После высылки из России иезуитов (1719 г.) приход костела в Греческой слободе Петербурга оказался во власти представителей ордена св. Франциска (сначала капуцинов, затем реформатов). В ночь на 25 июня 1737 г. в слободе произошел пожар, и храм католиков сгорел вместе с госпицией, что заставило мирян и духовенство усиленно работать над созданием нового церковного комплекса [1, л. 31об.]. Правительство Анны Иоанновны уже через год выделило для этих целей земельный участок на «Невской перспективе» [2, с. 612; 3, с. 65], и начался новый период в истории петербургского католичества – очень непростой, сопряженный с поиском средств на строительство и возможностей интеграции разнонациональных групп верующих. Все это потребовало от приходского духовенства высоких нравственных и деловых качеств, которыми, по счастью, обладал тогдашний префект миссии итальянец Карло де Лука (Карло Франциско а Лукора), возглавлявший приход с 1735 г. до самой своей смерти, последовавшей в 1752 г. Де Лука пользовался большим авторитетом и доверием у всех групп прихожан, что дало им возможность сохранить церковное единство в сложных переходных условиях (о работе петербургского католического духовенства в предшествующий период и вообще о приходе см. специальные публикации [4; 5, с. 77–83]).

В 1740-е гг., наряду с Карло де Лука, приход окормляли францисканцы Карл Франциск Людовик из Ниццы (по меньшей мере, с 1746 по 1756 г.) [6, л. 1об.–33], немцы Сабиниан Пофф (1746–1753) [6, л. 1об.–21] и Гелазиус Фёдерль (1747–1755) [6, л. 4–30]. В 1751 г. к ним присоединился Антонио Франциск из Турина (да Торино), который после смерти о. Карло был утвержден конгрегацией пропаганды префектом миссии [6, л. 17]. Тогда же вновь вспыхнула межнациональная рознь – по словам Гелазиуса Фёдерля, начались «соблазнительные споры в кирхе нашей, несогласия, распри, ненависть и оглашение (…), кажется, что с пастором Каролусом вся любовь, радость, мир и духовное утешение под землею скрылись» [7, л. 19об.]. Назначение префектом итальянца Франциско да Торино в апреле 1753 г. вызвало протесты у прихожан-немцев, желавших видеть во главе миссии своего соотечественника Сабиниана Поффа. Антонио да Торино добился отозвания «пастора Сабиниония» из России в том же 1753 г., а в дальнейшем интриговал против Гелазиуса, требуя его изгнания, о чем последний жаловался российскому вице-канцлеру М.И. Воронцову в личном письме от 16 августа 1755 г. [7, л. 19]. Вице-канцлер в свое время покровительствовал Карло де Лука, а Гелазиус считал себя другом отца Карло, почему и решил обратиться за помощью к Воронцову. Тем не менее заступничество вице-канцлера не помогло Гелазиусу, т.к. на стороне Антонио да Торино находились великий князь Петр Федорович и его супруга Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II. К тому же Фёдерль часто подвергался нападкам со стороны итальянцев и французов, осуждавших его поведение, вследствие чего в 1755 г. он, в свою очередь, был вынужден покинуть Россию. Однако это не стало безоговорочной победой итальянцев, поскольку стремившийся к диктату Антонио да Торино не сумел договориться даже со своим соотечественником Карлом Франциском из Ниццы – между ними в 1756 г. вспыхнул конфликт, о котором М.И. Воронцов писал в Рим своему другу кардиналу Александру Албани [7, л. 1]. Несговорчивость и категоричность патера Антонио (о котором чиновники конгрегации, кстати, писали, что такой пастырь не может воспитывать в смирении и воздержании своих прихожан, «не может учинить их так добрыми и прямыми христианами» [7, л. 5]) привела к усиленной ротации приходского духовенства во второй половине 1750-х гг. Метрическая книга фиксирует имена следующих священников, осуществлявших крещения в тот период и сменявших друг друга: о. Гаспар Шлимбак (Gaspar Schlimback) (декабрь 1754 г. – 1757 г.), о. Пьетро Антонио (1755 г.); патер Супенир (1755 г.); о. Винченцо (сентябрь 1755 г. – 1756 г.); о. Иоанн Маркиз (Joanne Marquise) (1756 г.); о. Дисмас Грамэн (Dismas Grasmain) (март 1758 г.) [6, л. 21–50]. Некоторые священники, впрочем, прослужили не один год и принесли немалую пользу приходу – к ним следует отнести о. Иоанна Провина (Joanne Provin, Жан Провэн?) (август 1755 г. – 1761 г.) и Рафаэля Медиоланского (Raphaele a Mediolano) (1758–1761 гг.) [6, л. 21–58].

Конфликт между патерами Антонио да Торино и Карлом из Ниццы усугубили немцы-прихожане, подавшие жалобу императрице Елизавете Петровне на «нестроения в их церкви». Елизавета Петровна повелела Юстиц-коллегии лифляндских и эстляндских дел начать следствие. В результате конгрегация пропаганды веры, следуя пожеланию М.И. Воронцова и определению Юстиц-коллегии лифляндских и проч. дел, 22 мая 1756 г. повелела выехать из России обоим патерам – Карлу из Ниццы и Антонио из Турина, но страну покинул только один из них. Отец Антонио не пожелал подчиниться курии, «замешкался» в Петербурге, отговариваясь тем, что в городе нет «нового префекта, кому бы он мог поручить правление церкви и ведомство католиков» [7, л. 2]. Тогда же конгрегация направила в Петербург нового префекта – Доминика Монтемаренция (Монте Мареццо), и у «Туринца» уже не было оснований «мешкать» [8]. Однако Антонио, поддерживаемый великим князем и особенно его супругой, вовсе не собирался покидать Петербург и разными интригами старался увеличить число своих сторонников среди прихожан и придворных. Члены Римской курии, разгневанные его непослушанием, лишили Антонио да Торино звания и полномочий апостолического миссионера, дабы он их «не мог более употреблять ни в проповеди, ни в исповеди, ни в чем прочем, что до службы апостольской касается» [7, л. 9об.]. Патер покинул госпицию при церкви и стал жить у своих соотечественников, несмотря на то, что Юстиц-коллегия повелела ему в декабре 1759 г. выехать за границу в шестинедельный срок [7, л. 33об.]. Великая княгиня Екатерина Алексеевна распорядилась оставить его в столице, объясняя, что ей нужен переводчик литургических книг с русского языка на французский. Вообще будущая императрица приложила немало усилий, чтобы оставить опального префекта в столице, и добилась успеха, пообещав Папскому Престолу, что будет оказывать всяческое покровительство Римской церкви в России [8]. В результате в июне 1761 г. Антонио да Торино был реабилитирован в звании апостолического миссионера – впрочем, он не прекращал служение в церкви и в 1757–1760 гг., несмотря на запрет со стороны своих римских начальников [6, л. 40–50]. Монтемаренций, префект и супериор, летом 1761 г. был отозван из России; вместе с ним, по-видимому, отбыли и его товарищи – Иоанн Провин и Рафаэль Медиоланский, которые составляли партию противников Антонио Туринского и апеллировали к защите М.И. Воронцова (2 мая 1761 г. они представляли канцлеру Воронцову мемориалом о необходимости нового церковного строительства по причине увеличения числа петербургских католиков) [9, л. 1–6].

Новым префектом миссии тогда же был назначен итальянец из ордена реформатов Иероним (Джироламо) да Пауло Венето (Апоуль, Hieronymo a Paulo Veneto Minore Reformatus Praefecus Apostolicus), приехавший из Константинополя 21 декабря 1761 г. [10, л. 1]. Формально под его началом находился Антонио да Торино вместе с другими священниками, среди которых выделялся прибывший в августе 1762 г. о. Григорио да Бергамо (Gregorio Bergamensi). Немцев окормлял Эрнст Кюльбрун, служивший в приходе с июня 1759 г. [6, л. 40–85]; в 1762 г. ему в помощь прибыл еще один немец, сыгравший значимую роль в истории петербургской церкви, – о. Адольф Франкенберг. Однако немецкая диаспора, самая многочисленная среди католиков Петербурга, по-прежнему испытывала недовольство работой итальянцев и протестовала против пренебрежения германскими национальными церковными традициями с их стороны [8]. В 1763 г. межнациональная рознь и конфликт интересов среди духовенства вновь обострились, немцы выступили против Антонио и Григорио, которые действовали теперь заодно (немецкие прихожане писали в Рим, что последний «заразился от о. Антонио Франческо да Торино фривольными идеями») [8]. Конгрегация пропаганды в очередной раз повелела отцу Антонио покинуть Россию, а заодно решила отозвать и Григорио да Бергамо. Оба эти миссионера применили уже проверенную тактику: они апеллировали к содействовавшей им Екатерине II и не откликались на распоряжения Ватикана. Российская императрица встала на защиту опальных монахов: она доказывала Риму полезность отца Антонио и через своего министра при венском дворе Дмитрия Голицына рекомендовала патера на место петербургского префекта. Однако очень скоро и внезапно Екатерина II разочаровалась в своем протеже – существует небезосновательное мнение, что ситуацию переломил политический интерес императрицы, обустраивавшей немецкие колонии в Поволжье и рассчитывавшей на содействие Римской курии в этом процессе [8]. Так или иначе, но лишенный поддержки в высших кругах о. Антонио да Торино в начале 1765 г. уехал из России (согласно уже цитировавшейся метрической книге, последние крестильные обряды о. Антонио провел в конце 1764 г.). Столько раз оказывавший непослушание Престолу св. Петра, о. Антонио предпочел отказаться от церковного служения, обосновался в Стокгольме, женился и в дальнейшем работал учителем [8]. Факт нарушения целибата откровенно говорит о нравственном облике этого священнослужителя. По-видимому, еще раньше Антонио страну покинул о. Григорио да Бергамо (последние крещения в приходе он совершил в 1763 г.).

Беспорядкам в церкви содействовали и финансовые затруднения, которые испытывал приход по причине строительства собора св. Екатерины на Невском проспекте. Денег на амбициозный проект архитектора Ж.Б. Валлен-Деламота не хватало, а потому в 1766 г. произошло столкновение членов церковного совета (архитектора А. Виста, капельмейстера Ю. Мареша, скульптора-академика Л. Роллана и др.) с настоятелем Иеронимом, курировавшим строительство. Старосты жаловались на префекта, который «считает деньги костела как свои собственные, объявляет, что имеет власть согласно своей воле располагать ими без ведома и согласия прихожан» [11, с. 46]. Этот конфликт обнажил несовершенство системы управления католическими приходами в России и отсутствие законодательства, способного регулировать отношения в церковных организациях католиков. Екатерина II, следившая за развитием событий в петербургском костеле, тогда же повелела разработать специальный «Регламент, данный Санкт-Петербургской римско-католической церкви» [12, с. 1032–1035], который был обнародован 12 февраля 1769 г. [13, с. 8] Регламент нанес удар по авторитету Папского Престола в деле управления российскими общинами и расширил возможности контроля над ними со стороны имперской власти. Допустивший такой политический промах префект Иероним, и без того дискредитированный постоянными жалобами, был сразу же смещен, и покинул Петербург в конце 1766 г.; примерно в то же время выехал и Эрнст Кюльбрун (после 1766 г. его имя в метрических книгах не упоминается). Помимо отмеченных духовных особ, во время настоятельства о. Иеронима в приходе служили францисканцы Капистран Гофман (1764 г.), патер Мельхиор (1764–1766 г.) и патер Эммануэль (1764–1767 гг.) [6, л. 40–85]. Иногда таинства для отдельных лиц, служивших в посольствах, осуществляли клирики дипломатических представительств: в 1763 г. – капеллан испанского полномочного министра Альмодабора Игнатий Варела, в 1764 и 1766 г.  – капеллан испанского легата Франциск Ильдефонс  Гансалес [6, л. 65, 76об., 87].

Новый префект и супериор Ремидиус Прутки из Богемии, прибывший в августе 1766 г. на место о. Иеронима [6, л. 85], был ярым противником разрабатывавшегося Регламента и других исходивших от императрицы новшеств. О. Адольф Франкенберг, напротив, решил воспользоваться назревающим между Россией и папским Престолом конфликтом, и сумел настроить против нового «апостольского начальника» значительную часть прихожан и старост. Ремидиус пожаловался в конгрегацию, и Ватикан в сентябре 1767 г. объявил Адольфа бунтарем и смутьяном, требуя, чтобы он покинул Россию, однако по примеру другого ослушника, Антонио да Торино, Адольф отказался повиноваться [8]. Ремидиус пригрозил отлучением от таинств всем сторонникам Адольфа, поддерживавшим Регламент, за что разгневанная императрица указала под конвоем выслать префекта из страны [11, с. 54]. При Ремидиусе произошло очередное обновление состава клира: в петербургской церкви служили патеры-францисканцы Роман (1767 г.), Андреа Позорски (1767–1768 гг.), Донато (1767–1768 гг.) и Леонардо (1769 г.) [6, л. 89, 91об.;14, л. 1–4], которые покинули страну еще в период утверждения Регламента, а также о. Маркардус Штангер (Marquadrus Stanger) и о. Электус Андреа Цахерль (Целиг) из Баварии [6, л. 90об.;14, л. 20–21;15, л. 1–2]. Последние два францисканца прибыли в 1767 г. и остались работать в приходе в новых правовых условиях. Их начальником после высылки Ремедиуса волею Екатерины II был назначен Адольф – первый католический префект, поставленный во главе прихода не конгрегацией пропаганды, а российской императрицей (позднее, в феврале 1770 г., были произведены выборы супериора, на которых старосты избрали Адольфа) [16, л. 108–109]. Некоторые прихожане, несогласные с новыми порядками функционирования органов церковного управления, покинули приход и, по мнению М.М. Фатеева, «наступил темный этап» в его истории [8]. Однако это утверждение нельзя признать истинным, поскольку как раз во второй половине 1760-х гг. в конфессиональной жизни петербургских католиков происходит небывалый подъем, и динамика роста сохраняется позднее, в 1770-е гг., – в данный период отмечается рост общин, значительно увеличивается число крещений и венчаний [17, с. 8–9]. Разногласия в приходе продолжались и позже [11, с. 54] и, конечно же, негативно сказывались на его развитии, однако они не стали непреодолимым препятствием на пути к эффективной организации культовой жизни. Представляется, что, наоборот, до Регламента 1769 г., когда представители духовенства обладали известной административной самостоятельностью и мало зависели от синдиков, борьба за власть отдельных патеров наносила большой урон вероисповедной жизни петербургских католиков. Подчинение петербургской церкви имперской администрации внесло ясность в урегулирование церковных споров и способствовало стабилизации отношений внутри прихода. Последнюю треть XVIII в. можно считать эпохой относительного расцвета петербургского костела, несмотря на все сложности и противоречия, сохранявшиеся между отдельными группами верующих и видными прихожанами. Вспомним, что именно в этот период был построен великолепный храм св. Екатерины на Невском проспекте, а положение петербургского супериора стало более высоким, чем статус московского префекта. Костел св. Екатерины Александрийской превратился в главный католический храм страны, который до 1798 г. принадлежал исключительно францисканцам. С 1719 г. по 1798 г. католиков Петербурга окормляли иеромонахи ордена св. Франциска (капуцины, а затем обсерванты-реформаты, изредка конвентуальные), хотя существует указание Казановы де Сейнгаль на то, что в 60-е гг. богослужения в городе проводили кармелиты – указание, впрочем, мало заслуживающее доверия [18, с. 328].

Гибель церкви в Греческой слободе для объединенных в один приход католических общин Петербурга ознаменовала собой трудные времена: не хватало денежных средств на новое церковное строительство, периодически продолжали обостряться отношения между различными национальными группами верующих, в корне менялись принципы взаимодействия российских властей с папством – все это ставило проблему высококвалифицированных кадров священнослужителей для столицы Российской империи. Конгрегация пропаганды веры пыталась подобрать для петербургского прихода способных священников, однако удовлетворить интересы и прихожан, и курии, и российского самодержавия последним становилось все труднее. В этом клубке противоречий патеры часто вступали в конфликт с римскими властями, апеллировали к воле российских монархов, нарушая тем самым нормы канонического права Римской церкви. Церковная организация петербургских католиков продолжала официально функционировать в качестве миссии, но, по-видимому, священники, поглощенные другими проблемами, вели не столь активную прозелитическую работу, как их коллеги в первой трети XVIII в. Во всяком случае, пока не удалось установить ни одного факта обращения петербуржцев в католичество в период 1740-х – 1760-х гг. Ревнивое отношение Елизаветы Петровны к исповеданию православия ее подданными явно не благоприятствовало реализации миссионерских задач. Сколько-нибудь существенную педагогическую работу духовенство костела также не проводило (хотя в 1769 г. и упоминается действующей при храме на Невском школа для мальчиков, учились в ней дети только католиков и большой роли в образовании жителей столицы она не играла [19, л. 13, 123; 20, с. 317–318; 21, с. 182–191]). Тем не менее священники, рассчитывавшие на политическую поддержку и укрепление своего положения в приходе, по-прежнему стремились к тесному взаимодействию с петербургским высшим светом и государственными сановниками. Перед латинским духовенством стояли задачи умиротворения прихода, реконструкции церковных зданий, адаптации к новым политическим условиям – «ультра-православному» курсу Елизаветы Петровны и «просвещенному абсолютизму» Екатерины II, – и помощь в решении этих вопросов патеры ждали от «просвещенного» петербургского двора и русских вельмож. Не забывали священники и свои прямые церковные обязанности, несмотря на борьбу и противостояния в общинах. Увеличение масштабов конфессиональной деятельности прихода, произошедшее в 1760-е гг., стало прямым результатом приходской работы священников и одновременно выступило условием расширения конфессионального и культурного влияния петербургских католиков на русское общество в конце XVIII в. [22, с. 81–89].

Этапы строительства римско-католических храмов в первой половине XVIII в. условно можно разделить на четыре периода: 1705–1710 гг., 1710–1726 гг., 1726–1737 гг. и 1737–1740-е гг.

Первый начальный этап (1705–1710 гг.) характеризуется тем, что у формирующейся католической общины города еще не было церкви как таковой, а было только помещение, в котором осуществлялись публичные католические богослужения. Это помещение предоставил архитектор Доменико Трезини на территории своего двора, располагавшегося на Петербургском острове. Историк римско-католических общин Петербурга XVIII в. А.Н. Андреев справедливо заметил, что двор находился в Дворянской или Посадской слободе. [10, л. 7; 11, с. 129]

Второй этап (1710–1726 гг.) непосредственно связан со строительством первого деревянного католического храма и попытками его перестройки в камне.

В 1710 г. начал функционировать первый католический храм на Адмиралтейском острове в Греческой слободе, «от берега на второй улице позади почтового двора» [12, л.  20]. Доказательством тому служит существование метрической книги о крещениях, которая  велась в приходе с того же года. Первой записью в ней было зафиксировано крещение  сына Д. Трезини, Пьетро. Его крестным стал Петр I.[13, 2 – 2 об.]

Существуют различные точки зрения на вопрос, при каких именно условиях происходило строительство этой церкви. Распространенной точкой зрения, которой придерживаются историки Р. Ханковска и А.Н. Андреев, является следующая: участок, на котором была построена церковь, был подарен общине садовником Питером ван дер Гаром, который приобрел его за 300 рублей. Этого же мнения придерживается А.Н. Андреев. [6, c.21–22; 14, с. 63] В подтверждение данной версии существуют архивные источники. Так, в документе, хранящемся в фонде Департамента Дел Духовных Исповеданий  Российского государственного архива, говорится, что «некий иноземец и дворцовый садовник Петр ванн дер Гар отдал в дар тамо обретающимся католикам землю, купленную им за 300 рублей в Греческой слободе». [15, л. 31] Кроме того, данную версию подтверждает челобитная прихожан церкви, поданная Петру I в 1724 г., и хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи. В ней говорится, что бывший садовник Его Императорского Величества Питер Фан Дегар купил на свои деньги участок с постройками за 300 р., а Д. Трезини за свой счет перевез свой двор сюда, перестроил здания под церковные нужды и пристроил две «светлицы» для священников. [16, л. 7; 11, с. 129 – 130] Кроме того, существует свидетельство 1711 г., приложенное к делу о споре между францисканцами и капуцинами, в котором  говорится, что «в 1710 году на Адмиралтейской стороне от берега на второй улице позади почтового двора куплено место с деревянным строением у морского флота служителя Гаврилы Янсона ценою триста рублев». [12, л. 20] Данное свидетельство было заверено 9 мирянами, среди которых были доктор Грегуар Карбонарий, садовник Питер ван дер Гар, купцы Петр Салючи (Салюций), Джованни Занолини (Иоанн Занетий, Занетто Занолини), капитан-командор галерной эскадры Комианус, капитаны Александрий Мулан (Мулин) и Стаций, резчики Франц Людвиг Циглер и Эрхард Эгелгрэссер. [12, л. 20]

Однако помимо данной версии существует еще несколько. Одну из них предлагали капуцины, которые во время спора с францисканцами (миноритами) за право служить при петербургской католической церкви сообщали, что участок был пожертвован придворным садовником, а затем на нем был построен храм из старых хором, которые после смерти пожертвовал доктор Карбонарий. [17, с. 73] Однако известно, что доктор Грегуар Карбонарий де Брисенегга  покинул Россию в 1714 г., поэтому версию нельзя считать состоятельной. [18, p. 52] Также существуют версия, основанная на показаниях капуцина Патриция Медиоланского, данных им в 1721 г. в Канцелярии Синода о том, что община сама выкупила участок и дом, находящийся на нем, у некоего иностранца за 1000 рублей.[19, л. 13]

Наиболее правдоподобной представляется первая версия. Таким образом, можно утверждать, что участок под строительство церкви был куплен дворцовым садовником Питером ван дер Гаром служителям морского флота Гаврилы Янсона за 300 рублей. Сама церковь была деревянной и  представляла собой перестроенный под церковные нужды дом без колокольни с помещениями для священнослужителей (деревянным хосписом). [20, p. 253] А.Н. Андреев предположил , что храмовое здание имело примерно 15 м. в ширину и 25 м. в длину. [2, с. 10] Интересно сообщение францисканца о. Джакомо да Оледжио, посетившего Петербург в 1718 г., переданное им в отчете Конгрегации пропаганды веры (1719 г.).  По словам священника, Петр I на одном из богослужений в церкви спросил, почему патеры не подняли колокола на самую высокую колокольню, на что получил ответ, что это «дело рук лютеран» [21, р. 340] (т.е. на основе его слов можно предположить, что лютеранская община противилась этому).

Церковь располагалась на участке неправильной формы вблизи нынешнего Мраморного дворца, между р. Мойкой, Царицыным лугом и Немецкой улицей (Миллионной), на месте современных домов под  адресами Аптекарский переулок д. 3 и Миллионнай улица д. 6, а также на участке между ними. [2, с. 10; 12, л. 20;  22, с. 450] О церкви в 1714 г. упоминают П.Г. Брюс и находившийся в Петербурге в 1714–1719 гг. Ф.Х. Вебер. [ 23, с. 108 ] Также местоположение храма было отмечено на «Палибиной гравюре»  («План крепости, города и местоположения С.-Петербурга») 1716-1717 гг.: она обозначена литерой «W». (Приложение 1). Рядом с церковью стоял деревянный хоспис.

Людвиг Базылев в своей работе «Поляки в Петербурге» утверждает, что данный храм носил то же название, что и современная церковь на Невском проспекте, т.е. именовался храмом св. Екатерины Александрийской.  [24, с. 27] Однако представляется, что церковь была освящена в честь св. Петра, что подтверждается архивными данными. Так, в делах Канцелярии Синода хранится дело 1732 г.  «По ведению из Правительствующего Сената о сообщении их Святейшего Синода  с указов [ежели имеются] о свободном иноземцам содержании и строении по законам в России церквей или о запрещении того копии», в котором говорится, что 4 февраля 1724 г. в Канцелярию Синода поступило прошение французов, немцев и итальянцев  и отдельно прошение поляков, «обретающихся при церкви Св. Петра», об оставлении при церкви  Якова Деолегия (о. Джакомо да Оледжио). [25, л. 10]

Убранство церкви и утварь создавались руками прихожан и на их деньги. Так, итальянский купец Пьетро Салучи приобрел для священников ризы, стихари, штофные подушки под Евангелие, серебряные позолоченные сосуды для святых даров, портиры, а также украсил алтарь. Итальянский купец Джузеппе Мариотти (Иосиф Мариотт) купил книги и кухонную утварь, купцы  Джованни Занолини  и Джованни Батиста Ноли, также итальянцы, приобрели приобрели подсвечники, оловянные сосуды, траурные покровы и Вестри выполнили подсвечники, оловянные сосуды, траурные покровы и три ризы к алтарю. Также польский мастер Эстман изготовил серебряные сосуды и две чаши с подносами и т.д. [10, л. 7 – 8; 11, с. 133; 35, с. 80]

В конце 1710-х гг. начались работы по постройке новой церкви. Ганноверский резидент Ф.Х. Вебер отмечал в 1717 г., что деревянную церковь перестраивали в камне. [23, с. 108] Архитектор Н. Микетти в своих донесениях префекту Конгрегации пропаганды веры кардиналу Джузеппе Сакрипанти просит конгрегацию оказать материальную помощь в строительстве храма. В результате 29 августа 1718 г. на эти цели было выделено 600 экю. Также поступила рекомендация, что церковь должна быть максимально простой, так как роскошь и поверхностная пышность не «идет» к христианской простоте,  а также потому, что иначе это выльется в дополнительные расходы для прихожан. При этом новая церковь должна быть весьма вместительной. [18, p. 55]

22 августа 1720 г. Полицмейстерская канцелярия отвела капуцинам о. Апполинарию и о. Петру Хризологу с прихожанами место под новый храм. Архитектору Николаю Гербелю было поручено определить место и размер участка под строительство. [26, л. 1; 27, с. 40] 9 сентября 1720 г. архитектор подал в Полицмейстерскую канцелярию информациюо том, что католической общине выделяется пустующее место на Адмиралтейском острове по берегу р. Мьи (р. Мойка) в Большой морской слободе [26, л. 1  - 1 об.]: «…от Хвостова мосту до двора подьячего Ивана Калугина возмерено, в котором длину от свай до улицы тридцать девять сажень поперешнику. Подле свай от Хвостова мосту до вышеупомянутого двора  девятнадцать сажен три фута в другом конце шестнадцать сажень».[26, л.1] 11 сентября 1720 г. вице-адмирал М. Змаевич подал прошение о разрешении построить на этом месте две избы для «надзирания» за материалами, что и было позволено сделать. [26, л. 1  - 1 об.]

Однако письма в Конгрегацию пропаганды веры, приходившие из Петербурга от священников и прихожан, явствуют о безразличии петербургских католиков к строительству новой каменной церкви. [20, p. 353] Возможно, причина этого заключалась в том, что возведение каменного храма требовало больших финансовых вложений, а прихожане не готовы были их осуществлять. В это время община была крайне недовольна тем, что ей необходимо было кормить большое количество священников, оказавшихся в городе. [20, p. 352; 30, s. 334] Тем не менее, в 1723 г. строительство все-таки началось. В донесении вышеупомянутых капуцинов от 19 декабря 1723 г. говорится, что напротив участка поставлен каменный мост, который «стал ценою в четыреста рублев», и что они желают начать строительство каменного храма. Для этого они просят переправить на новое место построенный деревянный храм по берегу р. Мьи, так как на возведение каменной церкви у них материалов нет. Также просят разрешить им огородить место для подготовки этих материалов. [26, л. 1 об.] По-видимому, под деревянной церковью подразумевались построенные по прошению М. Змаевича деревянные избы, в которых патеры в начале 1720-х гг.  проводили богослужения. [26, л. 1 об.; 27, с. 40] По указу Петра Iот 24 декабря 1723 г., им было позволено переправить данные избы на новое место и было велено построить каменную церковь в три или четыре года. [26, л. 2] В 1724г. на  строительство каменного храма было потрачено 700 рублей, [ 8, с. 138; 26, л. 1 – 2; 28, л. 3 – 3 об.; 29, p.149] и, видимо, часть работ уже были проведена, так как в этом же году о. Апполинарий и о. Петр Хризолог явились в Канцелярию Синода и попросили, чтобы им позволили взять колокола и отправлять службу «вместо той ветхой кирхи по именному Его Императорского Величества указу в застроенной кирхе». [12, л. 42 об. – 43 об.; 31, л. 5 – 5 об.] Кроме того, в благодарность за данное Петром I позволение построить церковь, о. Апполинарий фон Вебер установил над входом в будущую церковь «орла Его Величества Императора Всероссийского». [20, p. 374] По всей видимости, строительство этой церкви прекратили либо после высылки капуцинов из Петербурга в 1724 г., либо уже после смерти Петра I. На плане города 1725 г. А.Л. Майера и его переиздании, осуществленном Н. Цыловым (католическая церковь обозначена цифрой «5») (Приложение 2), обозначен только один католический храм, расположенный на старом месте в Греческой слободе.

С конца 1710-х гг. в городе действовала часовня на Французской улице Васильевского острова. Об её существовании сообщает в 1719 г. о. Джакомо да Оледжио в своем донесении в Миссионерскую коллегию. [20, p. 230] Также о её функционировании в 1720 г.  упоминается в «Деле о замещении при петербургской латинской церкви патеров капуцинов францисканцами» (1723 г.). [12, л. 13 – 13 об.] Вероятно, часовня была построена для нужд французских мастеров, поселившихся на Васильевском острове. К моменту прибытия в город францисканцев и капуцинов в 1720 г. в этой часовне проводил службу францисканец о. Петр Кайо (Келио). [30, s. 331]  Представляется, что она просуществовала до второй половины 1720-х гг. После указа Петра I, запрещавшего петербургским католикам иметь более одного храма, французы стали  посещать общую церковь в Греческой слободе. [12, л. 66] Так, уже в 1725 г. они обращаются в Канцелярию Синода с просьбой допустить их патера для службы в данной церкви. [12, л. 66 – 66 об.]

Таким образом, в первой половине 20-х гг. XVIII в. существовало как минимум три сооружения, в которых проводились публичные католические богослужения: церковь св. Петра в Греческой слободе, французская часовня на Васильевском острове и избы в Большой Морской слободе на р. Мье, используемые в качестве капеллы. Кроме того, в частных домах М. Змаевича, К.Б. Растрелли, Н. Пино богослужения проводили францисканские священники о. Микельанджело да Вестинье,  о.  Петр Кайо и о. Бонавентура Шульц соответственно. [8, с. 140; 19, л. 13 об.; 30, s. 335]

Третий этап католического храмового строительства (1726 г.–1737 гг.) связан с возведением церкви Св. Екатерины Александрийской в Греческой слободе. Новая деревянная церковь была возведена уже после смерти Петра I на старом месте. [30, s. 345]  О том, что церковь перестраивалась в дереве, сообщается в «Диариуше пути из Вильно в Петербург и пребывания в нем его светлейшей милости господина Сапеги, старосты Бобруйского, а теперь фельдмаршала Российский войск», где говорится, что 27 марта 1726 г. Я.К. Сапега присутствовал на торжественных похоронах адмирала-католика, «а поскольку католический костел ещё не достроен, его сейчас как раз возводят из дерева, то тело положили в церкви Св. Александра».  [23, с. 205] Кроме того, о. Микеланджело да Вестинье в своем отчете в Конгрегацию пропаганды веры в октябре 1729 г. сообщал, что храм, «хотя и был  возведен из дерева, но был хорошо спроектирован и симметричен». [30, s. 346] Церковь была освящена в день Святой Троицы и названа в честь императрицы (Церковь св. Екатерины Александрийской). Барельеф на алтаре представлял собой символическое изображение св. Екатерины Александрийской. Для украшения алтаря Екатерина I пожертвовала шелк и серебро. [30, s. 346; 32] Храм был построен исключительно силами общины, и, по сообщению о. Джакомо, сумма расходов составила 1300 скудо. [30, s. 346]

Согласно Ю. Райнхольду, церковь была 196 футов (59,7 м)  длиной и 48 футов (14,6 м) шириной, с башней и четырьмя колоколами, то есть имела колокольню. [30, s. 346] Эстетическую ценность храма отмечал французский путешественник Обри де ла Мотре, прибывший в Петербург в конце сентября 1726 г.: «Вокруг этой маленькой гавани стоит несколько хороших домов, это здания другого типа, но по большей части деревянные. Среди них – община и церковь иезуитов; церковь довольно изящно и красиво декорирована». [23, с. 222] (Путешественник ошибочно называет церковь, построенную  при францисканцах, иезуитской).    Церковь должна были заменить каменной в течение шести лет, и она должна была находиться на месте, определенном Петром I, т.е. в Большой Морской слободе. Однако из проекта строительства каменной церкви в очередной раз ничего  не вышло, кроме закладки первого камня в 1726 г. [30, s. 346] В 1733 г. Ф. Дэшвуд при описании Адмиралтейского острова упоминал только о храме св. Екатерины в Греческой слободе. [33, с. 165]

О том, что колокольня у храма все-таки была и католики использовали её по назначению, сообщает П. фон Хафен, оказавшийся в Петербурге в 1736 г. В своем «Путешествии в Россию» он сообщает, что петербургским католикам разрешено употреблять колокола, и они «полностью используют свое право звонить в колокола, в чем я с досадой почти постоянно убеждался, потому что жил той зимой бок о бок с католической церковью». [34, с. 41]

А.Н. Андреев предположил, что до своей гибели в пожаре 1737 г.  церковь перестраивалась и, возможно, это было сделано архитектором Пьетро Антонио Трезини 1733 г., так как согласно, составленным после пожара, отчетам Полицмейстерской канцелярии  она имела в ширину 23, 47 м., в длину 41, 96 м. [2, с. 11 – 12]

В свою очередь,  в литературе утвердилось ошибочное мнение о том, что гравюра, выполненная Никитой Федоровичем Челнаковым в 1770-е гг. с неизвестного иконографического источника для «Исторического, географического и топографического Описания Санкт-Петербурга: От начала заведения его, с 1703 по 1751 год» А.И. Богданова является изображением церкви в Греческой слободе. [35, с. 80;  6,  27 – 28]Заметим, что и автор статьи  до недавнего времени придерживался этой точки зрения.[1, c. 330 – 331]  Однако при более внимательном изучении сообщения А.И. Богданова, становится очевидным, что в тексте говорится о каменной церкви на Невском проспекте, построенной взамен сгоревшей в Греческой слободе: «Кирка каменная католицкая построена на большой перспекшивой.  Сия кирка прежде пожару стояла в Греческое, то есть: в Немецкой улице, позади Милионнной улицы близь главной аптеки, но оная в пожаре сгорела 1735 году.» [22, с. 450] Кроме того, гравюра не соответствует представленному нами выше описанию церкви. На гравюре Н.Ф. Челнакова изображен фасад здания. По его центру находится  дверь с идущими к ней четырьмя ступенями. Окна на нем располагаются на двух уровнях: на нижнем уровне по два окна справа и лева от входа и пять окон меньшего размера на верхнем уровне. Здание имело трехгранную   апсиду и купол с фонарем, завершающийся  луковичной главкой и крестом. [22, с. LXVII]

После окончания строительства  церкви, миссионерами на собственные средства была предпринята постройка каменного хосписа. Впервые упоминание о данном предприятии мы узнаем в письме  о. Джакомо да Оледжио Конгрегации в августе 1728 г.  По его словам префекта он предпринял данное строительство для защиты миссионеров от огня, наводнений, суровых холодов и прочих опасностей, которые могут подстерегать их в городе. [30, s. 347; 32] Согласно отчету нового префекта о. Микеланджело да Вестинье опасность реально существовала: он описал случай,  когда в 1728 г о. Джакомо спасся от смерти во время наводнения только благодаря тому, что ему удалось сорвать прутья на окнах старого хосписа. [30, s. 347] Еще одним недостатком старого хосписа являлось его теснота: всего четыре полноценных комнаты и маленькая пятая, в которой можно спать только в углу. [30, s. 347]

Когда в 1729 г. в Санкт-Петербург прибыл в к о. Микеланджело да Вестинье, новый хоспис был почти готов. В своей ревизии, составленной в октябре 1729 г., он описывал хоспис: он находился на возвышении в некотором отдалении от церкви; на его верхнем этаже находилось двенадцать комнат, а также был ряд помещений на первом этаже; по стилю походил на обычный городской дом, чтобы в случае отбытия миссионеров из города, его можно было бы продать. На строительство и отделку хосписа было потрачено 1800 скудо. [30, s. 347] В 1737 г. Он представлял собой здание, которое на разных своих концах имел 15, 65 м. и 21,37 м. в ширину, а длину – 47,65 м. [2, с. 11]

А.И. Богданов в труде сообщает, что римско-католическая церковь сгорела в 1735 г. [22, c. 450] А.Н. Андреев предположил, что, благодаря пожертвованию Анной Иоанновной некоторой суммы денег, храм быстро отстроили, но он сгорел вновь в пожаре 24 июня 1737 г., и после указа Анны Иоанновны  его было велено построить из камня на Невском проспекте. [8, с. 141 – 142; 14,  с. 202] Однако в источниках или литературе упоминается только два крупных пожара, произошедших на Адмиралтейской стороне, а именно пожар 11 августа 1736 г. и пожар 24 июня 1737 г. [36, с. 30] Пожар 1736 г. уничтожил около 100 домов на пространстве между Почтамтом, р. Мойкой и Невским проспектом. [33, с. 315 - 316] На следующий год почти полностью была уничтожена Греческая слобода: «…теперешняя Дворцовая набережная от Мраморного дворца до Мошкова переулка и большая часть Миллионной улицы, от Аптекарского переулка до Мойки, насквозь, и дальше проезда на Конюшенный мост – представляли груду развалин». [37, с. 324] Р. Ханковска то же подвергает сомнению версию о гибели храма в 1735 г. и его быстром восстановлении. Она также приводит текст документа из собрания А.А. Титова, однако обращает внимание на то, что в нем нет ссылок на источники, которыми пользовался его автор. [6, с. 28] В свою очередь, в работе Ю. Райнхольда, основанной на анализе переписки петербургских миссионеров и мирян с Конгрегацией пропаганды веры, сообщается лишь о пожаре 1737 г., который настиг церковь в ночь с 24 на 25 июня: «4 июля 1737 г. около полуночи возле католической церкви и хосписа в Петербурге вспыхнул страшнейший пожар: деревянная церковь буквально за считанные минуты была поглощена огнем, каменный приют выгорел полностью. У священников не было времени для того, чтобы вынести ценную церковную утварь, так как они почти сразу оказались в тисках пламени, «раздетые и даже не в своем платье» <…> За четыре часа пожар уничтожил целый квартал города…».  [30, s. 389] (Историк использует «новый стиль» летоисчисления)

После пожара священники вынуждены были переехать жить в частный дом придворного ювелира Венедикта Граверо, который располагался на Большой Морской улице (Адрес: Большая Морская д. 36). [38, с. 129] Здесь священникам удалось устроить маленькую временную капеллу. [30, s. 389; 39, с. 54 – 55]

Последний, четвертый этап (1737–1740-е гг.) повествует о попытках священнослужителей и прихожан возвести новый каменный храм на Невском проспекте.

По подсчетам перфекта петербургской римско-католической миссии о. Карло да Лука, на восстановление каменного приюта необходимо было 4000 – 5000 рублей, а на постройку каменного храма – по самой робкой оценке – 15000 – 16000 тысяч  скудо. [30, s. 389;] Однако храм не был построен на прежнем месте, и после прошения католической общины именным указом Анны Иоанновны от 14 сентября 1738 г. под его строительство было выделено место на Невском проспекте. [36, с. 612] Церковь следовало возводить в глубине двора, причем без колокольни. [6, с. 31] Вскоре на новое место были перевезены камни от снесенного старого приюта, а само место было обнесено забором. На это было потрачено в общей сложности 310 рублей. [30, s. 390]

О. Капистран Кляйн и о. Теописте Хаушке были направлены в Польшу и Германию для сбора средств на строительство храма. В результате удалось собрать пожертвования в Польше на сумму в 250 рублей, а также получить 150 рублей из Германии, однако эти суммы были незначительны по сравнению с планируемыми затратами. [6, с. 34; 30, s. 390] Тем не менее, материалы закупались, и к 1739 г. приступили к строительству. [30, s. 390 –  391]

В литературе развернулась дискуссия относительно факта существования каменной капеллы Благовещения Богоматери в период строительства католического храма на Невском проспекте.  Польский исследователь Э. Ключевский считает, что на отведенном месте, на Невском проспекте, достаточно быстро был построена небольшая временная каменная церковь. [40, s. 133] Р. Ханковска  подвергает этот факт сомнению: она допускает, что, возможно, литургия проходила в каком-то помещении, но не в храме. [6, с. 34 ] А.Н. Андреев, ссылаясь на  труд  И.Г. Георги, в котором говорится о постройке каменной церкви, [41, с. 280] считает, что капелла существовала, устойчиво именовалась церковью и в середине века служила в качестве топографического ориентира. [8, с. 142] Нам в свою очередь представляется, что в следует говорить о существовании в 1740-е гг. капеллы внутри католического хосписа.

Каменный хоспис был построен на участке приблизительно в 1740 г. В нем  была большая комната, которая использовалась в качестве временной капеллы и была освящена в честь Пресвятой Богородицы. В этом же году префект о. Карло приступил к подготовке строительства нового храма. [30, s. 391] В первую очередь он пытался решить проблему отсутствия средств на возведение церкви: пожертвования собирали как в России, так и за границей. Ю. Райнхольд, ссылаясь на запрос о. Карло к папе римскому Бенедикту XIV о выделении денег на возведение новой церкви в Петербурге, сообщает, что Анна Иоанновна пожертвовала на это 500 скудо и пообещала пожертвовать такую же сумму, если Рим примет в этом предприятии активное участие. Кроме того, префект сообщал папе, что лютеране в Германии сделали вклад в размере 5000 талеров. Однако из Рима поступил отрицательный ответ, и о. Карло пришлось отказаться от идеи строительства нового храма. [30, s. 391] Вместо него он строит несколько домов, чтобы со временем, сдавая их в аренду, можно было бы накопить денег и на постройку церкви. [6, с. 34 – 35; 30, s. 392] Согласно проведенной о. Джироламо да Доло (префект с 1761 г.) инвентаризации, к 1761 г.  было построено четыре больших и два маленьких дома из камня с конюшнями, которые приносили ежегодный доход в 2500 рублей. [30, s. 392]

Смеем предположить, что отображенное на гравюре Н.Ф. Челнакова и указанное в «Описании..» А.И. Богданова здание, называемое последним каменной католической церковью на Невском проспекте, является хосписом со встроенной капеллой, либо временным каменным католическим храмом. Соответственно, если считать здание хосписом, то  окна верхнего уровня можно трактовать как окна келий, расположенных на втором этаже здания, в котором первый этаж мог использоваться для отправления служб.  Если же это временная каменная церковь, то окна верхнего уровня можно рассматривать, как предположил А.Н. Андреев, в качестве окон верхнего яруса (галереи). [2, c. 11] . В свою очередь, в подтверждение первой версии говорит  тот факт, что в 1765 г. нунций  в Варшаве Антонио Эугенио Висконти в своем сообщении  в Конгрегацию пропаганды веры сообщает, что до  начала 1760-х гг. католические богослужения  проводились в небольшой часовне внутри каменного хосписа. [42, s. 143] Однако до обнаружения иконографического источника или других документальных доказательств вопрос остается открытым.

В 40-е гг. XVIII в. над проектом новой католической церкви работал архитектор Пьетро Антонио Трезини. В 1746 г. его проект церкви был утвержден Сенатом. [3, с. 149; 6, с.  32] Р. Хаковска ошибочно атрибутировала опубликованные историком архитектуры И.Э. Грабарем два проекта «для неизвестной церкви, с прилегающими к ней жилыми корпусами» работы П.А. Трезини [4, с. 232] как проекты католического храма на Невском проспекте, хотя она и отмечает, что их довольно трудно соотнести с существующей церковью. [6, с. 34] Данная точка зрения была опровергнута еще в середине XX в. историками архитектуры. [3, с. 149]

История постройки ныне существующей церкви на Невском проспекте берет начало с еще одного проекта П.А. Трезини. Согласно этому проекту, храм должен был располагаться с отступом от красной линии Невского проспекта. Сама церковь выполнена в форме греческого креста, к которому через арочные проемы примыкают боковые одноэтажные корпуса. Большой купол церкви разделен на части, каждая из которых имеет окно-люкарн.  [6, с. 34] В 1750 г. с целью сбора средств на строительство храма была издана гравюра этого проекта тиражом 24 экземпляра. Однако в 1751 г. архитектор  уехал в Италию, и строительные работы были прекращены. [6, с. 34 – 35]

Строительство католических храмов в Санкт-Петербурге в первой половине XVIII в. имеет богатую историю. В это время создавались различные проекты церквей, некоторые из которых претворялись в жизнь. Скорость возведения храмов и их архитектурные решения по большей части зависели от нескольких факторов: распоряжений российского правительства, требований Конгрегации пропаганды веры, финансового положения миссии и общины в целом, а также непосредственного активного участия самих прихожан. При этом если в первые два периода определяющим фактором было участие прихожан церкви (в первую очередь, Д. Трезини), то в два последующих – распоряжения российского правительства и финансовое положение миссии.