Разномыслие правительства и законодательных палат касательно сферы применения 96 статьи впервые дало о себе знать в начале 1907 г [3, с. 249]. Тогда же, 5 апреля 1907 г., министр финансов В. Н. Коковцов внес в Совет министров предложение приступить к окончательному разрешению вопроса о том, должны ли были решаться дела Отдельного корпуса пограничной стражи в порядке военного законодательства. Дело было в том, что данный корпус находился в подчинении не военного министра, а министра финансов, из чего можно было сделать вывод, что данный корпус не входил сферу военного законодательства. По мнению В. Н. Коковцова, принадлежность корпуса к числу находившихся, по статье 14, под начальством императора военно-сухопутных сил была неоспоримой: корпус имел военную организацию, его отдельные команды неоднократно участвовали в военных действиях, он должен был выставлять правильно организованные боевые части во всех своих округах, во всем, касавшемся военного устройства, службы, обучения и пр. он должен был руководствоваться узаконениями и положениями Военного министерства. Проблема была в том, что в 96 статье говорилось только о постановлениях, положениях и наказах по Военному и Морскому министерствам. Министр финансов предложил для предупреждения разного рода недоразумений на этой почве в отношениях с Думой установить правило, по которому издававшиеся по статье 96 постановления для Военного министерства распространялись бы затем на Отдельный корпус пограничной стражи порядком, предусмотренным 11 статьей, гласившей, что указы для устройства и приведения в действие частей управления и исполнения законов должны были издаваться в порядке верховного управления. Совет министров на заседании 8 мая 1907 г. постановил, что хотя текст статьи 96 при его буквальном прочтении мог бы привести кого-либо к сомнениям насчет принадлежности корпуса к предметам ее ведения, эта статья являлась лишь развитием статьи 14, говорившей о начальствовании Государя над всеми вооруженными силами государства, а потому никаких сомнений на этот счет возникнуть было не должно, и никаких специальных постановлений по этому вопросу не требовалось [5, л. 1–5]. Николай II утвердил это решение 9 июня [6, с. 349–350].

Аналогичной проблемой являлось положение Отдельного корпуса жандармов, подведомственного министру внутренних дел. На заседаниях 29 мая 1907 г. (особый журнал был одобрен царем 20 июня 1907 г.) и 22 января 1908 г. Совет министров признал наиболее существенные дела, касавшиеся Отдельного корпуса жандармов, предметами военного законодательства. Основанием данного решения служил тот факт, что корпус имел военную организацию, принадлежал к составу местных военных управлений, обязанности его чинов определялись положениями для войск, а кредиты на его содержание отпускались по сметам Военного министерства [7, л. 22; 8, л. 16–17]. В мае 1909 г. на Совещании под председательством товарища министра финансов С. Ф. Вебера, созванном для разработки правил о применении 96 статьи, было высказано и противоположное мнение: корпус, за исключением полевых жандармских эскадронов, фактически состоял в ведении министра внутренних дел, который и вносил представления об утверждении мероприятий по корпусу на высочайшее благоусмотрение, к тому же его чины исполняли только полицейские обязанности, так что дела по нему должны были осуществляться в общем законодательном порядке [9, с. 33–36]. На заседании Совета министров 26 мая 1909 г. вновь было указано, что наиболее существенные дела Отдельного корпуса жандармов, как и, впрочем, Отдельного корпуса пограничной стражи, являлись предметами военного законодательства. Это решение, как и окончательно выработанные правила о применении 96 статьи, было утверждено Николаем II 24 августа 1909 г [4, с. 194–203].

Данная проблема вновь дала о себе знать в 1911 г., когда проекты, касавшиеся расширения жандармского полицейского надзора на строившихся железных дорогах, были представлены для утверждения их финансовой части в Думу не министром внутренних дел, а, с его согласия, военным министром [10, л. 1]. Этот шаг вызвал недоумение думской комиссии по направлению законодательных предположений, которая постановила рекомендовать Думе отклонить проект 1 ноября 1911 г. Докладчик комиссии указал, что комиссия не считала Корпус жандармов воинской частью, так что законопроекты по корпусу должны были рассматриваться Думой в общем порядке – не только с финансовой стороны, но и по существу [10, л. 19–20]. Вопрос о том, чье же тогда мнение авторитетнее, военного министра или думской комиссии, придется, видимо, оставить на совести ее докладчика, как и вопрос, почему мнение последней должно было служить руководством к действию, а мнение военного министра должно было отметаться. Интересно другое: докладчик назвал описанный им порядок законодательной практикой, иными словами, в его изложении выходило, что абсолютно все штатные мероприятия по корпусу проводились до того эпизода в общем порядке [10, л. 20]. Это заявление вызывает недоумение уже у нас, поскольку хотя до того момента проекты по данному корпусу действительно вносились в Думу министром внутренних дел, эти мероприятия были чисто финансового свойства. Точнее говоря, предметом проектов действительно часто являлись штатные изменения, но от Думы требовалось лишь выделение кредитов. Более того, после определения Советом министров порядка направления законопроектов по Корпусу жандармов в 1907–1908 гг. председатель Совета министров и министр внутренних дел П. А. Столыпин распорядился отозвать из Думы все проекты по корпусу и переделать их в соответствии с данным решением. Другой вопрос, что Дума продолжала пребывать в уверенности, что сами штатные расписания также подлежали ее ведению и потому постоянно запрашивала сведения о них [10, л. 8]. Говоря об «установившейся практике», докладчик думской комиссии сослался на утвержденный Думой 5 июня 1910 г. ряд законопроектов по корпусу, содержавших, действительно, как выделение кредитов, так и пересмотр задумывавшихся авторами проектов штатов [11, стб. 3526–3534]. Эти проекты прошли и через Государственный совет и были утверждены царем в июле 1910 г. Однако данное событие являло собой не «установленную практику», а утверждение Думой не предназначавшихся для того частей проектов явочным порядком, к тому же не планомерное – все эти проекты были приняты в один день. Причиной утверждения Государем этих проектов была их спешность. По словам бывшего тогда товарищем министра внутренних дел А. А. Макарова, именно судьба этих законопроектов заставила командира Отдельного корпуса жандармов передать, по соглашению с П. А. Столыпиным, сохранившем за собой шефство, все вопросы по корпусу в Военное министерство, чтобы они решались в соответствии с правилами 24 августа 1909 г [10, л. 9–10]. Думская комиссия выразила уверенность в незаконности данной меры, однако вопрос был не столь однозначен. Судя по Учреждению Министерства внутренних дел, Отдельный корпус жандармов не являлся его структурной частью, о заведывании им министра внутренних дел говорилось отдельно, не в описании структуры Министерства [1, с. 182–183], при этом командир корпуса действительно был подотчетен в некоторых вопросах военному министру [12, с. 127–129]. К слову, Учреждение Министерства финансов не оставляло такого рода «лазеек» для Отдельного корпуса пограничной стражи, который перечислялся в этом документе в числе прочих структурных частей Министерства [1, с. 196–197].

Отвечая на содержавшее рассказ о произошедшем в Думе 1 ноября 1911 г. письмо военного министра, новый председатель Совета министров В. Н. Коковцов, сохранивший и пост министра финансов, отметил, что вопрос, являлись ли законопроекты по Отдельному корпусу жандармов предметами военного законодательства, остался спорным  – это при том, что, казалось бы, решение этого вопроса давно было найдено и закреплено изданием правил 24 августа 1909 г. – и что «правительству было бы крайне трудно настаивать в Государственной думе на приравнении штатных мероприятий по Отдельному корпусу жандармов к таковым же мерам по военному ведомству». Он пояснил, что ввиду спорности вопроса такая линия правительства привела бы лишь к постоянному отклонению проектов Думой, что парализовало бы всю законодательную работу в этой области. Считая данный корпус еще менее походившим на военную часть, чем Отдельный корпус пограничной стражи, В. Н. Коковцов предложил применить и к нему тот компромиссный порядок, что был установлен для подведомственной ему части еще в 1910 г [10, л. 3–4].

В. Н. Коковцов имел в виду следующее. В 1910 г. он внес в Думу два проекта по Отдельному корпусу пограничной стражи исключительно для испрошения необходимых для их осуществления ассигнований. Однако думская комиссия по государственной обороне постановила рекомендовать нижней палате отклонить проекты на основании того, что действие статьи 96 распространялось, по ее мнению, только на Военное и Морское министерства. Несмотря на то, что противоположное понимание данного вопроса было закреплено подписанием Государем Особых журналов Совета министров 8 мая 1907 г. и 26 мая 1909 г., Совет министров на заседании 1 июня 1910 г. по инициативе В. Н. Коковцова решил взглянуть на него с практической точки зрения. Если принадлежность корпуса к подведомственным монарху вооруженным силам представлялась бесспорной, то в статье 96 прямо говорилось все же только о Военном и Морском министерствах. В 1907 г. это, как уже отмечалось, не представляло проблемы. Теперь же, в виду такой двойственности вопроса и перспективы отклонения Думой всех проектов по корпусу, Совет министров без особых дискуссий постановил принять как руководство к действию следующий порядок: не вызывавшие новых расходов из казны меры по корпусу должны были и впредь проводиться в порядке верховного управления, в то время как остальные мероприятия подлежали проведению в порядке общем. Этот Особый журнал был утвержден Николаем II 28 июня 1910 г [10, л. 24–25]. В. Н. Коковцов таким образом отказывался, видимо, отстаивать в Думе порядок, в котором сам не был до конца уверен. Вообще сложно сказать, как он для себя разрешал вопрос, ставший причиной этих затруднений: являлся ли корпус предметом военного законодательства. Корпус у него как бы превращался в некую бродячую структуру – не требуя новых расходов, он являлся воинской частью, в обратном случае он ею, выходит, быть переставал. Получается, В. Н. Коковцов, столкнувшись с тем же думским противодействием, что и П. А. Столыпин и военный министр В. А. Сухомлинов, предпочел оставить это вопрос нерешенным и избежать таким образом дальнейших столкновений с Думой и возможного срыва законодательной работы по корпусу. П. А Столыпин же наоборот стремился вообще избегать сношений с Думой по делам Отдельного корпуса жандармов, руководствуясь принятыми 1907–1909 гг. решениями о направлении проектов по корпусу и не допуская попыток Думы изменить это положение явочным порядком. Это, как мы видели, не всегда получалось, однако реакция П. А. Столыпина на думское вмешательство отличалась от реакции В. Н. Коковцова: уступив в 1910 г., он предпочел отойти от контактов с Думой по вопросу о корпусе окончательно, передав дела по нему в Военное министерство, не собираясь менять своих взглядов на решение принципиального вопроса о принадлежности Отдельного корпуса жандармов к относившимся к сфере действия 96 статьи воинским частям.

И вот теперь, будучи и председателем Совета министров, В. Н. Коковцов, не находя для себя возможным настаивать на безусловной принадлежности Отдельного корпуса жандармов к предметам военного законодательства и не видя готовности к этому и за новым министром внутренних дел А. А. Макаровым, предлагал распространить компромиссный порядок и на данный корпус. А. А. Макаров, однако, усомнился в том, что ситуации двух корпусов аналогичны. Он вновь привел уже неоднократно повторявшиеся доводы в пользу принадлежности Отдельного корпуса жандармов к числу воинских частей, добавив к ним то обстоятельство, что дела корпуса рассматривались в Военном совете и по утверждении монархом объявлялись в приказах по военному ведомству [10, л. 6–10]. (Порядок восхождения этих законопроектов к монарху через Военный совет был установлен, по-видимому, когда П. А. Столыпин передал все дела по корпусу в Военное министерство, так что оно, естественно, стало их проводить в установленном для себя порядке, то есть вырабатывать решения в Военном совете.) В представленной позже справке А. А. Макаров также указывал, что последнее обстоятельство еще более отдаляло Отдельный корпус жандармов от Отдельного корпуса пограничной стражи. Последний не только не состоял в военном ведомстве, но и не руководствовался его законоположениями и получал довольствие по смете Министерства финансов, а не Военного, что делало попытку провести аналогию между положениями двух корпусов необоснованной [10, л. 40]. Доводы эти, как представляется, неоднозначны. Как было показано выше, в 1907 г., когда вхождение пограничной стражи в число предметов военного законодательства не подвергалось сомнению, в качестве одного из аргументов выдвигалось то обстоятельство, что во всем, касавшемся военного устройства, службы, обучения и пр. он должен был руководствоваться узаконениями и положениями Военного министерства. Теперь об этом почему-то не говорили. Вызывает сомнение и такое основание для размежевания ситуаций с направлением проектов по двум корпусам, как представление монарху дел по Отдельному корпусу жандармов через Военный совет, поскольку дела по этому корпусу были признаны подлежавшими рассмотрению Военным советом лишь за несколько месяцев до составления А. А. Макаровым его справки, представляя собой к тому же такую же попытку покончить с дискуссиями вокруг корпусов, как и, к примеру, принятый в 1910 г. для пограничной стражи порядок [10, л. 10–11]. Кроме того, отрицание, на данном основании, принадлежности дел пограничной стражи к предметам, регламентировавшимся 96 статьей, должно было, казалось бы, вызвать другой вопрос: почему тогда вообще какие-то из законопроектов по этому корпусу шли в порядке верховного управления. Данный вопрос, впрочем, не был поднят [10, л. 10–12]. В другой своей справке, представленной в декабре 1912 г., А. А. Макаров привел еще одну причину, по которой проекты штатных изменений жандармских полицейских управлений на железных дорогах должны были представляться через Военной совет непосредственно императору. А. А. Макаров обратил внимание на то, что до государственных преобразований начала XX в. вопросы об учреждении жандармского надзора на строившихся частных железных дорогах не вносились в Государственный совет, а представлялись монарху путем всеподданнейших докладов министра внутренних дел после обсуждения последним этих мер с военным министром [10, л. 73].

28 февраля 1913 г. состоялось заседание Совета министров, призванное окончательно разрешить вопрос о порядке направления законопроектов по Отдельному корпусу жандармов. Нужно было разобраться с этой проблемой как можно скорее, поскольку весь 1912 год законопроекты по жандармским управлениям находились из-за нерешенности вопроса об их направлении в подвешенном состоянии, в то время как железнодорожное строительство, конечно, продолжалось, что требовало учреждения на этих строившихся линиях жандармского надзора для поддержания порядка. Между тем предлагавшееся утверждение этих проектов в порядке верховного управления могло лишь затянуть, по мнению некоторых членов Совета министров, проведение этих срочных мер, поскольку вылился бы в очередное столкновение с Думой и ее отказ утвердить запрашивавшиеся кредиты. Вновь было обращено внимание на трудность отстаивания такого порядка, который едва ли мог «найти себе твердую опору в действующем законе», не совсем согласуясь со статьей 96. Притом даже если организация корпуса приближала его к военной части, то он все же вряд ли мог быть причислен к вооруженным силам, поскольку он, в отличие от того же Отдельного корпуса пограничной стражи, даже в военное время не входил в состав армии и не принимал участие в боевых действиях, а обязанности его чинов были чисто полицейскими. Внося свои правки в Особый журнал, составленный по итогам данного заседания, товарищ министра внутренних дел и командир корпуса В. Ф. Джунковский заметил по этому поводу, что Отдельный корпус жандармов оставался все же вспомогательным войском и поэтому был включен в третий том Свода военных постановлений, посвященный местным военным управлениям, в отличие от Отдельного корпуса пограничной стражи. Совет министров постановил рекомендовать применение установленного в свое время для Отдельного корпуса пограничной стражи двоякого порядка и к Отдельному корпусу жандармов. Однако В. Ф. Джунковский, министр внутренних дел Н. А. Маклаков и В. А. Сухомлинов выразили в своих письмах мнение о несоответствии предложенного порядка закону. В. А. Сухомлинов, уверенный в подпадении дел корпуса под 96 статью, справедливо указал на то, что по 96 статье все законодательные дела по Военному министерству независимо от того, требовали ли они новых расходов или нет, разрешались высочайше утвержденными положениями Военного совета. Предложенный же порядок, противореча 96 статье, нарушил бы права Военного совета. Во избежание этого военный министр рекомендовал, раз уж на заседании Совета министров было предложено направлять не требовавшие новых расходов меры на высочайшее утверждение либо как положения Военного совета, либо как всеподданнейшие доклады министра внутренних дел, выбрать второй вариант и направлять проекты в том же порядке, что и по Отдельному корпусу пограничной стражи, т. е. помимо Военного совета. Н. А. Маклаков тоже выразил сомнение в разумности предлагавшегося двойственного порядка, строившегося не на разрешении принципиального вопроса, принадлежал ли Отдельный корпус жандармов к составу Военного министерства, а на второстепенном соображении, требовали ли меры новых ассигнований или можно было бы обойтись остатками по сметам. Поскольку вопрос о принадлежности корпуса к Военному министерству был уже, по мнению Н. А. Маклакова, решен на заседаниях Совета министров 20 июня 1907 г. и 22 января 1908 г. и правилами 24 августа 1909 г., то никакого двойственного порядка вводить было не нужно. Он также указал на очевидную, по его мнению, неоправданность аналогии с Отдельным корпусом пограничной стражи, как по уже неоднократно высказывавшимся соображениям, так и ввиду того, что, между прочим, учреждения и штаты пограничной стражи содержались в Уставе таможенном, а штаты Отдельного корпуса жандармов – в Своде штатов военно-сухопутного ведомства [10, л. 79–94] (здесь он, правда, ошибся, Правила об Отдельном корпусе пограничной стражи издания 1910 г. были выделены из Устава таможенного повелением 26 мая 1911 г [13, с. 420].) К тому же, по мнению Н. А. Маклакова, то, что Отдельный корпус жандармов не входил в состав армии, не могло служить поводом для его исключения из списка частей Военного министерства, потому что в этом ведомстве большинство местных учреждений также не входило в армию и в боевых действиях непосредственно не участвовало, а вот участие в них Отдельного корпуса пограничной стражи не меняло факта его принадлежности к Министерству финансов. Напомнил министр и о главном поводе, побудившем в свое время П. А. Столыпина направить законопроекты по корпусу в порядке 96 статьи – признание невозможности их проведения через Думу без того, чтобы она, недоброжелательно относясь к корпусу, не пересмотрела штаты да и вообще не позволила себе рассматривать проекты по существу [10, л. 94–95]. Вновь обсудив данный вопрос 30 мая и 12 июня, Совет министров постановил сохранить старый порядок. Особый журнал этих заседаний был  утвержден Государем 25 июля 1913 г [14, с. 289–292].

Таким образом, для двух частных случаев проблемы военного законодательства к 1913 г. было найдено два разных решения. Законодательные дела по Отдельному корпусу пограничной стражи, имевшему, казалось бы, достаточно признаков военной части, вносились на усмотрение монарха либо в порядке верховного управления, если не требовали новых расходов, и тогда к нему применялась процедура, предусмотренная  96 статьей, либо в общем порядке, если меры требовали новых расходов, и тогда они полностью выпадали из сферы действия 96 статьи, рассматриваясь в Думе не только с финансовой стороны, но и по существу. Иными словами, ответа на вопрос, являлся ли корпус военной частью, входившей потому в сферу военного законодательства, дано не было: если являлся, то установленная возможность применения к нему общего порядка могла вызвать справедливое недоумение, если нет, то справедливыми выходили вопросы касательно обоснованности применения к нему порядка военного законодательства. Мероприятия же по Отдельному корпусу жандармов, выполнявшему полицейские обязанности и не участвовавшему в боевых действиях, но имевшему больше юридических оснований считаться воинской частью, рассматривались строго в порядке военного законодательства, вплоть до восхождения их на усмотрение монарха через Военный совет Военного министерства. Разнобой в руководствах к действию представляется, конечно, не всегда логичным. Такая ситуация сложилась по многим причинам, начиная с разной реакции министров внутренних дел и финансов на думское противодействие и заканчивая тем фактом, что принципиальный вопрос о принадлежности обоих этих корпусов к вооруженным силам никто из членов правительства, как и, видимо, Государь, не смог разрешить для себя окончательно. Более того, их воззрения на отдельные аспекты этой проблемы могли меняться, вопросы практические переплетались с желанием решить вопросы принципиальные и не уклоняться от принятых решений, что не всегда удавалось. Представляется, что ситуации двух Отдельных корпусов были если не полностью аналогичными, то во всяком случае не столь полярными, как то предполагалось сторонниками безусловной принадлежности к числу военных частей только Корпуса жандармов. Тем не менее, для корпусов были установлены разные порядки направления законопроектов, что явилось попыткой найти компромиссное решение довольно болезненной проблемы военного законодательства.

9 июля I Дума была распущена. Переговоры, однако, не были заморожены. Министр внутренних дел П.А. Столыпин, незадолго до того назначенный и председателем Совета министров, все еще поддерживал контакт с наиболее умеренными и лояльными общественными деятелями из всех ранее задействованных в переговорах. Таковыми оказывались прежде всего представители фракции мирного обновления Н.Н. Львов, П.А. Гейден и М.А. Стахович. Помимо них, к продолжению участия в переговорах также приглашались кадет Г.Е. Львов и октябристы Д.Н. Шипов и А.И. Гучков. Были привлечены и новые участники: юрист, сенатор А.Ф. Кони и историк П.Г. Виноградов. Не все из перечисленных отнеслись к продолжению переговоров благожелательно: Д.Н. Шипов, к примеру, не питал доверия к «либеральному жесту» П.А. Столыпина и потому обосновывал в своих воспоминаниях продолжение своего участия в переговорах разведывательными целями, такое же отношение Д.Н. Шипов приписывал и П.А. Гейдену [3, с. 464–465].

Расхождение позиций П.А. Столыпина и потенциальных министров обнаружилось очень быстро. П.А. Столыпин воспринимал начавшийся период «междудумья», т. е. времени, остававшегося до открытия II Думы, как короткий промежуток времени, в который правительство должно было быстро подготовить и начать проведение реформ в чрезвычайном порядке. П.А. Столыпин имел в виду неотложные меры, удовлетворяющие наиболее насущные потребности различных социальных групп. Неотложность таких мер делало в глазах П.А. Столыпина откладывание их проведения до одобрения еще даже не созванного представительства неразумным и не отвечающим действительным интересам населения [3, с. 464]. Возможность осуществления правительством законодательной работы в чрезвычайном порядке регламентировалась 87 статьей Основных законов Российской империи. Согласно данной статье, в период прекращения Думой своей работы Совет министров имел право представлять законопроекты прямо на утверждение монарха, минуя, таким образом, не осуществлявшие свою работу законодательные палаты. Такие проведенные в чрезвычайном порядке законопроекты, впрочем, все же подлежали думскому рассмотрению: они должны были быть внесены в Думу в течение двух месяцев со дня возобновления своих занятий и далее проходили через все процедуры, свойственные обычному законодательному порядку, т. е. могли быть пересмотрены или отвергнуты одной из законодательных палат [4, с. 6–7]. «Вторая сторона» переговоров, точнее говоря, Д.Н. Шипов и Г.Е. Львов, не питала симпатии к перспективе внедумского законодательства. Эти люди, напротив, настаивали на том, что Совет министров должен был ограничиться лишь подготовкой законопроектов для их внесения во II Думу. Они мотивировали такое отношение нежеланием, скажем так, отнимать хлеб у народных представителей, проводя требовавшие думского рассмотрения меры помимо Думы. Они также требовали предоставления общественным деятелям не менее половины постов в правительстве [3, с. 464–465]. Последнее требование, как и уверенность в необходимости подчинения деятельности правительства определенной чисто либеральной программе разделялось, по-видимому, всеми «общественниками» [5, с. 46]. У обеих сторон переговоров были свои разумные причины для такого поведения. Д.Н. Шипов и Г.Е. Львов были озабочены охранением прав и авторитета Думы. Другое дело, что описываемая ситуация, на наш взгляд, не стоила столь упорного противостояния, поскольку проводимые по 87 статье меры, как уже отмечалось, подлежали обязательному думскому рассмотрению с вытекающими отсюда возможностями редактирования или даже ликвидации предлагавшихся вниманию Думы законопроектов. В этой связи позиция П.А. Столыпина, озабоченного успокоением страны, в которой продолжалась революция, и для того предлагавшего провести неотложные преобразования, удовлетворяющие наиболее насущные потребности населения, представляется более оправданной, как и уверенность главы правительства в том, что будущая II Дума едва ли быстро и «по-деловому» проведет или хотя бы приступит к разработке практических мер.

На следующий день после описываемой беседы, 16 июля, Д.Н. Шипов и Г.Е. Львов направили П.А. Столыпину письмо с повторением своих требований, сочтя также возможным эти требования радикализовать. Авторы письма требовали предоставления общественным деятелям перевеса в правительстве, т. е. не менее семи из тринадцати министерских портфелей, причем портфели эти должны были быть ключевыми, в том числе посты министров внутренних дел и юстиции и государственного контролера. В число требований также были включены помещение в будущий аграрный законопроект указания на возможность частичного принудительного отчуждения частновладельческих земель проведение амнистии в участников революционного движения и приостановка применения смертной казни вплоть до вынесения Думой окончательного решения по этому вопросу (о последнем, впрочем, говорилось и во время личной беседы накануне) [3, с. 465–469]. Представляется, что включение последних двух пунктов в число обязательных делало благополучное завершение переговоров заведомо невозможным. Дарование амнистии, как и отмена смертной казни в условиях революционного времени были для правительства, озабоченного замирением страны, разумеется, действиями неприемлемыми. Даже если Д.Н. Шипову и Г.Е. Львову это не было очевидно, что сомнительно, то во всяком случае им было прекрасно известно о том, что включение данных и прочих не менее радикальных требований в декларацию I Думы не вызвало со стороны правительства симпатии, и более того, депутатам, направленным с представлением декларации к монарху, было отказано в приеме, хотя сам документ, конечно, был императору доставлен [6, с. 240–241; 2, с. 57]. Что до прочих требований Д.Н. Шипова и Г.Е. Львова, то ими имелось в виду подготовка всех законопроектов к внесению в Думу, но не самостоятельное их проведение правительством. В тот же день, 17 июля, на принятии содержавшихся в письме требований настаивал перед П.А. Столыпиным П.А. Гейден. П. А. Столыпин же воспринял данное письмо как отказ от сотрудничества. Д.Н. Шипов, Г.Е. Львов и П.А. Гейден, в свою очередь, окончательно уверились в том, что П.А. Столыпин, на их взгляд, не был искренен в своем желании привлечь их к работе в составе правительства. Переговоры с ними закончились [3, с. 469–473].

18 июля безрезультатно завершились и переговоры с А.Ф. Кони. Последний не пытался выторговывать непременное проведение определенных политических мероприятий, он колебался скорее в виду своих сомнений в том, что он вообще хотел бы работать в составе какого бы то ни было правительства. Между тем, П.Г. Виноградов поставил свое вхождение в состав правительства в зависимость от решения А.Ф. Кони, тем же грозили последнему А.И. Гучков и П.А. Гейден. Однако А.Ф. Кони отказался. Он объяснял свое решение тем, что его слава ушла в прошлое и современной бунтовавшей молодежи его имя уже ни о чем не говорило (слава в широких кругах пришла к А.Ф. Кони в 1878 г. после того, как суд под его председательством вынес оправдательный приговор В.И. Засулич), а потому наличие его имени в списке, раскрывавшем состав правительства, не придало бы последнему никакой «фирмы». Кстати говоря, пожилого А.Ф. Кони не впечатлили и его потенциальные коллеги: они показались ему людьми в политико-практическом плане несерьезными и неглубокими, не государственными, а просто «политиканствующими хорошими людьми, привыкшими действовать не на ум, а на чувства слушателей». П.А. Столыпин был согласен с оценками А.Ф. Кони, симпатизируя разве что Н.Н. Львову и А.И. Гучкову [7, с. с. 360–368; 8, с. 238–241]. Итак, А.Ф. Кони, а с ним и П.Г. Виноградов, также отказались от участия в становившейся все более сомнительной затее. Комбинация, на которой настаивали общественные деятели, распадалась.

Оставались Н.Н. Львов и А.И. Гучков. К этому моменту свободными в Совете министров оставались лишь два поста, которые, видимо, «береглись» как раз до вынесения окончательного решения по этим кандидатам. П.А. Столыпин им, как уже отмечалось, симпатизировал, а потому, видимо, рекомендовал их Николаю II. Царь принял их на аудиенции. Беседовал он с ними порознь. Основным условием «общественников» оставалось принятие определенной программы. На самой аудиенции решения принято не было, однако у обеих «сторон» сложилось совершенно аналогичное впечатление друг о друге. А.И. Гучкову отношение монарха к сложившейся ситуации показалось слишком легкомысленным и спокойным; А.И. Гучков также писал, что П.А. Столыпин якобы сопровождал весть о каждой отпавшей кандидатуре в министры указанием на царские «капризы» [5, с. 47–49]. А.И. Гучков, по-видимому, решил подчинить этот пассаж общей идее своего составлявшегося много позже описываемых событий повествования – идее царского легкомыслия и неспособности адекватно мыслить в критической ситуации. Такое впечатление от этого отрывка складывается от того, что «царские капризы» вовсе не являлись единственной и основной причиной отказа общественным деятелям во вступлении в состав Совета министров, последние в основном, как это было показано выше, отказывались по разным причинам сами, и это А.И. Гучкову было прекрасно известно. Конечно, возможен и другой вариант интерпретации отрывка про столыпинские указания на высочайшую капризность: П.А. Столыпин упрощал таким образом действительность, заигрывая с «общественниками» и выгораживая себя, но вариант этот мало вероятен, к тому же А.И. Гучков, разумеется, не был в течение июля 1906 г. изолирован от своих потенциальных коллег и потому наверняка был в курсе развития связанных с ними направлений переговоров, не говоря уже о том, что уж к 1932 г. (времени взятия у А.И. Гучкова разбираемого здесь интервью) А.И. Гучков не мог не знать всех подробностей. Но вернемся к июлю 1906 г. О конкретно А.И. Гучкове и Н.Н. Львове император вынес примерно то же впечатление, что и они – о нем, или даже скорее то же, что вынесли П.А. Столыпин и А.Ф. Кони о «общественниках» в целом. Царь писал П.А. Столыпину: «Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов… Надо искать ближе. Нечего падать духом» [9, с. 102]. Упорные настояния «общественников» на создании блока и опубликовании сугубо либеральной программы также создали у Николая II впечатление, по которому потенциальные министры попросту не желали идти на компромисс и не относились к предложению достаточно серьезно (к слову, именно это желание либералов привело к тому, что фаза переговоров, проводившаяся до роспуска Думы, зашла в тупик) – опять же, примерно то же писал про монарха А. И. Гучков, а про всех «общественников» – А.Ф. Кони и П.А. Столыпин. В другом письме Николай II также писал: «Вчера я принимал Львова… и Гучкова. Столыпин им предлагал места министерские, но оба отказались… У них собственное мнение выше патриотизма вместе с ненужною скромностью и боязнью скомпрометироваться. Придется и без них обойтись» [10, с. 192–193]. В конце концов к тому же выводу пришли и оба «переговорщика» по созданию коалиционного правительства – П.А. Столыпин и инициатор этих начавшихся, опять же, еще до роспуска Думы переговоров министр иностранных дел А.П. Извольский. Первый объяснял причину отказа либералов от работы в составе смешанного правительства их пугливостью перед лицом перспективы реальной практической работы и ответственности, «так как одно дело – критиковать правительство и быть в безответственной оппозиции ему и совсем другое  — идти на каторгу, под чужую критику, сознавая заранее, что всем все равно не угодишь, да и кружковская спайка гораздо приятнее, чем ответственная, всегда неблагодарная работа… им нужна власть для власти и еще больше нужны аплодисменты единомышленников» [11, с. 184]. А.П. Извольский все объяснял еще проще: роспуск Думы вызывал раздражение в либеральных кругах, и приглашенные боялись «потерять свой престиж» [12, с. 136].

Полемика, впрочем, продолжалась и после переговоров. 25 июля в газете «Новое время» появилось официальное сообщение, кратко излагавшее ход переговоров. Там, в частности, было указано, что «эта комбинация встретила затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей. Последние желали составить группу лиц единомышленников… но это им не удалось; отдельные же общественные деятели… полагали, что они в целях мирного проведения реформ могут оказать большую пользу, не уходя в настоящую минуту от общественной деятельности» [3, с. 474–475]. Между прочим, Николай II считал нужным заранее предупредить общественных деятелей о появлении статьи. Он также просил опровергнуть слухи о том, что он разуверился в свое время в какой-либо пользе от их привлечения в правительство, поскольку разочаровался он не в самих деятелях, а в их упорном настоянии на вхождении в состав правительства именно блока, да еще и с политической программой [9, с. 103]. Однако участники переговоров, видимо, не были предупреждены или же попросту решили в любом случае продолжить дискуссию публично. Посовещавшись, Г.Е. Львов, Н.Н. Львов, М.А. Стахович, П.А. Гейден и Д.Н. Шипов решили возразить на «очевидно инспирированное Столыпиным» сообщение и отправили в редакцию газеты два письма – от П.А. Гейдена и от Г.Е. Львова и Д.Н. Шипова. В первом говорилось, что общественные деятели изначально потребовали не менее пяти портфелей и, не встретив принципиальных возражений, принялись привлекать необходимых, по их мнению, персон, однако в ходе этих попыток вдруг было объявлено, что возможно вхождение в правительство только двух лиц (в виду количества оставшихся вакансий) [3, с. 475–477]. Таким образом, либералы признали верным только то место сообщения, где содержалась фраза «вне доброй воли общественных деятелей», и это при том, что результат переговоров с как минимум четырьмя деятелями стал очевидным обеим «сторонам» еще до появления известия о сокращении количества свободных портфелей до двух, так что, скажем так, речи «общественников» вовсе не были грубо прерваны на полуслове. Во втором письме было сделано заявление, что «составить группу единомышленников», оказывается, как раз удалось, и переговоры были прекращены из-за нежелания Совета министров принять выдвигавшиеся этой группой условия; иными словами, опять же, вся вина была сложена на правительство. Письма были опубликованы, но в сопровождении заметки от редакции, в которой ход переговоров был изложен, как представляется, наиболее близко к действительности: выдвигавшаяся участниками переговоров программа была очень близка к кадетской и требовала уступок вплоть до признания роспуска Думы «своей коренной ошибкой», а кадетский ультиматум правительство принимать не собиралось, между тем, переговоры затягивались, а время не терпело, при этом либералы считали уместным продолжать обсуждение подробностей своей программы и обижаться на ими же придуманное желание П.А. Столыпина превратить их «в министров–чиновников» [3, с. 477–481].

Переговоры о создании правительства общественных деятелей в июле 1906 г. завершились неудачей. По мнению приглашенных в него либералов, царь был неискренен и начал, точнее продолжил переговоры только из желания показать общественности, что он сделал все, что смог, и в роспуске оппозиционной Думы была виновата сама оппозиция, в то время как на самом деле он не собирался ни в чем уступать (что, как показывает анализ источников, неверно). По мнению Николая II, это либералы хотели слишком многого, намереваясь и стать частью правительства, и одновременно сохранить свою популярность в среде либеральной общественности путем проведения всех декларативных, в условиях революции заведомо неприемлемых требований своих программ. У обеих «сторон» переговоров сложилось впечатление, что собеседники с противоположной «стороны» их попросту не слышали. Император не собирался капитулировать перед Думой, та же считала, что в таком случае соглашение с верховной властью даже не стоило обсуждения. Гибкости, по-видимому, не хватало обеим «сторонам». Представляется, все же, что после того, как переговоры о создании и кадетского, и коалиционного правительства как средства предотвращения роспуска Думы зашли в тупик именно по причине отказа общественных деятелей поступиться цельностью своих программ и своей партийно-фракционной сплоченностью, участникам предложенных условий должна была стать ясна неприемлемость для верховной власти этих условий. В конце концов, даже сама готовность и, более того, инициативность верховной власти в вопросе привлечения в правительство представителей общественности уже были предложением компромисса. Наконец, никто не мешал потенциальным министрам заняться осуществлением разработки и попыток проведения законопроектов в приемлемом для них ключе. В любом случае, диалог не состоялся и переговоры ни к чему не пришли. Сложившееся в июле 1906 г. правительство под председательством П.А. Столыпина осталось полностью «бюрократическим» и продолжило следовать курсу на умиротворение страны, сочетая умеренные реформы с подавлением волнений – так, как считал нужным П.А. Столыпин и, конечно, Николай II.