности.

Таким образом, воспитание, определяющее особенности социального развития человека, способствует усвоению человеком моральных норм и правил поведения в обществе, развитию мотивационной сферы, системы жизненных ценностей и определенного мировоззрения.

В результате организуемых обществом условий для развития человека и осуществления процессов обучения и воспитания у человека, как индивида, субъекта и личности, происходит развитие соответствующих физических, умственных и социальных способностей, которые обеспечивают ему возможность удовлетворять свои биологические, духовные и социальные потребности (см. рис. 3). 

Рисунок 3 – Общая схема взаимодействия человека и общества в процессе обучения, воспитания и развития

Поскольку способы удовлетворения любых потребностей в обществе социально детерминированы и регламентированы как писанными, так и неписанными (моральными) законами, совокупность индивидуальных форм удовлетворения потребностей, демонстрируемых человеком, также как и совокупность усвоенных им социальных отношений, представляет собой индивидуальную культуру человека.

В процессе взаимодействия человека с другими людьми происходит не только его индивидуальное развитие человека и формирование его индивидуальной культуры, но и развитие тех людей, с которыми он взаимодействует. Другие люди, у которых свои особенности развития и своя культура поведения и деятельности, тоже могут изменяться. Взаимообусловливание индивидуальных культур отдельных членов общества при их взаимодействии в рамках тех или иных социальных групп позволяет утверждать, что как общество влияет на развитие отдельного человека и формирование его культуры, так и отдельный человек влияет на развитие общества и вносит свой вклад в формирование общекультурных ценностей. Как показывают многочисленные примеры, роль личности в развитии общества может быть не менее значительной, чем роль общества в развитии отдельно взятого человека.

Значительные возможности для исследования книги стихов или всего творчества ᴃ целом предоставляет методика составления и анализа частотных словарей.

В настоящее время частотные словари художественных текстов разных авторов активно составляются и используются для изучения тематики их творчества. На кафедре литературы и методики ее преподавания Смоленского государственного университета было подготовлено большое количество частотных словарей лексики поэтов и прозаиков. Подготовленный нами словарь поэтического сборника А.П. Межирова «Апология цирка» является продолжением этого опыта. В процессе работы над словарем мы руководствовались принципами, описанными нами ранее [2]. При этом учитывались положения, лежащие в основе метода составления и анализа частотных словарей: каждое знаменательное слово в тексте является минимальной темой; минимальные темы образуют сюжетные [3, с. 30]. Словарь состоит из пяти частей: собственный ранг слова; общий ранг слова; слово; количество словоупотреблений; номер стихотворения, число словоупотреблений (в скобках). Были использованы понятия собственного и общего ранга слова, введенные проф. В.С. Баевским. Собственный ранг слова − порядковый номер слова в частотном списке. Общий ранг − порядковый номер всего ряда слов с одинаковой частотностью [4, с. 104].

Материалом нашего исследования стало 50 стихотворений из книги Межирова «Апология цирка» [5], из которых новых – 25 текстов и 25 из «Поземки». Мы не включили десять произведений. Во-первых, это – стихи, которые были опубликованы ранее: «Странная история» – отрывок из первой части одноименного стихотворения (Времена. – М., 1976), «Апология цирка» и первое стихотворение диптиха «Монолог профессионала» – «У каждого свой болельщик…» (Проза в стихах. – М., 1982) и второе – «Затем, чтоб не мешать погибельной работе…» (Бормотуха. – М., 1991), «На семи на холмах на покатых…» и «Дневальный» (Теснина. – Тбилиси, 1984), «Бормотуха», «Очередь за водкой еле движется…» (с изменениями в тексте), «То, чему названья нет…» (отрывок из одноименной, отдельно изданной поэмы. – М., 1992). Во-вторых, поэма «Поземка» не попала в поле нашего исследования, так как произведения этого жанра заслуживают специального изучения.

Выбор источника обусловлен тем, что наряду с новыми стихотворениями эта книга включает практически все произведения американского цикла из «Поземки». Это дает возможность исследовать стихи эмигрантского периода в совокупности.

Общее число знаменательных частей речи составляет 1842. На них приходится 2732 словоупотребления. Средняя частота словоупотребления равна 1,5.

Анализ данных составленного нами частотного словаря лексики поэтического сборника А. Межирова «Апология цирка» (далее АЦ) позволил выявить тематическое своеобразие книги. Тематика рассматривалась со стороны «субъекта». 30 наиболее частотных имен существительных, составляющих верхушку словаря АЦ, были распределены по основным тематическим группам.

В процессе исследования мы получили пять тематических групп (далее ТГ):

1. ТГ «Человек» была разделена на следующие подгруппы:

• «обобщенное название человека»: собственно человек (7 словоупотреблений);
• «части тела человека»: рука (7);
• «чувства, состояния человека»: душа (6), рана (6), свобода (6), благодать (4), взгляд (4);
• «деятельность человека»: слово (5), дело (4);
• «средство общения человека»: язык (6).

2. ТГ «Время» включила в себя такие лексемы: год (14), день (6), ночь (5), час (5), век (4).
3. ТГ «Природа» − следующие слова: гора (8), природа (6), пыль (6), жара (5), тень (5).
4. ТГ «Экзистенциальное» образовалась из следующих лексем: жизнь (16), Бог (9), Господь (5).
5. ТГ «Город. Жилище, части строения» была составлена из слов: город (6), Манхэттен (6), пол(ы) (5).

Ряд лексем, входящих в верхушку словаря АЦ, не представляется возможным присоединить к какой-либо из названных ТГ. К таким словам относятся: конец (7 словоупотреблений), предел (5), сторона (5), обозначающие общие, абстрактные понятия, и страна (5), открывающая ТГ «Пространство».

Итогом проведенного исследования может служить условная модель книги Межирова. Центральной фигурой по-прежнему является человек. На склоне дней он размышляет о прожитом жизненном пути, который оказался так длинен. Жизнь получает неодобрительную оценку. Жизнь «окаянна» (АЦ, с. 39), «она и есть - крамола» (АЦ, с. 17). Однако изменить ничего человек не в силах. Он переживает и страдает. Это уныние связано с эмиграцией. Его мучает совесть: он – беглец, невозвращенец. Жизнь в Америке сравнивается с адом, называется чужим Содомом. «Там человека жизнь, как хочет, пользует…» (АЦ, с. 15). Манхэттен и Рино олицетворяют американскую действительность. Душевные страдания героя происходят во время манхэттенской жары. Тоска по родине принимает форму воспоминаний. Человек понимает: «за то, что жил в одной системе / Со всеми, но ни с этими, ни с теми, / Ни в этой стае не был и ни в той» (АЦ, с. 15) будет проклят и забыт. В эмиграции он тоже не нужен, он только пыль.

Детальный анализ наиболее частотных слов, вошедших в образованные ТГ и определяющих семантику книги, был проведен ранее [6, с. 169-175]. Составленный частотный словарь позволит в дальнейшем понаблюдать за всей лексикой поэтического сборника Межирова, выделить тематические группы в контексте всего словаря, рассмотреть основные сюжетные темы, соотнести полученные данные с данными словарей других книг автора, а также сопоставить структуру «субъекта» стихотворений АЦ с «субъектом» лирики поэтов-классиков и современников.

Приложение. Частотный словарь поэтического сборника А.П. Межирова «Апология цирка» (1997)

Собственный ранг слов 440 – 1842; общий ранг слов 15; частота 1.

«Абба» [39 (ПОЗ)], Аввакум (19), авеню [5-9 (ПОЗ)], авиационный [20 (ПОЗ)], адов [5-4 (ПОЗ)], адский [23 (ПОЗ)], аксессуар [12 (ПОЗ)], алия´ (36),

алкаш (16), алкашка (16), алтарь (52), Америка (22), анапест [5-1 (ПОЗ)], ангел [37 (ПОЗ)], анекдот (32), аннексированный [37 (ПОЗ)], ансамбль [39 (ПОЗ)], апоплексический (46), «Апрель» (50), архаический (22), аул [5-6 (ПОЗ)], Ахматова [13 (ПОЗ)];

бабий (50), Багратид(ы) [5-6 (ПОЗ)], бакинец [35 (ПОЗ)], бакинский [35 (ПОЗ)], балансировать [34 (ПОЗ)], банк-стол (48-2), барственный (22), басмач [9 (ПОЗ)], башня [59 (ПОЗ)], бегать (31), бедро (49), безвозмездно (50), безлюдие [5-4 (ПОЗ)], безработица (36), безропотно [56 (ПОЗ)], белокаменный (52), белый (22), бензин [20 (ПОЗ)], бензоколонка [20 (ПОЗ)], беседа (43), бесконечный (43), беспечно (22), бесплатный [35 (ПОЗ) (с «не»)], бесправье (22), бессмысленно (22), бесстрашный (33), бестрашье (50), бестелесный (36), бизнес [20 (ПОЗ)], бифштекс (46), Благовест (29), благой (29), благополучный [56 (ПОЗ)], блажной (45), блатной (43), ближайший (50), блуждать (43), блюститель (46), богатый (30), божий (44), больше (43), бородка [20 (ПОЗ)], брак (супружеский союз) (50), Брамс (46), бремя [23 (ПОЗ)], бросать [20 (ПОЗ)], бросающий (22), бросить [5-9 (ПОЗ)], броситься [48-1 (ПОЗ)], Бруклин [5-4 (ПОЗ)], бруклинский [5-4 (ПОЗ)], буфет [25 (ПОЗ)], бухой [5-4 (ПОЗ)], бык [34 (ПОЗ)], былой (44);

в полупотьмах (наречное единство) (43), вавилонский [5-3 (ПОЗ)], Вадим [5-11 (ПОЗ)], валюта [35 (ПОЗ)], Ван Дер-Роэ [42 (ПОЗ)], варить [56 (ПОЗ)], ведать [5-6 (ПОЗ) (с «не»)], величественный [40 (ПОЗ)], велосипед (46), венок [5-8 (ПОЗ)], вербовать (8), верить [60 (ПОЗ) (с «не»)], вернуться (43), вертолет (48-2), верхи [3 (ПОЗ)], вершина (31), веселый [35 (ПОЗ)], веселье (21), весть (29), весьма (7), ветрило [5-9 (ПОЗ)], ветхий [5-4 (ПОЗ)], вечер [56 (ПОЗ)], «Вечер» [13 (ПОЗ)], вечерний (43), вечером (нареч.) [5-6 (ПОЗ)], вечно (7), вечный (50), взаимность (16), взаперти (8), взглянуть [20 (ПОЗ)], взлетный (43), взлетплощадка (33), взойти (44), взращенный [5-8 (ПОЗ)], взыскаться (22) (с «не»), взявшийся (7), взяться (7), вибрирующий [5-11 (ПОЗ)], виденный [52 (с «не»], видный (10), виноватый [5-9 (ПОЗ)], виновный [5-8 (ПОЗ)], виновный (субст.) [5-2 (ПОЗ)], витрина [20 (ПОЗ)], вколоченный [35 (ПОЗ)], владыка (46), влажный (43), вместе (нареч.) (43), вниз (32), вникнуть (55), внимательно [56 (ПОЗ)], вновь (28), внутри (24), внушенный (16), вовремя [50 (с «не»)], военврач [35 (ПОЗ)], военный (50), возбужденно [20 (ПОЗ)], возводить [5-8 (ПОЗ)], возврат [5-9 (ПОЗ)], возвратиться (50), возвышающийся (22), воздвигнуть [58 (ПОЗ)], воздух (43), возжаждав [3 (ПОЗ)], возлежать (22), возлюбленный [25 (ПОЗ)], возможный (50), возненавидеть [26 (ПОЗ)], вознесенный [42 (ПОЗ)], возня (19), возраст [45 (ПОЗ)], возрастной (43), вой (сущ.) (28), вокзал [56 (ПОЗ)], волна (43), воля (31), вопить (28), вопреки (30), восемнадцатый [57 (ПОЗ)], воскресенье (52), воспаленный [5-11 (ПОЗ)], воспитать (31), воспоминанье [60 (ПОЗ)], восседающий (11), Восточная Европа [27 (ПОЗ)], восхитительно (7), вот-вот (нареч.) (2), вошь [5-7 (ПОЗ)], впереди (нареч.) (43), впрягать (50), врасплох [27 (ПОЗ)], всемирный [5-8 (ПОЗ)], всеобщий [56 (ПОЗ)], вскоре (49), вспоминать (43), вспять [59 (ПОЗ)], вставать (6), встать (50), вступать [58 (ПОЗ)], втянутый [5-11 (ПОЗ)], вход (46), вчера [5-8 (ПОЗ)], вчерашний [5-7 (ПОЗ)], выбросить (43), выгрызать [5-6 (ПОЗ)], выдав [5-6 (ПОЗ) (с «не»)], выжженный (43), выжить [5-2 (ПОЗ)], вызвать (48-2), выигрыш (49), выйти [5-2 (ПОЗ)], выращенный (10), высказать (52), высказываться [56 (ПОЗ)], высокий (43), высокооктанный [20 (ПОЗ)], высотный [20 (ПОЗ)], выстроить (7), вышибала (46);

газетенка [5-4 (ПОЗ)], гамма [12 (ПОЗ)], Гарлем (22), гарлемский (22), генерация [35 (ПОЗ)], гений (43), генсек (10), герой [5-4 (ПОЗ)], гибель (16), гладь (44), глупость (31), глушилка (28), глушь [5-6 (ПОЗ)], гнать (49), говорок [5-11 (ПОЗ)], годовой (28), голгофский (50), голодающий [57 (ПОЗ)], голос (44), голый (52), гомонить [35 (ПОЗ)], гомоня [20 (ПОЗ)], Горбачев (19), горе [5-4 (ПОЗ)], гость [20 (ПОЗ)], готовить [56 (ПОЗ)], готовый (46), грандиозность [58 (ПОЗ)], Гранд-отель (8), граница [35 (ПОЗ)], гринкарта (22), грозный (7), громоздиться (22), громоздкий (46), грохотать (21), грубо (43), грубый (44), грязный (46), гулять (43);

давать [5-2 (ПОЗ)], давным-давно [5-11 (ПОЗ)], далекó (нареч.) [35 (ПОЗ)], далекий [39 (ПОЗ)], далёко (сущ.) [39 (ПОЗ)], дальнейший [5-4 (ПОЗ)], дальше [5-4 (ПОЗ)], дающий (49), двадцать одно (игра) [35 (ПОЗ)], двое (10), девчонка (55), дед [35 (ПОЗ)], делать [5-10 (ПОЗ)], депутатский (50), деревянный [35 (ПОЗ)], держаться [9 (ПОЗ)], десять (43), дефицит (36), джигит [9 (ПОЗ)], джинсы (22), диван [25 (ПОЗ)], диво (22), дикий [5-6 (ПОЗ)], диктатура (50), дилижанс [20 (ПОЗ)], директор (31), дитя (33), дневной (46), дно (48-2), доброта (22), довершить [50 (ПОЗ)], Довлатов [5-4 (ПОЗ)], довольно [5-4 (ПОЗ)], довольный [20 (ПОЗ)], договориться [20 (ПОЗ) (с «не»], дождевой (10), дождь (10), доживая [5-4 (ПОЗ)], доиграть [45 (ПОЗ)], долгий [5-1 (ПОЗ)], долина (33), доля (часть) (50), доморощенный (52), допуская (50), дорогой (субст.) (11), доставать (6), достоинство (24), достойный (50), достраиванье [59 (ПОЗ)], дотла (46), драма [50 (с «не»)], дребезжать [25 (ПОЗ)], дремать (44), дружеский [23 (ПОЗ)], дружинник (46), дряхлость (44), дубовый [25 (ПОЗ)], думать [35 (ПОЗ) (с «не»)], дуть (21), духан [5-6 (ПОЗ)], дымка (10), дыра (46), дыша (22);

единственное (субст.) [5-7 (ПОЗ)], единый [5-8 (ПОЗ)], Ездра (52), Ектенья (44), Ельцин (19), есть (в значении кушать) [56 (ПОЗ)];

жадно (46), жалеть [35 (ПОЗ) (с «не»)], жалить [5-8 (ПОЗ)], жарить [56 (ПОЗ)], желтоволосый [20 (ПОЗ)], жена [5-7 (ПОЗ)], Женевское озеро [20 (ПОЗ)], жест [12 (ПОЗ)], «Жигули» (43), жижа (46), жилистый [23 (ПОЗ)], жилье (36), жительство (22), житье [23 (ПОЗ)];

забавлять [45 (ПОЗ)], забавный [5-4 (ПОЗ)], забвенье [59 (ПОЗ)], забирать [45 (ПОЗ)], забитый (28), заботиться (36), завершить (50), завести [25 (ПОЗ)], загадочно (46), заговорить [49 (ПОЗ)], заговорщик (16), загорелый (33), задаром (22), задремывать (50), зазеленевший [13 (ПОЗ)], заключив [50 (с «не»)], залезть (31), залучив [5-6 (ПОЗ)], заметно [20 (ПОЗ)], замолчать [50 (с «не»)], заначка [25 (ПОЗ)], занести (46), заниматься [20 (ПОЗ)], занимающийся (7), занос [5-6 (ПОЗ)], заодно (16), записать (50), заплакать [35 (ПОЗ)], заполночь [56 (ПОЗ)], заранее (50), зародиться (19), засада [9 (ПОЗ)], засесть [5-4 (ПОЗ)], заслуга [5-8 (ПОЗ)], застыть (48-2), засыпáть (50), затверженно (46), затмение (16), захламленный (43), звон (29), звоня [23 (ПОЗ)], зек (19), зима [5-6 (ПОЗ)], зимний (48-2), зловонный (16), злодей (19), зной (32), Зощенко [14 (ПОЗ)], зубчатый (50), зыбкий (46);

игорный [35 (ПОЗ)], играя (46), идеал [56 (ПОЗ)], идея (19), идущий (22), Иерусалим [5-3 (ПОЗ)], избежать [5-1 (ПОЗ) (с «не»)], излечить [35 (ПОЗ)], измененный [35 (ПОЗ)], изменить [19 (с «не»)], изморозь (46), изнутри [13 (ПОЗ)], изображенный [12 (ПОЗ)], Израиль (32), икона (52), иконостас (52), иметь [3 (ПОЗ)], империя (44), имперский (50), инглиш [5-4 (ПОЗ)], индолог (50), инстинкт [56 (ПОЗ)], интервью (22), интонация (24), испетый [5-1 (ПОЗ)], испитой (44), истаять (44), истерзанный (32), истина (55), исторический (50), источник (7), истязающий (50), исходя [5-8 (ПОЗ)], исчезновенье (48-2), итог (24);

кадить (46), казино [35 (ПОЗ)], «Казино» [35 (ПОЗ)], калорифер (18), канон (52), канув [25 (ПОЗ)], кард-дилир (48-2), карета [20 (ПОЗ)], карнавал (8), катран (игорный притон) (48-2), качать (50), качаться (43), квартира [20 (ПОЗ)], кипящий [5-4 (ПОЗ)], китаянка [35 (ПОЗ)], клавиша (пианино) (46), клянчить (46), книга [13 (ПОЗ)], Книга Бытия [20 (ПОЗ)], ковбой [34 (ПОЗ)], когорта [5-8 (ПОЗ)], колесо (истории) [14 (ПОЗ)], коловорот [20 (ПОЗ)], колокол (29), колымский (50), кольцо (43), коляска (46), комната (50), комод [25 (ПОЗ)], конвертированный [35 (ПОЗ)], конторка [35 (ПОЗ)], кончина [20 (ПОЗ)], кооперативный (7), корзина (33), коситься [20 (ПОЗ)], костел (46), костер (19), котомка [5-4 (ПОЗ)], кощунственный [5-9 (ПОЗ)], крадучись [45 (ПОЗ)], крамола [5-7 (ПОЗ)], краска (8), красота (46), красть [(46) (с «не»)], краткий (50), Кремлевская набережная (50), кремлевский (50), крест (46), крестьянин [9 (ПОЗ)], крестясь (52), крещенье (52), кров (11), кровать (6), кровь (32), кромешный (44), кропать (24), кроткий [5-11 (ПОЗ)], кроя (50), кружка (44), крупье [35 (ПОЗ)], крутнуть [14 (ПОЗ)], круто [20 (ПОЗ)], крыльцо (43), Крым (43), купить [20 (ПОЗ)], курносый [20 (ПОЗ)], Курский вокзал [56 (ПОЗ)], кусать [5-8 (ПОЗ)], кусающий [5-7 (ПОЗ)], кустарный (52), Кутузовский (субст.) [35 (ПОЗ)], кухонный [25 (ПОЗ)], куща (22);

лавровый [5-8 (ПОЗ)], лайнер (32), Левитан (28), лениво (22), лес (31), лесистый (19), лесной [35 (ПОЗ)], лесть (7), летя (33), летчик [23 (ПОЗ)], ликующий (7), Литургия (29), лишек (43), лишенный [7 (с “не”)], ломая [5-10 (ПОЗ)], лоно (44), лучше (суппл.) (24), любимая (субст.) [5-1 (ПОЗ)], любимый [25 (ПОЗ)], любовный [13 (ПОЗ)], людской [60 (ПОЗ)], люминация (43), люстра [20 (ПОЗ)], лютый [35 (ПОЗ)];

Магомет [9 (ПОЗ)], Мадонна (46), Мак-Кинли (48-2), Малая Бронная [5-11 (ПОЗ)], мальчик (50), Мандельштам (50), маршрутный (10), масон (16), материал [14 (ПОЗ)], мачтовый [35 (ПОЗ)], мгла [37 (ПОЗ)], медвежий [48-1 (ПОЗ)], медь [13 (ПОЗ)], мелкий (48-2), мелькать [5-1 (ПОЗ)], мера [3 (ПОЗ)], “мерседес” [20 (ПОЗ)], мести [5-6 (ПОЗ)], место (22), меч [5-11 (ПОЗ)], мечтание (44), мечтая (55), мешать [35 (ПОЗ)], мешок [35 (ПОЗ)], милый (48-2), миля (48-2), мина (выражение лица) [5-9 (ПОЗ)], минувший [25 (ПОЗ)], минуть (31), миропорядок [13 (ПОЗ)], много (48-2), многолюдный (55), многоточье (44), могила (48-2), мода (32), мозг [35 (ПОЗ)], Моисей [5-8 (ПОЗ)], моложавый (46), молоко [5-4 (ПОЗ)], мольба (44), молча [59 (ПОЗ)], монах (7), мораль (46), мотылек [35 (ПОЗ)], мох [5-6 (ПОЗ)], мудрый (50), муж (в значении мужчина) (50), мужик (7), муза [5-6 (ПОЗ)], му΄ка [59 (ПОЗ)], Мукачево (46), мурашки [25 (ПОЗ)], муторный (16), мучать [60 (ПОЗ) (с «не»)], мучаясь (46), мученический [5-9 (ПОЗ)], мычать (46), мясо [20 (ПОЗ)], мятеж (43);

набат (24), набережная (субст.) (50), наблюдая [35 (ПОЗ)], набросок [12 (ПОЗ)],

навзрыд [5-3 (ПОЗ)], навлечь [5-7 (ПОЗ)], навощенный [20 (ПОЗ)], навсегда (44), нагой (43), наедине (43), наемный [48-1 (ПОЗ)], назад [5-1 (ПОЗ)], называться (29), найти (11), наклоняясь (46), накормленный (7), нанести [5-6 (ПОЗ) (с «не»)],

наоборот [3 (ПОЗ)], нападки [58 (ПОЗ)], наперекор (30), Наполеон (30), напоследок [5-9 (ПОЗ)], напраслина [58 (ПОЗ)], напрягая (55), напряженно [35 (ПОЗ)], нарушив (52), насиловать [5-5 (ПОЗ) (с «не»)], насильно (48-2), наскальный [5-6 (ПОЗ)], наслаждаться [56 (ПОЗ)], настаивать [35 (ПОЗ)], настать (8), настороженность (43), насторожиться (43), настоящий (50), наступать (50), наугад (45), наущенье [23 (ПОЗ)], начало (29), начаться [43 (с «не»)], начинаться (43), небезнадежный (50), небесный (36), неблизкий (43), небо [42 (ПОЗ)], небывалый [58 (ПОЗ)], небытие [59 (ПОЗ)], Невада [35 (ПОЗ)], неведомый (30), невероятно [20 (ПОЗ)], невеста (50), невидимка (10), невозвращенец [45 (ПОЗ)], недалекий [35 (ПОЗ)], неделя [35 (ПОЗ)], недоосуществив [59 (ПОЗ)], недоосуществляя [5-5 (ПОЗ)], недопойманный [17 (ПОЗ)], недостаток (24), недосып (21), недоуменье (48-2), недуг [37 (ПОЗ)], нежность [48-1 (ПОЗ)], независимый [5-8 (ПОЗ)], незадача [35 (ПОЗ)], незадолго [20 (ПОЗ)], неисправимый (32), неисчислимый [5-3 (ПОЗ)], нейтральный [12 (ПОЗ)], Некрасов [5-1 (ПОЗ)], нелюдный [48-1 (ПОЗ)], немотствовать [5-6 (ПОЗ)], немыслимый [23 (ПОЗ)], ненавязчивый (7), ненастье (10), неожиданно [3 (ПОЗ)], неотягощенный [25 (ПОЗ)], неплохо (22), неплохой [5-4 (ПОЗ)], неповинный [5-8 (ПОЗ)], непонятно (48-2), неправота [60 (ПОЗ)], непреоборимый [5-6 (ПОЗ)], непринужденный [20 (ПОЗ)], непричастный (21), неразрушенный [56 (ПОЗ)], неслыханный [58 (ПОЗ)], нести (вздор) (8), несущий (24), нетрезвый (16), неуклюжий (46), неуместный [20 (ПОЗ)], неухоженный [20 (ПОЗ)], нéхотя (22), низкий [56 (ПОЗ)], низко (46), низы [3 (ПОЗ)], новация (7), норовить (55), нравственность (50), Нью-Йорк [40 (ПОЗ)];

обвинение [58 (ПОЗ)], обвинить [5-9 (ПОЗ)], обед [20 (ПОЗ)], обернуться [5-8 (ПОЗ)], обида [5-3 (ПОЗ)], обидеть [26 (ПОЗ)], обиженный [5-2 (ПОЗ)], область [35 (ПОЗ)], обличать [5-7 (ПОЗ)], обличая [58 (ПОЗ)], обложить [23 (ПОЗ)], обожатель (11), обойма (50), обойти [9 (ПОЗ)], обоюдный (55), обречь [60 (ПОЗ)], обставленный [5-4 (ПОЗ)], обтянутый (55), общество (50), овеянный (18), огнедышащий (22), огромный (28), огрызаться [5-8 (ПОЗ)], одежа [20 (ПОЗ)], одинокий [5-8 (ПОЗ)], одуматься [45 (ПОЗ)], озабоченный [3 (ПОЗ)], озеро [35 (ПОЗ)], оказавшийся (48-2), оказаться (50), окаянный (18), околесица (8), околозамкнутый (7), окрашенный (33), онеметь [59 (ПОЗ)], опасный (50), опора (50), определить (16), опресный (36), оргáн (46), оружье (50), осведомитель [23 (ПОЗ)], освоить [35 (ПОЗ) (с «не»)], ослабнуть [39 (ПОЗ)], оставаться [20 (ПОЗ)], оставить (30), оставленный [9 (ПОЗ)], оставлять (46), остановка (10), особо (нареч.) (50), осудить (50), отвергнуть (44), отвечая [58 (ПОЗ)], отворачиваться (7), отданный [37 (ПОЗ)], отдать (50), отель [35 (ПОЗ)], откуп [37 (ПОЗ)], отмечаться (31), относиться (31), отнять [35 (ПОЗ)], оторопь (50), отрада (8), отрезанный [5-6 (ПОЗ)], отрешенно [39 (ПОЗ)], отстегнутый [27 (ПОЗ)], отсутствующий (43), оттаять [48-2 (с «не»)], оттенок [35 (ПОЗ)], отход [9 (ПОЗ)], отягчая [44 (с «не»)], офицер (50), офицерье (46), охра (33), очень [56 (ПОЗ)], очумелый (28);

падать [34 (ПОЗ)], пай (7), палаческий [5-7 (ПОЗ)], Палестина [5-8 (ПОЗ)], палящий (32), панорама (50), паперть (44), параллелепипед [42 (ПОЗ)], Парвус [20 (ПОЗ)], паркет [20 (ПОЗ)], парус [5-9 (ПОЗ)], пассаж (фрагмент муз. произв.) (46), Пастернак (50), пастырь (30), педалируя [39 (ПОЗ)], пенсне [23 (ПОЗ)], пеня (44), переводить [5-6 (ПОЗ)], перевоплощать [5-6 (ПОЗ)], перевыполненный (28), передняя (субст.) [13 (ПОЗ)], передсемейный (50), переезд [25 (ПОЗ)], переезжать [25 (ПОЗ)], перезвон (29), перейти [35 (ПОЗ)], перекантовать [18 (с «не»)], перековав [5-11 (ПОЗ)], перестать [59 (ПОЗ)], перестройка (50), переулок (52), переходный (43), перечень (43), перечислить (52), перешагивать (22), перспектива (7), печать [5-7 (ПОЗ)], печься (в значении «заботиться») (36), пещера (31), пиала (11), пианино (43), пианистка (46), пиджак [20 (ПОЗ)], пир (21), пиршественный (21), питаться [5-4 (ПОЗ)], план (28), пластиковый (22), плаха (50), плесень [40 (ПОЗ)], плотский [37 (ПОЗ)], площадь [58 (ПОЗ)], пляж [37 (ПОЗ)], по-американски [20 (ПОЗ)], побережье (33), побить [26 (ПОЗ)], повесть [5-4 (ПОЗ)], повидать (48-2), по-видимому [20 (ПОЗ)], повиновенье [20 (ПОЗ)], поврозь (43), повсюду [5-5 (ПОЗ)], погибель (46), погибельный [5-11 (ПОЗ)], погибнуть (16), поглядывать (22), поголовный (50), погубитель (16), подавать (44), подарить [25 (ПОЗ)], подвал (48-2), подвижничество (50), подкрашенный (43), подлец [5-7 (ПОЗ)], подлый [56 (ПОЗ)], подмостки (46), подмочить [7 (с «не»)], подняться [21 (с “не”)], подписанный [5-7 (ПОЗ)], подробно [56 (ПОЗ)], подруга [5-9 (ПОЗ)], подстрочник [5-6 (ПОЗ)], подумать (50), подходить [32 (c «не»)], подъезд [5-2 (ПОЗ)], подъять [5-4 (ПОЗ)], подыматься [34 (ПОЗ) (с «не»)], подытожить [5-2 (ПОЗ)], пожаловаться [56 (ПОЗ)], пожилой (46), позабытый (48-2), позабыть [23 (ПОЗ) (с “не”)], пойти [7 (с «не»)], пока (нареч.) [34 (ПОЗ)], покидать (33), поклажа [25 (ПОЗ)], покрой (сущ.) (55), покрываться [5-6 (ПОЗ)], поле (43), полжизни [5-5 (ПОЗ)], ползать [5-4 (ПОЗ)], полиглот [23 (ПОЗ)], полицейский [20 (ПОЗ)], полицейский (субст.) [20 (ПОЗ)], полка [56 (ПОЗ)], полнó (44), полночь [56 (ПОЗ)], половина (6), полслова (с «ни») [5-6 (ПОЗ)], полстолетья [5-1 (ПОЗ)], полуариец [23 (ПОЗ)], полуголый (19), полудетский (22), полуопала (7), полупрофессионал [35 (ПОЗ)], полупьяный [23 (ПОЗ)], полусвободный (44), полуседой [23 (ПОЗ)], полустанок (43), получесть (7), получить (22), польза [56 (ПОЗ)], пользовать [5-4 (ПОЗ)], помешать [35 (ПОЗ)], помои [5-4 (ПОЗ)], помощь [5-2 (ПОЗ)], понимая [9 (ПОЗ) (с «не»)], понравиться [35 (ПОЗ) (с «не»)], понятье (7), попадать [5-1 (ПОЗ)], попеременно (29), пополам [5-4 (ПОЗ)], попрать [5-11 (ПОЗ)], попутный (48-2), пораженье (30), по-разному [5-2 (ПОЗ)], порожденный (10), порой (нареч.) (50), порская (33), по-русски [5-6 (ПОЗ)], поселиться (31), после (нареч.) [56 (ПОЗ)], поставить (44), постепенный [40 (ПОЗ)], постоянно (16), постоять [56 (ПОЗ)], поступок [5-8 (ПОЗ)], постылый (50), посчитать [5-9 (ПОЗ) (с «не»)], потемки [5-2 (ПОЗ)], потешный (7), потревожить [5-9 (ПОЗ)], потрясенный [56 (ПОЗ)], поутру [5-11 (ПОЗ)], похваляясь (46), походка (49), почтовый [20 (ПОЗ)], пощечина [5-3 (ПОЗ)], поэзия (7), появиться (50), поясной (11), правота (22), правый [5-3 (ПОЗ)], праздничный [56 (ПОЗ)], превратиться (50), превращать (22), превысить [59 (ПОЗ)], преданный (прич.) (7), предварительный [12 (ПОЗ)], предвоенный [20 (ПОЗ)], предвосхищая (16), предлагая (50), предположить [17 (ПОЗ)], предпоследний [57 (ПОЗ)], предпочитающий (7), предстоять (44), предъявить (10), презренье (31), преподать [5-11 (ПОЗ)], пререканье [58 (ПОЗ)], преспокойный (22), престарелый (субст.) (44), престол (52), претерпеть (30), прибиться [5-3 (ПОЗ) (с «не»)], прибыть [5-9 (ПОЗ)], приватный (22), привилегия (44), привлекать [12 (ПОЗ)], пригляд (46), приезжий (субст.) (8), признанье [13 (ПОЗ)], призрак [23 (ПОЗ)], прийтись [17 (ПОЗ)], прикрывать [9 (ПОЗ)], прилететь (48-2), примеривать [5-8 (ПОЗ)], приневолить [48-1 (ПОЗ) (с «не»)], приносить (22), принять [60 (ПОЗ)], приобщать [5-6 (ПОЗ)], приобщенье (52), приплыть [5-9 (ПОЗ)], приполярный (48-2), припоминая (44), припомнить [23 (ПОЗ) (с «не»)], присниться [48-1 (ПОЗ)], пристать [5-8 (ПОЗ) (с «не»)], присутствие (52), пришелец [9 (ПОЗ)], пришлый (19), приятель (11), проводить [56 (ПОЗ)], проданный [48-1 (ПОЗ)], продать [25 (ПОЗ)], продолжать [56 (ПОЗ)], продолжаться (19), проезжий [5-2 (ПОЗ)], прожитой [5-3 (ПОЗ)], произвольный [58 (ПОЗ)], произносить (50), происходить (19), проклятый [5-3 (ПОЗ)], пролетая (8), пролетом (нареч.) (48-2), промежуток (50), променад [23 (ПОЗ)], промышлять (7), пророк [9 (ПОЗ)], пророческий [20 (ПОЗ)], просить [5-1 (ПОЗ)], прославить (30), проследовать [23 (ПОЗ)], проститутка (8), просто (19), протокол (16), протопоп (19), профессионал [35 (ПОЗ)], прохлада (31), прохладный (21), прощанье (46), проявленье (50), прямо (22), птаха (о девочке) (43), птица [17 (ПОЗ)], пустыня [5-8 (ПОЗ)], пустяк [20 (ПОЗ)], пуэрториканец [20 (ПОЗ)], пыл (21), пылающеглазый (7), пьяный (43), пятидесятый [20 (ПОЗ)], пятый (6), пять (49), пятьдесят [5-1 (ПОЗ)];

раб [5-8 (ПОЗ)], работа (22), работать (28), радиация (33), радиостанция (28), радость [34 (ПОЗ)], разбавлять [20 (ПОЗ)], разбор (50), разбрестись [59 (ПОЗ)], развлеченье [23 (ПОЗ)], разделить (11), разделяющий (7), раздетый [57 (ПОЗ)], раздраженье [5-8 (ПОЗ)], разлад [25 (ПОЗ)], разлюбить [26 (ПОЗ)], размазывая [5-4 (ПОЗ)], разминуться (46), разнообразный [20 (ПОЗ)], разнослойный (50), разный [59 (ПОЗ)], разобраться (50), разрешенье (22), разрешить [14 (ПОЗ)], разрешиться (22), разруха [25 (ПОЗ)], разрушая (7), разрушенный (46), разутый [57 (ПОЗ)], разыгрывать [35 (ПОЗ)], ранг [5-8 (ПОЗ)], раненный (прич.) [9 (ПОЗ)], раньше (50), раня (16), раскаленный (43), распластанный [48-1 (ПОЗ)], расправа [5-3 (ПОЗ)], распрос [23 (ПОЗ)], распрощаться [25 (ПОЗ)], распятый (6), распять [50 (с «не»)], рассеяться [20 (ПОЗ)], рассказать (22), расставаться [5-1 (ПОЗ)], расстегнутый (22), расстрелянный (6), расти (22), растлевать (8), реактивный (33), революция [57 (ПОЗ)], резонанс [14 (ПОЗ)], результат [13 (ПОЗ)], реликтовый (31), ремесло [23 (ПОЗ)], репатриант (32), репетировать [5-5 (ПОЗ)], репутация (7), ресторан (46), речь (выступление) (сущ.) [5-7 (ПОЗ)], решить [35 (ПОЗ)], ржавый (46), рикошет [5-1 (ПОЗ)], рисковать (8), рисованье [12 (ПОЗ)], рисовать (8), родео [34 (ПОЗ)], родственник (48-2), родственно [35 (ПОЗ)], роза (22), рококо [5-4 (ПОЗ)], рубаха [20 (ПОЗ)], рубеж [5-8 (ПОЗ)], ругаясь (46), рукомойник [13 (ПОЗ)], русский (субст.) [20 (ПОЗ)], рыгая (46), рыдать [20 (ПОЗ)], рядом (50);

сабвей (22), Салалак (43), салон (машины) (43), Саша (43), сборы [25 (ПОЗ)], свежий (8), свет (лучистая энергия) [12 (ПОЗ)], светить (46), светлый [5-1 (ПОЗ)], светопреставленье (16), свойственный (50), свинчатка (кость для игры в бабки) (46), свист [14 (ПОЗ)], Свифт [14 (ПОЗ)], свора (50), связать (11), сгруппироваться [34 (ПОЗ)], сдаваться (в игре) [35 (ПОЗ)], сдача (в игре) [35 (ПОЗ)], сдвиг (16), сдержанный [12 (ПОЗ)], сдираться [20 (ПОЗ)], седой (44), секрет (55), секретарь [5-7 (ПОЗ)], сейл (продажа) [5-4 (ПОЗ)], сейчас (19), семейный [56 (ПОЗ)], семейственный [7 (с «не»)], Сервантес [14 (ПОЗ)], Сергиев Посад [57 (ПОЗ)], сеть [17 (ПОЗ)], сжатый (22), сидеть [35 (ПОЗ)], синеющий [35 (ПОЗ)], сифилис [35 (ПОЗ)], сказав [5-6 (ПОЗ) (с «не»)], склеиться [43 (с «не»)], скользить (16), скорый [25 (ПОЗ)], скосив (55), скот (в значении «грубый, подлый человек») (46), скрытый [13 (ПОЗ)], скука [58 (ПОЗ)], слáбо (22), слабый [34 (ПОЗ)], слегка [35 (ПОЗ)], след (43), следить [43 (с “не”)], следовать [5-4 (ПОЗ)], следя [35 (ПОЗ)], слепленный (22), слепой (43), слиться (44), слишком [37 (ПОЗ)], случай [60 (ПОЗ)], случайно [11 (с «не»)], случайный [20 (ПОЗ)], случившееся (субст.) [5-2 (ПОЗ)], случиться [5-2 (ПОЗ)], слышанный [5-11 (ПОЗ) (с «не»], слышать [39 (ПОЗ)], слышно (категория состояния, в функции сказуемого) (22), смелый (50), сменить [20 (ПОЗ)], смертный (субст.) (30), смерть [5-5 (ПОЗ)], смешать [59 (ПОЗ)], смешной (7), смолкая [35 (ПОЗ) (с “не”], смолчать (21), сморить [5-9 (ПОЗ)], смуглый (33), смутно (44), смущенно (7), смягчиться (7), снаружи (24), снежный [5-6 (ПОЗ)], сносить (в значении «терпеть») [56 (ПОЗ)], снять [35 (ПОЗ)], собака [5-6 (ПОЗ)], собственный [5-6 (ПОЗ)], совершенно (50), совмещенный [13 (ПОЗ)], современный [37 (ПОЗ)], содержать [50 (с “не”)], Содом (19), содранный [20 (ПОЗ)], сойти (44), солидный [45 (ПОЗ)], солнце (43), Соловки (19), Солянка (название) (50), сопли [5-4 (ПОЗ)], сопряженный (22), соседка [5-9 (ПОЗ)], соскочить [35 (ПОЗ)], сосредоточенный [12 (ПОЗ)], составлять [23 (ПОЗ)], социальный (50), сочинитель [7 (с «не»)], сочиться (32), спасая (43), спецкурс [5-4 (ПОЗ)], спид (33), сплетня (18), спокойно (19), спор (50), справа [5-7 (ПОЗ)], спрашивать (48-2), спросить [12 (ПОЗ)], спутница (50), сразу [59 (ПОЗ)], срез (50), срок (43), став (24), стадо (30), стаж [45 (ПОЗ)], становиться (50), стареющий [20 (ПОЗ)], старик (44), старина [38 (ПОЗ)], старожил [23 (ПОЗ)], стая (сущ.) [5-3 (ПОЗ)], стезя [5-10 (ПОЗ)], стеканье [40 (ПОЗ)], стекло [25 (ПОЗ)], стенанье (52), степь (31), стиханье [40 (ПОЗ)], стон (52), стоя (50), стоя´щий (10), странно [11 (ПОЗ) (с «не»)], странный (11), страстнóй (43), страшный [5-11 (ПОЗ)], стрекот (28), стрит [20 (ПОЗ)], строго [9 (ПОЗ)], строить [59 (ПОЗ)], студия [5-4 (ПОЗ)], стукач [23 (ПОЗ)], ступень (44), ступить (30), стыд [5-3 (ПОЗ)], стыдь [5-8 (ПОЗ)], суббота (46), сугубый (44), судить [23 (ПОЗ)], судья (50), суждено (в функции сказуемого) (16), сурово (7), суровый [5-6 (ПОЗ)], существо (10), существованье (16), счастливый [60 (ПОЗ)], сын [26 (ПОЗ)], сырой (18), сытно [56 (ПОЗ)], сытый [56 (ПОЗ)], сюжетный (24);

тайный [12 (ПОЗ)], таможня (43), танец (46), тапер (21), таракан [25 (ПОЗ)], татарский (43), Татьяна [5-11 (ПОЗ)], тащить [5-4 (ПОЗ)], тая΄ [34 (ПОЗ)], тáять (44), твердить [35 (ПОЗ)], тверской [23 (ПОЗ)], телефонный [5-11 (ПОЗ)], тело [5-8 (ПОЗ)], темнеть (46), темно [43 (ПОЗ) (с «не»)], тепло (сущ.) (18), тесный (36), тетрадь [13 (ПОЗ)], тешиться [58 (с «не»)], темный (22), тетя (48-2), тихо (22), тишина [35 (ПОЗ)], тишь (44), товарищ (50), тонкошеий (50), торопливо (50), тоска (10), тост (21), точно (16), тощий (7), трагедия [50 (с «не»)], трагический (16), траченый [25 (ПОЗ)], тревожить [37 (ПОЗ)], трезвон (29), третий [20 (ПОЗ)], трехтонка [25 (ПОЗ)], трибунал (50), тридцать (31), трижды (44), «Тройка» (50), тротуар [20 (ПОЗ)], трофейный (50), трубка (телеф.) [5-11 (ПОЗ)], труд [35 (ПОЗ)], трусца (31), туго (55), тумба (игорный притон) (48-2), тупой (16), турист (19), Туркестан (11), тускло [20 (ПОЗ)], тьма [40 (ПОЗ)], тяжкий (16), тянуть (31);

уберечь (7), убивать (8), увенчанный [5-3 (ПОЗ)], увести [5-8 (ПОЗ) (с «не»)], увидеть [35 (ПОЗ)], увидеться (46), угол [27 (ПОЗ)], угрюмый (19), удаваться [44 (с «не»)], удержать [20 (ПОЗ)], ужаснуться [20 (ПОЗ)], уже (10), ужинать [56 (ПОЗ)], узкий (22), уложенье (50), улыбаться (33), ум (44), уместиться [20 (ПОЗ)], умирать [35 (ПОЗ)], умирая [35 (ПОЗ)], унылый [5-9 (ПОЗ)], упоительно-жутко (50), Урал [35 (ПОЗ)], урок [5-11 (ПОЗ)], усилье (16), уследить [43 (с «не»)], условье [56 (ПОЗ)], услыхать (50), устало (нареч.) [5-8 (ПОЗ)], усталый (21), устремленность (16), устроиться (22), утерять [14 (ПОЗ)], уца (в переводе с венгерского ‘улица’) (46), уцененный [34 (ПОЗ)], учеба [35 (ПОЗ)];

фабула (24), фиал [5-4 (ПОЗ)], фиеста [5-4 (ПОЗ)], Фили [25 (ПОЗ)], «Филиал» [5-4 (ПОЗ)], фильм [20 (ПОЗ)], фон (12), фонарь (43), Форд [20 (ПОЗ)], Франсуа Виллон [20 (ПОЗ)];

ханжество (50), хвастать (50), хлеб [5-6 (ПОЗ)], хмурый [48-1 (ПОЗ)], ход [20 (ПОЗ)], холодно [39 (ПОЗ)], холоп [48-1 (ПОЗ)], хорошо (32), хотеть [5-4 (ПОЗ)], храмина (46), хрипло (нареч.) [5-8 (ПОЗ)], Христос (52), хуже (суппл.) (24);

цадик [5-4 (ПОЗ)], царственный (22), цветы (22), цекамол [5-7 (ПОЗ)], целый (50), цель [59 (ПОЗ)], цент (22), центр [5-11 (ПОЗ)], цирк [34 (ПОЗ)];

чадолюбивый (7), чаевые (субст.) (46), чай (44), частный (22), чендж (обмен) [5-4 (ПОЗ)], черед (33), черноморский (33), честный [38 (ПОЗ)], четыре (43), «Четки» [13 (ПОЗ)], чужбина (48-2);

шарить [56 (ПОЗ)], шатать (50), шаткий [23 (ПОЗ)], 6-й (шестой) [5-9 (ПОЗ)], шкура (медвежья) [48-1 (ПОЗ)], шоп (магазин) [35 (ПОЗ)], шоппинг (покупка) [5-4 (ПОЗ)], штатское (субст.) (одежда) [23 (ПОЗ)], штука [5-4 (ПОЗ)], Шукшин [14 (ПОЗ)];

щека (43), щель [9 (ПОЗ)];

эдемский (22), элегантность (7), эмигрант [20 (ПОЗ)], эмигрировать [5-5 (ПОЗ)], эпигон (7), эпитация (7), эпос (50), эпохальный (50), Эрос [57 (ПОЗ)], «Эстетика Жванецкого» [5-4 (ПОЗ)], эстрада (7), этаж [20 (ПОЗ)], этап (50), эхо [14 (ПОЗ)], эшафот [58 (ПОЗ)];

юбчонка (55), Южная Африка [20 (ПОЗ)];

явление (43), яма (22).

Прототипические единицы характеризуются максимальной концентрацией признаков, свойственных той или иной языковой категории [6, 7]. Они имеют максимально определенный характер, репрезентируя категорию самым эксплицитным способом, не размывая ее границ, не смещая коммуникативный фокус высказывания с личности на признаки, действия, посессум [9]. Атипические единицы находятся в дистантной расположенности к субъекту речи, обладая более слабыми признаками языковой категории. По мере ослабления этих признаков и нарастания им противоположных (неопределенность, референциальная размытость) происходит постепенный сдвиг в сторону безличных маркеров, располагающихся максимально дистантно от прототипа [8].

К прототипическим маркерам субъекта мы отнесли личные местоимения первого лица единственного и множественного числа.

Следует отметить, что личные прономиналы в лингвистике определяют как эгоцентрические слова, а местоимение первого лица единственного числа является центром эгоцентрической системы, эксплицирует прототипического субъекта [5], субъекта речи, соотносящего все со своей точкой зрения в момент «присваивания» себе языка [10]. Они употребляется для обозначения субъектом самого себя в речи, своей сущности, себя как личности [3, c. 1530].

Уникальность прономинала I заключается в том, что оно всегда показывает, что «актант ситуации представлен как личность, индивидуальность и эта личность тождественна самому говорящему» [10]. Приведем пример:

Based on the dynamics of structures theory, I can determine the natural vibration frequencies and corresponding mode shapes by solving the equation. (International Journal of Applied Science and Engineering Research).

Как показывает пример, местоимение I характеризует субъекта речи как уникального индивида [9]. В семантике местоимения может содержаться и дополнительная информация. Местоимение I не только представляет индивида в его единственности, но и позволяет предположить, что субъект речи как автор научной работы является самостоятельным исследователем, ученым, чей авторитет уже прочно установлен [1]. В то же время употребление местоимения we  может свидетельствовать о стремлении субъекта речи представить свое мнение как точку зрения определенной группы людей, научной школы, научного направления и таким образом повысить значимость своей работы в глазах читателя [2]. Приведем пример:

Hence, we can conclude from the above study that Titanium coated with Platinum with Stainless Steel is the better electrodes than Aluminum and Stainless Steel in the aspect of treating the pollutant efficiently (International Journal of Applied Science and Engineering Research).

Следует отметить, что местоимение we употребляется в научных текстах значительно реже, чем в русскоязычном научном дискурсе. Если англоязычные авторы употребляют we, они действительно имеют в виду группу людей (исследователей определенной научной школы, жителей одной страны, всех людей в целом) [7].

Наиболее распространенным способом вербализации субъекта речи в научно-технических текстах являются безличные и неопределенно-личные конструкции, которые имеют расплывчатую семантику, имплицирую субъекта речи, реализуя коммуникативную интенцию придания высказываниям объективного характера:

Similarly, the removal of TDS, Chloride, COD and Ammonia obtained a maximum percentage removal when Titanium coated with Platinum was employed (International Journal of Applied Science and Engineering Research).

Деперсонализация высказывания, достигаемая за счет употребления бессубъектных конструкций, придает им большую объективность, убедительность, тем самым увеличивая их перлокутивный эффект.

Speaking of the electrically operated devices, one can mention one more method (International Journal of Applied Science and Engineering Research).

Прономинал one, имплицирующий субъекта речи, способствует созданию эффекта референциальной неопределенности. Референтом здесь является субъект речи, но грамматическая конструкция позволяет распространить его точку зрения на неопределенное множество лиц [4]. Референция  к такому субъекту смещает фокус высказывания в сторону максимально неопределенной группы лиц.

Таким образом, для описания языковых единиц, участвующих в вербализации субъекта речи, мы использовали достижения теории прототипа Э. Рош, предполагающей скалярность признаков категории. Прототипическая языковая единица реализует присущие категории свойства наиболее полно. Атипическая характеризуется наличием слабо выраженных признаков категории. К прототипическим маркерам субъекта речи мы отнесли местоимения первого лица, а к атипическим – неопределенно-личные и безличные конструкции.

Все может быть взломано!

Предисловие

Данная статья посвящена теоретическим основаниям взлома социальной системы, как таковой.

Для чего нужны знания взлома социальной системы?

В-первых, это возможность и способы создания конкурентных преимуществ, например, через тот же перехват управления конкурентов, ибо истина «Победителей не судят» не опровергнута, хотя бы по причине того, что судят победители.

Во-вторых, необходимо знать, где и как могут взломать вашу организацию, знать методы взлома социальной организации и т. д., дабы предпринять превентивные меры по защите своей организации, пока она еще Ваша.

В-третьих, существует необходимость систематизировать знания в данной области, представляющей на данный момент не совокупность знаний, а разрозненные, неупорядоченные, информационные массивы, разбросанные по различным областям общественных отношений, в большей части скрытые от общества, ибо «знание – сила», особенно в нашу цифровую эпоху, в частности, по причине того, что главное условие сохранения конкурентного преимущества в условиях глобального мира – это ограничение распространения определенного знания рамками экономического субъекта в течение максимально возможного времени [1].

Частичная работа по исследованию взлома социальных систем была проделана автором в рамках  менеджмента деформаций [2-11], ибо идеальную, точнее оптимальную, социальную систему взломать сложнее, чем реальную, имеющие различные деформации: управленческие, структурные и т. д.

Отметим сразу, что знания, изложенные здесь достаточно абстрактны, поэтому применение в определенной ситуации требует конкретизации с учетом контекста сложившихся обстоятельств, контекста внешней среды, контекста внутренней среды, самой внутренней среды и иных факторов, влияющих на траекторию осуществления взлома социальной системы, т. е. кейс взлома определенной социальной системы требует конкретизации абстрактных конструкций и схем взлома социальной системы.

Контекст, для целей данной статьи, – это все, что находится за некоторой, чаще всего предполагаемой, границей определенной социальной системы. Мы исходим  из того, что на социальную систему влияет абсолютно все, даже на первый, да и на последующие взгляды, отсутствует видимая (исчисляемая) связь между некоторым фактором и социальной системой. Отметим, что исчисляемость связи – вопрос технологии. Верно и то, что социальная система влияет на все. Стоит помнить как изречение Гермеса Трисмегиста: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу», так и эффект бабочки Рэя Бредберри, научно подтвержденные квантовой физикой. Следует отличать контекст социальной системы  от внешней среды социальной системы, что будет показано в дальнейшем.

Вопрос влияния контекста социальной системы требует отдельных научных исследований, и, в нашем цикле статей контекст социальной системы затронем в пределах разрабатываемой темы. Отметим что Э. Гидденс считал, что  что социетальные общности существуют только в контексте интерсоциенталъных систем, рассредоточенных вдоль пространственно-временных  пределов [12, с. 241]. Данный перевод [12] вызывает определенные вопросы: что такое социентальная общность, что такое интерсоциальная система и как социентальная общность соотносится с социальной системой? С определенной проблематикой научного перевода автор статьи сталкивается постоянно, например [13, с. 113], поэтому обратимся к первоисточнику: «societal totalities  are found only within the context of intersocietal systems· distributed along time-space  edges [14, p.164], т. е.  «общественные совокупности встречаются только в контексте межобщественных  систем, распределенных по пространственно-временым границам». Таким образом, Э. Гидденс рассматривает контекст в отношении общественной совокупности, отличающейся от социальной системы.

Отметим, что термин «социентальная общность» породил значительный пласт научных исследований в российской науке.

В силу некоторой ограниченности человеческого мышления (человеческий мозг потенциально безграничен, но человеческое мышление построено в достаточно узких рамках, задаваемых, в-первую очередь, сенсорными ограничениями, а так же  системами мышления, в частности, языковой ограниченностью, межъязыковыми коммуникациями, средой воспитания и т. д.), человек может одномоментно оперировать крайне ограниченным  объемом информации, что следует из закона Миллера [15]. Отметим, что данное ограничение верно для кратковременной человеческой памяти, и, следовательно, данный предел может быть преодолен, что будет показано в дальнейшем.

Следовательно, необходимо учитывать следующее ограничение в отношении, как воздействия (взлома), так и противодействия взлому социальной системы: человек может одномоментно учитывать семь факторов. Для получения запланированного результата необходимо желательно и уметь выбирать из множества факторов семь факторов, наиболее влияющих на взлом или противодействие взлому социальной системы в выбранный  темпоральный интервал. При этом матрица определяющих факторов взлома социальной системы в силу темпоральности является динамической, поэтому она, матрица, меняется в ходе взлома социальной системы, например, по причине изменения социальной системы, но стоит отметить, что само изменение социальной системы затруднительно по причине ее гомеостаза [17-18], что в частности облегчает, взлом социальной системы, ибо дает возможность прогнозирования поведения социальной системы.

Следует отметить, что изменение матрицы взлома социальной системы зависит от скорости данного взлома.

Основные теоретические положения взлома социальной системы

Для понимания феномена «взлом социальной системы» необходимо построить теоретическую модель социальной системы.

Для начала определимся с феноменом «социальная система».

Социальная система, в основном, исследовалась социологами.

Т. Парсонс считал (в простейшем случае), что социальная система -  это множество индивидуальных действующих лиц, взаимодействующих друг с другом в ситуации, которая обладает по меньшей мере физическим аспектом, т. е. находится в некоторой среде действующих лиц, мотивация которых определяются тенденцией к оптимизации удовлетворения, а их отношения к ситуации, включая также отношения друг к другу, определяются и опосредствуются системой общепринятых символов, являющихся элементами культуры. [19, С. 77].

Обратимся к первоисточнику:  «a social system consists in a plurality of individual actors interacting with each other in a situation which has at least a physical or environmental aspect, actors who are motivated in terms of a tendency to the “optimization of gratification” and whose relation to their situations, including each other, is defined and mediated in terms of a system of culturally structured and shared symbols». [20, p. 5], т. е. «социальная система состоит из множества отдельных субъектов, взаимодействующих друг с другом в ситуации, имеющей, по крайней мере, физический или экологический аспект, субъектов, мотивированных в рамках тенденции “оптимизации удовлетворения” и чье отношение к их ситуациям, в том числе друг к другу, определяется и опосредуется в условиях системы культурно структурированных и общих символов».

Тем самым, по  Т. Парсонсу, социальная система – это, прежде всего, ограниченное и определяемое определенной культурой ситуативное взаимодействие субъектов, стремящихся к оптимизации удовлетворения.

По рассуждению Э. Гидденса,  система (system) – выстраивание по определенному образцу  через пространство и время социальных отношений, понимаемых как воспроизводимые практики  [11, c. 501].

Обратимся к первоисточнику: «system – the pattering of social relations across time-space, understood as reproduced practices [14, p.  377], т. е. «система – это копирование (репликация) социальных отношений во времени-пространстве, понимаемое как воспроизводимые практики».

Таким образом, по Э. Гидденсу, социальная система – это воспроизводство (репликация) социальных систем.

Следует отметить, что если по Т. Парсонсу социальная система – это дальнейшее развитие физических и биологических систем, то Э. Гидденс социальную систему противопоставляет физическим и биологическим системам.

По мнению  Н. Лумана социальная система состоит «из коммуникаций и из их отнесения в качестве действий. Ни один из этих моментов не был бы способен к эволюции без другого» [21].

По первоисточнику: «Auf die Frage, woraus soziale Systeme bestehen, geben wir mithin die Doppelantwort: aus Kommunikationen und aus deren Zurechnung als Handlung. Kein Moment wäre ohne das andere evolutionsfähig gewesen» [22, s. 240], т. е.  «На вопрос о том, из чего состоят социальные системы, мы даем двойной ответ: из коммуникаций и из их отнесения в качестве действия. Ни один фактор не был бы способен на эволюцию без другого».

Соответственно, по Н. Луману, социальная система – это действующая коммуникация.

Ремарка. При конструировании понятия какого-либо феномена необходимо стараться обходиться минимально возможным набором характеристик данного явления, т. е. надобно отсекать лишние характеристики, коих может быть бесконечное множество, до тех пор, пока не останется то минимальное количество характеристик, без которых понятие данного феномена исчезнет. Тем самым мы получим опорное понятие феномена, которое можно разворачивать через присвоение дополнительных характеристик, позволяющих получить новое знание о феномене.

Покажем опорное понятие феномена «социальная система»:

социальная система – это социальное целенаправленное темпорально-пространственное субъектно-объектное взаимодействие.

Социальность предполагает, что социальная система возможна только при наличии общественных отношений, однозначно включающих в себя людей. Без людей социальная система не существует, хотя, например, с позиции этологии, этологической экономики сие не бесспорно, т. к. существуют социальные системы муравьев или пчел и т. д. Различие между ними в степени их детерминированности. Но в рамках данного исследования примем, что социальная система однозначно включает в себя людей, минимальное количество которых должно составлять двух людей. Возможно существование социальной системы, включающей только одного человека, который может взаимодействовать с самим собой в различных ипостасях и различными аспектами, что особенно выпукло проявляется с развитием электронных коммуникаций. Изучение данного явления требует отдельных исследований и выходит за рамки данной статьи.

Тем самым существует человеческий предел социальной системы, который равен 2:

                                                                    (1)

где,

SS – социальная система (social system)

р – человек (person)

При этом необходимо учитывать, что человек включает себя в социальную систему при условии, если данное включение влечет за собой выгоду для данного человека [23-25], тем самым существует предел выгоды человека от включения человека в социальную систему:

                                                             (2)

где

b – выгода (benefit);

- выгода человека от включения в данную социальную систему;

- выгода человека от включения в иные социальные системы.

Верно так же утверждение, что социальная система включает человека, если это включение человека в социальную систему выгодно социальной системе – предел выгоды социальной системы от включения человека в социальную систему:

                                                      (3)

где

- выгода социальной системы от включения человека в данную социальную систему;

- выгода других социальных систем от включения человека в данные социальные системы.

Целенаправленность предполагает, что у любой социальной системы есть цель (смысл) ради которой и сформировалась социальная система, будь то получение прибыли или завоевание мира. Одним из эффектов достижения цели является последующее разрушение социальной системы, ибо достижение поставленной цели лишает  смысла дальнейшего существование социальной системы.

Поэтому, декларируемая российским государством и наукой цель экономических систем  – получение прибыли, заведомо проигрышна для российских экономических систем по сравнению социальными системами, достигающих более абстрактные, возвышенные цели, ибо при достижении прибыли экономическая система начинает разрушаться.

Таким образом, социальная система, достигающая более абстрактную, идейную цель, заведомо сильнее, в перспективе, социальной системы, преследующей приземленную цель, что и показывает исторический опыт.

Социальная система с более высокой идейной  целью  использует социальные системы с менее идейной целью в качестве инструмента достижения своей цели по причине большей вариативности своих реакций, коридор которых создает цель.

Так образом, конституционно декларируемое отсутствие цели, которая формализуется в идеологию, чревато разрушением российского этноса и государства, отсрочиваемое только массивностью, следовательно, достаточно большой инерционностью российской социальной системы.

Таким образом, можно выделить целевой предел социальной системы:

                                                      (4)

где,

d – цель (destination).

Постцелевое существование социальной системы можно выразить следующим образом:

                                                                                       (5)

Темпорально-пространственность – это ограничение социальной системы бытийными условиями существования. Если темпоральный лимит жестко детерминирован, т. к., подразумевает однонаправленность времени, то пространственный лимит зависит от множества факторов и может быть изменен самой социальной системой в достаточно широких пределах, особенно в современную цифровую эпоху, позволяющую быть одномоментно в нескольких пространственных точках, тем самым наблюдается определенный отрыв пространства действия от времени действия.

Покажем развитие действия социальной системы в темпорально-пространственном измерении (рис. 1).

В данной модели (рис. 1) выделены три стадии развития социальной системы:

- досоциальная стадия, когда человек (р) не включен в социальную систему, следовательно, любое действие человека одномоментно во времени и происходит в одной точке пространства, т. е. существует одна темпорально-пространственная точка действия;

- стадия доцифровой социальной системы (SS), когда человек включен в некоторую социальную систему и может использовать ее в качестве инструмента, тем самым некоторое действие человек может быть одномоментным во времени и происходить в нескольких пространственных точках, например через делегирование полномочий;

- стадия цифровой социальной системы, в которой происходит увеличение пространственных точек действия человека за счет цифровизации общественных отношений. Данная стадия выделена по причине того, что из-за цифровизации общественных отношений произошел качественный скачок общественного развития.

Следовательно, на стадии социальной системы действие может происходить в  темпорально-полипространственной точке, растянутой в пространстве.

Можно выделить темпорально-пространственный предел социальной системы, выраженной следующей системой уравнений:

                                                             (6)

где,

са – коммуникационная доступность  (communication accessibility) социальной системы, представляющей собой в случае экономических отношений экономически эффективное расстояние хозяйственной деятельности[26-27], в нашем случае, для социальной системы – эффективное расстояние действия социальной системы. Измеримость эффективности коммуникационной доступности социальной системы рассмотрим в последующих публикациях.

Субъектно-объектность – это элементное наполнение социальной системы, состоящей из активных элементов, воздействующих на другие элементы социальной системы, и пассивных элементов, подвергающихся воздействию.

Активными элементами могут быть как люди, так и идеи (смыслы), например религии, бренды, даже здания, например храмы.

Любой элемент социальной системы может быть:

- активным, т. е. субъектом;

-  пассивным, т. е. объектом;

- активно-пассивным, т. е. субъект-объектом.

Субъектно-объектность элементов социальной системы зависит от «жесткости» самой социальной системы, например для поселений автором была предложена системная конструкция, в которой активными элементами являются люди, пассивными элементами – здания [29].

Возможно выделение субъектно-объектного предела социальной системы. Предварительно можно отметить, что данный передел, скорее всего, занимает подчиненное положение по отношению к вышеуказанным пределам социальной системы. Так же отметим, что низший субъектно-объектный предел равен  человеческому пределу социальной системы, таким образом, стоит задача по определению верхнего субъектно-объектного предела социальной системы, что требуют дальнейших исследований, которые будут представлены в дальнейших публикациях.

Покажем простейшую модель социальной системы (рис. 2), которая будет опорной в дальнейших рассуждениях.

В данной модели выделены IE – внутренняя среда (internal environment) и EE – внешняя среда   (external environment), которые разделяет BSS – граница социальной системы (border of the social system)

Во внутренней среде выделены три взаимосвязанных составляющих:

- MP – управленческий процесс (management process), в который входят  MR – управленческая реакция (management response) и MD – управленческое решение (managerial decision)

- SM – орган (субъект) управления (subject of management)

- MO – объект управления (management object).

На основе опорной модели социальной системы (рис. 2) можно выделить следующие места взлома социальной системы:

- взлом внешней среды;

- взлом внутренней среды в т. ч.:

- взлом субъекта внутренней среды;

- взлом объекта внутренней среды;

- взлом управленческого процесса, в т. ч.:

- взлом управленческого решения;

- взлом управленческой реакции;

- взлом границы внутренней среды.

На основе сконструированного понятия «социальная система» можно предложить следующие точки взлома социальной системы через взлом пределов социальной системы:

-  взлом через человеческий предел социальной системы;

- взлом через целевой предел социальной системы;

- взлом через темпорально-пространственный предел социальной системы;

- взлом через субъектно-объектный предел социальной системы.

Определимся с применением понятия «взлом» для целей настоящего исследования.

Отметим, что современная человеческая цивилизация – это цивилизация взлома, а взлом успешнее, если применяются более мощные инструменты взлома, чем у конкурирующих социальных систем.

Bellum omnium contra omnes (войну всех против всех) не отменено, ибо это имманентное состояние существующей человеческой цивилизации, умело задрапированной гуманитарными одеждами и прикрытой, точнее временно ограниченной, общественным договором в трактовке Т. Гоббса. Драпировка и гуманитарные одежды чаще всего слетают в кризисных ситуациях.

В условиях гуманизации общественных отношений, возникшей, по мнению автора, по причине преодоление экономических дефицитов и возникновением экономики переполненности [31, 32], «война всех против всех» стала глубинным фактором общественных отношениях.

Люди, объединяются в социальные системы, чтобы увеличить свою выгоду, при этом существует двойственная, дуальная, системная кольцевая причинность, т. к.  социальная система для индивидуума является средством увеличения своих возможностей, а также индивидуум для социальной системы, является средством увеличения ее возможностей – человек порождает социальную систему, но и социальная система порождает человека. В качестве аналогии можно привести соотношение труда и средств труда, которые автором были объединены в труд, в широком смысле,  по причине того, что средства труда являются продолжением труда, в узком смысле, например [30]. Соответственно, сейчас, в условиях цифровой экономики, хотя в более широком смысле, в условиях цифрового социума, формируется кольцевая причинность труда, в узком смысле, и средств труда.

Любое взаимодействие двух (и более) социальных систем приводит к следующим состояниям:

- временный паритет социальных систем;

- поглощение, в той или иной форме, социальной системы другой социальной системой. Одной из форм поглощения является взлом социальной системы;

- уничтожение системы другой социальной системой.

Социальная система максимизирует свою выгоду, выраженную в присвоении ресурсов, для достижения цели своего существования, поэтому по причине неопределенности качественного и количественного объема необходимых ресурсов для достижения цели, социальная система пытается захватить все ресурсы, что порождает противодействие других социальных систем.

Наиболее оптимальным, с позиции минимизации  затрат ресурсов, для социальной системы является поглощение другой социальной системы через ее взлом.

Взлом – это проникновение социальной системы или отдельного индивидуума  в другую социальную систему с целью превращения ее в ресурс  для достижения своей цели.

Формы и способы взлома социальной системы будут рассмотрены в дальнейших публикациях.

Заключение

Социальная система – это социальное целенаправленное темпорально-пространственное субъектно-объектное взаимодействие.

Выявлены следующие пределы социальной системы:

- человеческий предел социальной системы, в т. ч.:

- предел выгоды человека от включения человека в социальную систему;

- предел выгоды социальной системы от включения человека в социальную систему;

- целевой предел социальной системы;

- темпорально-пространственный предел социальной системы;

- субъектно-объектный предел социальной системы.

В рамках модели развития действия социальной системы в темпорально-пространственном измерении (рис. 1) выделены три стадии развития социальной системы:

- досоциальная стадия, когда человек не включен в социальную систему, следовательно, любое действие человека одномоментно во времени и происходит в одной точке пространства, т. е. существует одна темпорально-пространственная точка действия;

- стадия доцифровой социальной системы, когда человек включен в некоторую социальную систему и может использовать ее в качестве инструмента, тем самым некоторое действие человек может быть одномоментным во времени и происходить в нескольких пространственных точках, например через делегирование полномочий;

- стадия цифровой социальной системы, в которой происходит увеличение пространственных точек действия человека за счет цифровизации общественных отношений. Данная стадия выделена по причине того, что из-за цифровизации общественных отношений произошел качественный скачок общественного развития.

Следовательно, на стадии социальной системы действие может происходить в  темпорально-полипространственной точке, растянутой в пространстве.

На основе опорной модели социальной системы (рис. 2) о выделены  следующие места взлома социальной системы:

- взлом внешней среды;

- взлом внутренней среды в т. ч.:

- взлом субъекта внутренней среды;

- взлом объекта внутренней среды;

- взлом управленческого процесса, в т. ч.:

- взлом управленческого решения;

- взлом управленческой реакции;

На основе сконструированного понятия «социальная система» можно предложить следующие точки взлома социальной системы через взлом пределов социальной системы:

-  взлом через человеческий предел социальной системы;

- взлом через целевой предел социальной системы;

- взлом через темпорально-пространственный предел социальной системы;

- взлом через субъектно-объектный предел социальной системы.

Любое взаимодействие двух (и более) социальных систем приводит к следующим состояниям:

- временный паритет социальных систем;

- поглощение, в той или иной форме, социальной системы другой социальной системой. Одной из форм поглощения является взлом социальной системы;

- уничтожение системы другой социальной системой.

Взлом – это проникновение социальной системы или отдельного индивидуума  в другую социальную систему с целью превращения ее в ресурс  для достижения своей цели.