Что касается образа Офелии, в критической литературе творится полный беспорядок. Встречается множество различных гипотез и суждений: то она оказывается несмышлёной, наивной девчонкой, которая не способна понять и разделить тяжелую учесть, выпавшую на долю Гамлета, то наоборот она предстает в качестве распутного, блудливого создания, из корысти, соблазнившая принца, но, отвергается им, сходит с ума, то ее представляют в качестве невинной жертвы Гамлета, то вообще вся ее роль в пьесе опровергается и признается бессмысленной и ненужной. Например, Дауден, отзывается об Офелии так: «Что такое Офелия? Может ли она способствовать избавлению Гамлета от его печальной жизни, неотвязчивого размышления, от его слабости и меланхолии?.. Что может сделать Офелия? Ничего. Это нежное, хрупкое сердечко, которое могло бы развить свои небольшие достоинства в каком-либо красивом цветничке жизни». А потом и вовсе заявляет: «Офелия присоединилась к другим; она – обманщица, шпион; она неспособна быть правдивой, честной, неспособна любить» [2, с. 127, 142]. И таких примеров предостаточно, их, безусловно, можно приводить и дальше, но это на вряд ли что-либо даст, так как ее судьба для большей половины критиков осталась непонятной.

История Офелии, как и вся пьеса, разобрана на мельчайшие частицы, кажется, что сплести это все вновь воедино невозможно. Самое главное, остается безответным. Зачем же все-таки, Шекспиру, потребовалось тянуть линию Офелии через все четыре акта, когда все могло бы прекратиться уже во втором, и что же все-таки он хотел выразить в образе Офелии? Ответ на данный вопрос мог бы дать нам полную и развернутую трактовку ее сюжетной линии в пьесе.

Для начала следует заметить, что более явно, главная идея автора, обнажена в конце сюжетной линии, именно поэтому мы остановимся на смерти Офелии, точнее говоря, на сцене с могильщиками, значение которой до сих пор также остается неразгаданным.

Копая могилу, два могильщика ведут друг с другом спор. «А правильно ли хоронить по-христиански, которая самовольно добивалась вечного блаженства?» – спрашивает первый. На что второй ему отвечает: «Стало, быть, правильно. Ты и копай ей живей могилу. Ее показывали следователю и постановили, что-бы по-христиански». Тем не менее, первый могильщик продолжает доказывать обратное, т.к. такой ответ его не удовлетворяет: «Статочное ли дело? Добро бы она утопилась в состоянии самозащиты» Второй лишь констатирует: «Состояние и постановили». Тогда первый начинает рассказывать о своей идее, что смерть ее неслучайна, а умышлена, т.е. свою жизнь она покончила самоубийством. «Состояние надо доказать. Без него не закон. Скажем, я теперь утоплюсь с намерением. Тогда это дело троякое. Одно – я его сделал, другое – привел в исполнение, третье – совершил». Второй могильщик пытался возразить, но первый убеждает его в обратном и говорит: «Нет, без смеху. Вот тебе, скажем, вода. Хорошо. Вот, скажем, человек. Хорошо. Вот, скажем, идет человек к воде и топится. Хочешь не хочешь, а он идет, вот в чем суть. Другой разговор – вода. Ежели найдет на него вода и потопит, о своей беде не ответчик. Стало быть, кто в своей смерти неповинен, тот своей жизни не губил». Второй могильщик: «Это по какой же статье?» – «О сысках и следствиях»,- отвечает первый. Против этого могильщику возразить совсем нечего; он, втайне подозревавший в этом что-то неладное, уже искренне говорит: «Хочешь знать правду? Не будь она дворянкой, не видать бы ей христианского погребения». И затем первый с долей ненависти и несправедливости подводит итог: «То-то и обидно. Чистая публика топись и вешайся, сколько душе угодно, а наш брат прочий верующий и не помышляй» [4, с. 297, 298]. Ведь если бы бедняк покончил жизнь самоубийством, то его сразу же закидали бы камнями и уж точно не стали бы хоронить по христианским канонам, в то время как Офелию, даму знатного происхождения, считают невинной в своей смерти и хоронят по-христиански.

Судя по беседе мы видим, что первый могильщик неопровержимо пытается доказать тот факт, что Офелия не погибла в результате трагической случайности, а всё же покончила жизнь самоубийством. Здесь мы и задаемся вопросом, а что если Офелия, вовсе и не была безумной, какой ее считали король с королевой, брат и некоторые критики. Если она и сошла с ума, то никак не могла покончить с жизнью, потому что для этого необходимо полностью давать отчет своим действиям, на это умалишенный не способен. Сумасшедший может погибнуть лишь в результате трагедийной случайности, но никак не от самоубийства. С потерей разума пропадает и контроль за своими действиями, отчего безумец не понимает того, что творит [3]. Для самоубийства это непонимание исключено, т.к. человек осознанно, по собственной воле прощается со своей жизнью. Другое дело, что к этому последнему шагу не всегда можно прийти добровольно, чаще всегда это происходит под давлением каких-либо жизненных обстоятельств.

Удивительно, но версию первого могильщика, которую он доказывал, казалось бы, абстрактно, на одной голой логике фактов, от и до, подтверждают еще три человека: Король, первый священник и Гамлет. Перед похоронной процессией Гамлет беседует с первым могильщиком и тут выясняется, что могила до этого относилась к королевскому шуту Йорику. И сейчас весь мир твердит за Гамлетом: «О, бедный Йорик!», при этом абсолютно не понимая истинный смысл, который вложил Шекспир в данный эпизод, и то, зачем он ему вообще потребовался, и отчего Офелию хоронят именно в эту могилу именно этого королевского шута. А дело всё в том, что таким образом Шекспир говорит нам, что Офелия до конца дней своих берегла здравый рассудок и сохраняла трезвый ум, несмотря на то, что при этом изображала безумство. Ведь делом всей жизни этого Йорика как раз и является розыгрыш. Он постоянно строил из себя умалишенного дурачка, не будучи таковым. Но здесь мы видим, что Шекспир спрятал эту мысль очень хитроумно и обнаружить ее, действительно, сложно. Вслед за этой подсказкой идут и другие, которые продолжают подтверждать мысль о притворном безумии Офелии.

Еще не предполагая о том, кого же хоронят, Гамлет по самому обряду смекает, что хоронят человека, который покончил жизнь самоубийством: «Кого хоронят? И так не по обряду? Видно, тот, кого несут, отчаянной рукой сам жизнь свою разрушил».

И тут же рисуется свидетельство догадки Гамлета. Следует диалог Лаэрта со священником. «Что вы еще намерены добавить» – спрашивает Лаэр. Священник отвечает откровенно.

В предписанных границах свой устав

Мы уж и так расширили. Кончина

Ее темна, и, не вмешайся власть,

Лежать бы ей в неосвященном месте

До гласа трубного. Взамен молитв

Ее сопровождал бы град каменьев.

А ей на гроб возложены венки

И проводили с колокольным звоном

До изгороди. [4, с. 307]

Как видим, девушку хоронят как самоубийцу, что является свидетельством того, что она ушла из жизни по собственному желанию. И только лишь благодаря королю и королеве устав был смягчен, ведь самоубийство тяжелый грех, осуждавшийся церковью. Отмечаем также следующие, еще до смерти Офелии Поэт привносит в уста королю такие слова о девушке: «Офелия разлучена с собой и с мыслью светлой, без коей мы лишь звери иль картины» [5]. За эти словами кроется то, что умалишенный человек абсолютно не владеет собой, не осознает свои поступки и оказывается подобным зверю или картине, поэтому покончить с собой сознательно не может, а если и погибает, то только в результате случайности. Офелия же, как мы уже выяснили ранее, покончила с собой добровольно с сознанием того, что она делает.

Получается, что девушка прикидывалась безумной, не будучи таковой на самом деле? Выходит, так. Но зачем ей это понадобилось, до сих пор не понятно.

Помимо того, что Офелия распрощалась с жизнью сознательно, есть и еще одно обстоятельство, которое также навевает подозрение, что ее безрассудность притворна. Смерть ее отца не может служить в достаточной мере причиной для того, чтобы сойти с ума. Безусловно, Полоний был умерщвлен раньше времени и скорее всего он прожил бы еще несколько лет, но неужели его преждевременная кончина – предлог для безумия? Он запросто бы мог скончаться от того или иного недуга или еще от какой-нибудь случайности. По всей вероятности, как бы ни тяжела казалась утрата отца, она все-таки не могла служить основанием для помешательства. Ведь смерть отца Гамлета, так же преждевременна, но нисходит же он с ума. Человек так устроен, что с течением времени он сознательно готовится к тому, что его родители отойдут в иной мир прежде своих детей, поэтому, когда это случается, мы духовно, невзирая на тяжесть утраты, уже расположены к этому и примиряемся с неизбежным. Скорее всего мать или отец могли бы лишиться рассудка при потере своего ребенка, т.к. они возлагали надежды на продолжение рода, но когда дети, скорбят об умерших родителях, в них просыпается страстное желание продолжать этот род и свой путь. Таков жизненный закон. Таким образом от мысли, что Офелия потеряла рассудок из-за ранней кончины своего отца, следует отказаться.

Тем не менее здесь могут оспорить и то, что Офелия сошла с ума не только из-за смерти отца, но и из-за того, что Гамлет ее покинул. Но то, что она страстно его любила, нигде не повествуется, мало того, после беседы с Гамлетом она полностью была уверена, что он сошел с ума, и произносит:

О, что за гордый ум сражен!

Вельможи, бойца, ученого – взор, меч, язык;

Цвет и надежда радостной державы,

Чекан изящества, зерцало вкуса,

Пример примерных – пал, пал до конца!

А я, всех женщин жалче и злосчастней,

Вкусившая от меда мирных клятв,

Смотрю, как этот мощный ум скрежещет,

Подобно треснувшим колоколам,

Как этот облик юности цветущей

Растерзан бредом [5].

Девушка от всего сердца сожалеет о том, что случилось, воспринимая слова Гамлета как проявление бреда, но сама от этого с ума не сходит, тем более, все это происходит раньше, гибели ее отца. Следовательно, то, что они прощаются с Гамлетом при таких условиях, никак не могло найти отражение на состоянии ее ума. Как бы ни обожала Офелия Гамлета, узнав о его безумии, она обязана была бы смириться с этим и пережить его, так же как и смерть отца. Поэтому, что могло послужить источником помешательства мы не знаем.

И так, что мы имеем: Офелия притворялась безумной, не будучи таковой, но зачем? Может стоит предположить, что той тайной, которую она унесла с собой в могилу, была ее беременность?  Дело в том, что, если отречься от этой версии, то роль этой героини становится крайне необъяснимой, и возникает опять тот же самый вопрос: зачем Шекспиру, потребовалось проводить линию Офелии через всю пьесу, когда можно было ограничиться, как в легенде, одним эпизодом, этот вопрос остается неясным. Действительно, Шекспир, на первый взгляд придерживается легенды, вводя в трагедию образ Офелии. Но в саге о безумстве девушки нет даже речи. Взамен этому Шекспир демонстрирует ее «безумие», вынуждает на спор могильщиков, включает беседу Лаэрта и Первого священника и даже показывает ссору Лаэрта с Гамлетом. Разве можно все это назвать случайностью? Пожалуй, за всем этим скрывается подлинный замысел поэта? И если мы отклоняем версию о беременности Офелии, то все события утрачивают внутреннюю связь и логику развития. И напротив, если мы принимаем эту версию, все сразу встает на свои места.

Для чего нам вообще потребовалось обосновывать то, что Офелия потеряла свою девственность, действительно ли это так важно? Важно. Давайте учитывать то время, время, когда потеря девственности до замужества определялась как великий позор, в отличии от нынешнего состояния общества, где сохранение невинности – пережитки прошлого.

Теперь мы вполне можем себе представить, в каком безысходном положении очутилась Офелия и как жестоко должны были изранить ее сердце слова «безумного» Гамлета.

Несмотря на сравнительно ранний период существования сонетов Шекспира как наследия мировой культуры, в них уже запечатлены принципы, позволяющие рассматривать текст сонетов в русле когнитивной лингвистики и структурного анализа. Именно наличие определенных структурных конструкций и четкое выделение концептов в тексте на уровне языка и семантики отличает шекспировские сонеты от сонетов П. Ронсара или Ф. Петрарки.

В шекспировских сонетах выделяется несколько планов когнитивных структур. С одной стороны существует семантическое поле, позволяющее устанавливать связи концептов на уровне языка и мышления. Концептуальность семантического значения слов позволяет рассматривать их в общем, абстрактном смысле, наиболее близком онтологическим суждениям (в сонетах № 1, 2, 14 [1], отражающих научные представления о мире, они носят эпистемологический характер).

Из-за свойственной сонетам Шекспира структурированной специфики концептов результат лингво-статистического анализа, производимого по методике М. Л. Гаспарова [2], показатели лингво-семантических категорий при переводе сонета на русский [3] и немецкий [4] языки мало расходятся.

Ср. с показателями состоящего из концептов-существительных сонета № 66 (см. Таблицу 1) [1, с. 105], эталона конструирования, в котором показатели практически идентичны (см. Таблицы 2,3, 5, 6).

Таблица 1. Текст оригинала и подстрочного перевода сонета № 66, выполненного А. Шаракшанэ

Таблица2. Показатели анализа подстрочного перевода сонета №66 на русский язык по методике М. Л. Гаспарова

Таблица 3. Приблизительное процентное соотношение к Таблице 2, %

Таблица 4. Текст оригинала и подстрочного перевода сонета №66, выполненного М. Марти

Satt hab’ ich all dies,  möcht’ weg von alldem sein,
Doch wär’ ich tot, ließ’ ich mein Lieb allein.

Таблица 5. Показатели анализа подстрочного перевода сонета №66 на немецкий язык по методике М. Л. Гаспарова

Таблица 6. Приблизительное процентное соотношение к Таблице 5, %

Существует внутренняя организация текста сонетов, в которой концепты тесно связаны с суждениями лирического героя. На протяжении развития мысли сонета концепты связаны друг с другом семантической и логической связью, образуя метафорические переносы (в некоторых случаях метафоры соединяют члены, располагающиеся в разных сонетах, ср., например, сонет №12 [1, с. 51] и 18 [1, с. 57], где образы Времени (Time) и Смерти (Death) относятся к одному семантическому полю художественно-мифологической традиции, связывающей олицетворение последних с образом Сатурна, передающего астрономическую (астрологическую) тематику (ср. сонет №14 [1, с. 53])).

Метафоры в сонетах Шекспира обозначают семантические ассоциативные категории, воплощенные лингвистическими концептами. Сеть ассоциативных связей охватывает практически весь цикл сонетов, создавая, по сути, схемы парантаксиса.

В сонетах Шекспира присутствуют концепты различной тематики – от абстрактной (любовь, время, смерть) до предметной (зеркало, часы). Семантическое поле этих концептов выходит за пределы лингвистических коннотаций в область художественного мира и средневекового символизма.

Концепты непосредственно связаны с метафорическими и метонимическими связями, являясь частью в высшей степени структурированного принципа организации последних в семантическом поле.

Мы наблюдаем принцип формирования семантики концептов в процессе создания текста сонета. Таким образом связываются между собой занимающие начальное положение концепты-существительные сонетов с последующими в тексте.

Концепты сонетов Шекспира выходят за рамки текста произведений, передовая семантику общекультурных и исторических традиций. Символические и ассоциативные связи также присутствуют в этом плане. В тексте произведений можно проследить остаточные явления мифологических концептов, занимающих непосредственно мифологический уровень текста (например, «роза» в сонете №1 [1, с. 39], Елена и Адонис в сонете №53 [1, с. 92] Купидон в сонете №153 [1, с. 192]). Лексически они воплощаются в словарной единицей и несут на себе некоторые остаточные коннотации, дополняющие контекстуальное содержание некоторыми оттенками смысла.

В метафорах шекспировских сонетов преобладает ассоциативное мышление. Семантика концептов согласована с переходными связками и сценарием каждого конкретного текста.