П. Я. Чаадаев

Более ста семидесяти лет прошло с момента публикации первого «Философического письма» в пятнадцатом номере либерального журнала «Телескоп», а споры и толки вокруг личности Петра Яковлевича Чаадаева не прекращаются до сих пор. Обращаясь к биографии философа, возникает много вопросов, на которые сложно дать однозначные ответы.

Чаадаев был замкнут и скрытен, он никого не подпускал к своей душе, даже тех, с кем дружил. Большинству современников приходилось лишь догадываться о том, как Петр Яковлевич смотрел на те или иные вещи. Главной его тайной были его мысли. О многом вынуждены были догадываться и его немногочисленные биографы. Им оставалось неясным, например, о чем Чаадаев беседовал с молодым Пушкиным, каким было его отношение к декабризму, зачем он вошел в масонскую ложу и что он делал в ней, зачем вышел вдруг в отставку, когда его ожидала блистательная карьера. Неясно, что сделалось с Чаадаевым во время его путешествия за границей и почему вдруг он вернулся в Россию, вознамерившись было навсегда покинуть родину [5, с. 7].

Существовали и мелкие неясности, которые пытались объяснить сплетнями. Ходили толки о диких долгах этого весьма не склонного к мотовству и разгулу человека. Странными казались отношения с женщинами, вернее, отсутствие этих отношений при внешнем огромном его успехе в «обществе». К концу своей жизни Чаадаев был почти нищим, оставаясь франтом. Это тоже задевало. И многое другое — большое и малое — неясно в облике и судьбе Петра Яковлевича Чаадаева. «По разным причинам, частью общего, частью личного характера, — писал в 1908 году первый издатель собрания сочинений Чаадаева и биограф его М. Гершензон, — его имя стало достоянием легенды» [2, с. 13]. «В биографии Чаадаева много басен и легенд», — замечал в том же году исследователь истории русского освободительного движения М. Лемке [5, с. 128]. Мифы и сплетни столь долгое время сопровождали имя и идеи Чаадаева, столь тесно переплетались между собой, что во многом сумели заслонить истинный облик этого человека.

После прихода к власти Николая, люди байронического типа как-то вдруг перевелись на Руси. Всякое чудачество стало предосудительным. Произвольная странность казалась подозрительной, выглядела как отклонение от нормы. Люди, сохранившие свои старые привычки, не ставшие в общий николаевский строй, были наперечет. Их знали все. Прошлый век, кончившийся на Сенатской площади, был враждебен новому. Оставшиеся от этого века люди были все на подозрении: Пушкин, Грибоедов, Чаадаев, чудом уцелевший декабрист Михаил Орлов. Они вынужденно оказались (пусть в разной мере и по-разному) родоначальниками «лишних людей» в истории русской освободительной мысли, вмиг стали лишними для российской государственности. И люди должностные, люди государственные с подозрением и угрозой косились на них. Их пытались как-нибудь уронить в глазах современников. О Пушкине двор распускал грязные слухи, Грибоедова власти стремились скомпрометировать щедрыми дарами, на сцене Большого театра была поставлена комедия тогдашнего наемного литератора M. H. Загоскина — пасквиль на Чаадаева и Орлова. «Орлов и Чаадаев, — писал Герцен, — были первые лишние люди, с которыми я встретился» [5, с. 23].

 В этот период А.С.Пушкин пишет свой гениальный роман в стихах, А.С.Грибоедов -  бессмертную комедию. Эти произведения появляются неслучайно. И Пушкин, и Грибоедов почти одновременно обратились к образу Чаадаева – монолиту «умной ненужности» своего времени.

Ю. Г. Оксман считал прототипом Онегина П. Я. Чаадаева [ 9, с. 46-49]. Как бы предвидя будущие споры о «лишних людях», Герцен утверждал: «…это лишний человек в той среде, где он находится» [1, с. 86]. То есть в светском обществе, среди помещиков, где подобного склада людей считали чудаками, но никак не в русском освободительном движении, не в русской культуре. Идя от Герцена, Ю. Г. Оксман полагал, что «Онегин» задуман как полемика с чаадаевским скепсисом, уклонением от активной политической борьбы. Полемика А.С.Пушкина и П.Я.Чаадаева продолжалась с 1826 г. и почти до смерти поэта.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена! [8, с. 307]

(«К Чаадаеву», альманах «Северная звезда», 1829)

Из неотправленного письма к Чаадаеву от 19 октября 1836 г.: «Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами… Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно?…Нравы Византии никогда не были нравами Киева… Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние» [7, с. 89-90].

Как доказывал Ю. Н. Тынянов [11, с. 23-25], ранним прототипом Чацкого был Чаадаев. В начале декабря 1823 года Пушкин спрашивал Вяземского: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны» [11, с. 32]. Исследователи утверждали, что фамилия Чацкого имела связь именно с фамилией Чаадаева (в правописании Пушкина, отражавшем живую речь, – Чадаев); в первой редакции “Горя от ума” фамилия Чацкий писалась Грибоедовым как Чадский, что непосредственно связано с Чаадаевым. Исходя из этих примеров обращения в литературе к образу Чаадаева, можно заключить, что «басманный философ» был поистине неординарным, интересным для общественной верхушки человеком.

Итак, Чаадаев был, согласно резолюции Николая, объявлен сумасшедшим. Его взяли под домашний арест, его регулярно — первое время каждый день — свидетельствовал казенный врач. Чаадаеву запретили писать. Он сообщал своему другу Якушкину в ссылку в 1837 году: « Вот я сумасшедшим скоро уже год, и впредь до нового распоряжения. Такова, мой друг, моя унылая и смешная история». Но на удивление приговор тут же был отменен общественным мнением. Чаадаев сидел под домашним арестом в своей маленькой квартире на Новой Басманной, а к нему шли и шли люди. Очевидно то, что очень немногие из современников Чаадаева поняли тогда его мысль, разобрались в содержании «Письма». Достаточно понял и разобрался Пушкин и, по мнению Герцена, еще человек десять. Для современников важно в тот момент было другое — нравственная и интеллектуальная дуэль Чаадаева и Николая, которая сделала Чаадаева героем, а Николая жалким интриганом. Люди шли на поклон к мысли, которую не понимали или не вполне понимали, но которая для них была очевидна по своей мощи. Герцен написал: «Чаадаев сказал России, что прошлое ее было бесполезно, настоящее тщетно, а будущего никакого у нее нет». Почти все поняли Чаадаева тогда именно так.

В это же время к личности «религиозного философа» обращаются и Герцен, и Чернышевский, и Белинский, но никто из них не берется толковать его «философические мысли».

На сегодняшний день известно, что в свет вышла книга “П.Я.Чаадаев” в издательстве “Русский мир”. Ее составитель и автор вступительной статьи ректор Литературного института, известный литературовед Борис Тарасов. На вопрос: почему фигура Чаадаева стала модной, а его философия – актуальной, он отвечает так: «Чаадаев моден сейчас лишь в том смысле, что журналисты и политики часто используют вырванные из контекста цитаты его нашумевшего письма, пристраивая их к тем или иным современным идеям, реформам и дискуссиям. Между тем именно за него философа объявили сумасшедшим. А вот актуален Чаадаев потому, что полезен современному миру в его духовном кризисе, смыслоутрате современной цивилизации» [10, с. 5]. Еще ранее биографы Чаадаева утверждали, что идеи Петра Яковлевича не понятны до определенной поры, они не были ясны в то время, когда зародились, но найдут отклик в будущем. Об этом же свидетельствует и Борис Тарасов.

Часто Чаадаева обвиняют в отсутствии патриотизма и называют его западником. Невозможно согласиться с этим. Западники мыслили в 40-50 гг. XIX века, а Чаадаев создает свои «Философические письма» только к 1830 году. Он не был классическим западником хотя бы потому, что прежде всего являлся религиозным философом, что фундаментально сближает его со славянофилами, опорой которых были не социальные, а духовные ценности, передаваемые через традицию и православие. Герцен в свое время писал, что российское общество, как двуглавый орел, смотрит в разные стороны, но сердце у него одно. Необычность фигуры Чаадаева заключается в том, что внутренне он и был этим двуглавым орлом. Одна голова смотрела на Запад, ожидая от страны энергичной внешней деятельности, изменения социальных параметров, благотворного преображения и внутреннего мира, а другая была обращена к России, надеясь, что ее спасет духовная сосредоточенность, внутренняя работа. Как потом подытожил Достоевский: «Были бы братья, будет и братство» [3, с. 249]. И чем пристальнее становились эти его взгляды, тем сильнее и острее он переживал драматизм истории и своей собственной судьбы.

В начале апреля 1856 года у Чаадаева началось недомогание, он жаловался на сильную слабость и отсутствие аппетита. Очевидец говорит о необыкновенно быстром увядании Чаадаева: «Со всяким днем ему прибавлялось по десяти лет, а накануне и в день смерти, он, вполовину тела согнувшийся, был похож на девяностолетнего старца». Умер Чаадаев 14  апреля 1856 г., когда до  наступления Пасхи оставалось несколько часов [4, с. 87-88].

Из переписки Чаадаева с друзьями и братом Михаилом известно, что в «Философических письмах» автор ни в коем случае не призывает к активной политической борьбе, он лишь заставляет оглянуться вокруг и задуматься. Неслучайно и первое его «Философическое письмо» публикуется именно в либеральном журнале.

     Примерно за год до смерти Чаадаев запасся рецептом на мышьяк и постоянно  носил его  в  кармане. Порой, когда его собеседники восторженно кричали о наступающей “светлой эре прогресса”, он молча доставал этот рецепт и показывал  им. Он и умер с  рецептом в кармане. Найдя рецепт, племянник бросил бумажку в камин – «документ», значения которого он не  понял: духовное завещание, которое Чаадаев приобщил к   либеральным надеждам своих современников и потомков, рецепт на лекарство от иллюзий.

Александр Сергеевич Пушкин (1799 —1837) — русский поэт, драматург и прозаик, создатель современного русского литературного языка, обладающий репутацией величайшего русского поэта.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794 –1856) – русский философ (сам о себе говорил – «христианский философ») и публицист, один из самых образованных людей своего времени, который в общественном сознании был превращен в «западника», даже в отца-основателя западничества. Но следует отметить, что в этом в какой-то степени виновен и сам философ, опубликовав в октябре 1836 года свое первое (из восьми) «философическое письмо», которое дало некоторые основания для причисления его к «ненавистникам» России и почитателям Запада.

Две крупного масштаба личности: величайший поэт, гений и первый русский философ сошлись точно «лед и пламень» будто пушкинские Ленский и Онегин. В известной мере герой Отечественной войны 1812 года оказал некоторое влияние на становление личности лицеиста по прозвищу «Француз», а в дальнейшем окрепший во взглядах поэт обнаружил свое согласие и несогласие с позицией мыслителя.

Известен тот факт, что незадолго после выхода в печать чаадаевского письма, Петр Яковлевич выразил сожаление, что опубликовал его: «Без сомнения, была нетерпеливость в выражениях, резкость в мыслях,… было преувеличение в этом своеобразном обвинительном акте, предъявленном великому народу… преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа,  из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова  и грациозный гений Пушкина» [9, с. 533, 536, 537]. Однако этот авторский комментарий был опубликован в России только в 1913 году, когда давно уже сложилось и закостенело представление о Чаадаеве. К тому же ранее, в 1884 году, в печати появилось письмо А.С.Пушкина к Чаадаеву, датированное  19 октября 1836 года, (не отправлено адресату), где ставились под вопрос некоторые суждения  «Философического письма», а также Александр Сергеевич дал понять, что «сие послание» вообще не следовало отдавать на растерзание публики(«… мне досадно, – писал Пушкин, – что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам») [7, с. 873].

О дружбе великого поэта и первого русского философа известно не мало. Знакомство их состоялось в сентябре 1816 года и до отъезда Пушкина в Кишинёв были в самом  тесном общении. Близкая дружба с Чаадаевым – серьезным и образованным, исключительно умным человеком оказала большое влияние на умственное и нравственное развитие Пушкина. Философ XX века С.Л.Франк утверждал, что Чаадаев “пробудил” в юном Пушкине настолько глубокие мысли, что они оказались сильнее умонастроений Просвещения [4, с. 386]. Сам поэт в 1821 году роль Чаадаева в своем развитии обозначил: «Ты был целителем моих душевных сил… Твой жар воспламенял к высокому любовь… Ты всегда мудрец, а иногда мечтатель…».

На протяжении десяти лет поэт и мыслитель в силу сложившихся обстоятельств редко виделись и соответственно общались не часто.Чаадаев отправил Пушкину свои «философические письма». На это поэт ответил: «…изумительно по силе, истинности или красноречию… Все, что является портретом или картиной, сделано широко, блестяще, величественно». Вместе с тем поэт возразил: «… я не всегда могу согласиться с вами» [6, с. 838]. Следовательно, Пушкину более пришлись по душе образы, созданные Чаадаевым, нежели суть его «Философических писем». Но в 1836 году  в своем неотправленном письме Петру Яковлевичу поэт предъявил  ряд «несогласий» с некоторыми идеями. И это впоследствии привело к тому, что многие заговорили о разрыве дружеских отношений в 1830-х годах, сложившихся на тот момент между поэтом и мыслителем. В частности так утверждал первый биограф А.С.Пушкина П.И.Бартенев. Но С.А.Соболевский, который  был тесно знаком с поэтом, возразил: «Вздор, Чаадаев был одним из  лучших друзей Пушкина…» [1, с. 287, 372].

Итак, Чаадаев оказал влияние на юного Пушкина, поэт и мыслитель общались довольно тесно, обсуждали путь России и положение ее в мире. До некоторого момента их мысли текли в одном направление, но после появления в печати «философического письма» возникли некоторые разногласия. Однако неоправданным будет заявление о том, что взгляд Пушкина был кардинально противоположен чаадаевскому видению. Были расхождения, но существовало и единство их мнений.

В творческом наследии Пушкина мы не найдем сопоставления Запада и России; в этих столь разных локусах поэт видит свои достоинства и свои недостатки, гармонию и дисгармонию, грехи и добродетели. То же самое можно сказать и о историософской концепции Чаадаева, изложенной в “Философических письмах”.

Обратимся к  посланию Пушкина, где поэт оспаривал ряд положений чаадаевского «письма». В этом случае следует говорить о двух текстах: первоначальном и исправленном, но который всё-таки не был отправлен адресату. О Пушкинском послании написано довольно много, но, как утверждает В.В. Кожинов, «весьма и весьма неточно». Так он заявляет, что, “положение о том, что Пушкин спорит с Чаадаевым в «славянофильском» (или хотя бы близком славянофильству) духе”, безосновательно. В этом отношении славянофил Хомяков был в некотором роде прав, отнеся Пушкина к «художникам», которые «трудились над формой и лишены были истинного содержания» [8, с. 315], – славянофильского содержания. Говорить о Пушкине как о славянофиле невозможно уже потому, что он всю свою творческую жизнь был певцом Петербурга, города, в котором славянофилы видели засилье Запада. Но следует заметить, что так ценимую славянофилами Москву Александр Сергеевич не оставлял в тени, сообщая:

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Уже в самом равноценном отношении Пушкина к  Петербургу и Москве ясно выражается пушкинский дух, не тяготеющий к какой-либо односторонности, крайности, радикальности.

Но вопреки этому в неотправленном письме Пушкин писал: «Что надо было сказать и что вы сказали – это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо… Надо было прибавить, что правительство все-таки единственный европеец в России» [6, с. 199]. Чаадаев в это же время, не зная  о пушкинском послании, написал: «Мы с изумительной быстротой достигли известного  уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа,… но всем этим, надо  сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей… Просмотрите от начала  до конца наши летописи – вы найдете в них на каждой странице глубокое воздействие  власти… и почти никогда не встретите проявлений общественной воли» [9, с. 537-538]. Под «обществом» и поэт, и мыслитель понимали ту небольшую часть населения России, которой и была адресована  чаадаевская критика,  вызвавшая реакцию Пушкина: «что надо было сказать и что вы сказали…».

Говоря о пушкинских возражениях мыслителю, продолжим. Чаадаев сообщал о «юности» народов Запада: «Все общества проходили через этот  период. Он даровал им их живейшие воспоминания, их чудесное, их поэзию, все их высшие и плодотворнейшие идеи… Мы не имеем ничего подобного» [9, с. 649, 651, 654]. Незадолго после опубликования этого своего первого “письма” Чаадаев  пояснял: «История всякого народа представляет собою не только вереницу следующих друг за другом фактов, но и цепь связанных друг с другом идей. Каждый факт должен выражаться идеей: чрез события должна нитью проходить мысль или принцип, стремясь осуществиться… Именно этой истории мы не имеем» [9, с. 527, 528].

Выходит, что, по мнению Чаадаева, главный недостаток  истории России в том, что она состоит из отдельных следующих друг за другом “фактов”, а не цепь «идей», воплощающихся в фактах. Однако Чаадаев подмечает: «… мы никогда не рассматривали еще нашу историю с философской точки зрения. Ни одно из великих событий нашего национального существования не было должным образом характеризовано, ни один из великих периодов нашей истории не был добросовестно оценен» [9, с. 532]. Следовательно, полагая, что «факты» исторического наследия России не связаны общей «идеей», Чаадаев считал повинными в этом русских мыслителей, а точнее, результат их отсутствия. Он говорил, что «Карамзин поведал звучным слогом дела и подвиги наших государей», но вполне справедливо утверждал, что пока «история нашей страны… рассказана недостаточно… Мысль более сильная, более проникновенная, чем мысль Карамзина, когда-нибудь это сделает» [9, с. 532, 456].

В “Философическом письме” об эпохе монгольского нашествия говорил как о чем-то абсолютно бессмысленном: «…жестокое, унизительное владычество завоевателей». Со временем «свергнув иго чужеземное», по мнению Чаадаева, мы, «уединившись в своих пустынях,… не вмешивались в великое дело мира» [9, с. 662]. Петр Яковлевич приходит к мысли, что у России не было настоящего, истинного предназначения. На это Пушкин возражал: «Нет сомнения, что Схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие…». Пушкин не признает безыдейность монгольской эпохи.

Из всего вышесказанного получается, что Пушкин полемизировал с Чаадаевым не о вопросе наличия у России исторического прошлого, а о том, было ли это прошлое проникнуто единой, цельной идеей.

Важно, что позднее, когда Россия встала на тропу плодотворного развития исторических исследований, Петр Яковлевич поменял свое мнение. Примером может служить то, что в1843 он высказывался о татаро-монгольском иге: «… как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того, чтобы разрушить народность, оно только помогало ей развиться и созреть» [3, с. 416]. Таким образом, резкую критику Чаадаевым тогдашней России можно считать своего рода подгоняющим кнутом для мыслящего общества. В качестве закрепления единонаправленности взглядов поэта и мыслителя напомню: Пушкин: «Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою,.. история ее требует другой мысли, другой формулы»  и Чаадаев: «… мы не Запад,.. Россия… не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы… И не говорите, что мы молоды, что мы отстали… У нас другое начало цивилизации,.. нам незачем бежать за другими». Вместе с этим необходимо помнить, что ни Пушкин, ни Чаадаев не отрицали в корне западной культуры. Также Чаадаев, глубоко изучавший западную мысль,  осознавал, что на Западе абсолютно не понимают культуры России: «Не могу надивиться на то, что делается с вашими наиболее серьезными мыслителями, как только они оказывают нам честь заговорить о нас. Точно мы живем на другой планете, и они могут наблюдать нас лишь при помощи одного из тех телескопов, которые дают обратное  изображение» [9, с. 174]. Что касается России, Чаадаев неоднократно говорил, что русский взгляд (в том числе взгляду на Запад) обладает уникальной беспристрастностью: “Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества; что все наши мысли в жизни, науке, искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить; что в этом наше будущее…” [9, с. 96]. Как известно, подобному итогу в осмыслении творчества Пушкина пришел Ф.М.Достоевский: «И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»[2, с. 95-96]

Подвергая сравнительному анализу обращения в «Сказках» и романе «Евгений Онегин» А. С. Пушкина, мы попытаемся показать, что они, обращения, составляют «органичный функционально-семантический компонент идиолекта поэта» [2, с. 6] и позволяют раскрыть картину мира поэта.

Как замечает З.Р. Дохова, мысль о том, что «обращение является носителем определенной картины мира, подтверждается в художественных текстах»» [3, с. 4]. Мы полагаем, что при сравнении состава обращений в двух произведениях, написанных А.С. Пушкиным в разное время, а значит, и в разные этапы становления поэта как личности, возможны принципиальные отличия в использовании некоторых типов и видов обращений. Кроме того, сравниваемые произведения принадлежат разным литературным жанрам. И тем становится интереснее сравнительный анализ, который, мы смеем надеяться, позволит проникнуться картиной мира поэта. Ведь, как замечает Б.А. Серебренников, «картина мира – есть целостный глобальный образ мира, который является результатом всей духовной активности человека, а не какой-либо одной ее стороны» [4, с. 21]. И этот глобальный образ мира возникает у человека в ходе всех его контактов с миром. По мнению А.А. Масловой, картина мира включает в себя не только отраженные объекты (набор «фотографий» предметов, процессов, свойств и т. д.), но и позицию отражающего субъекта, его отношение к этим объектам [5, с. 4].

Известно, что распространенными в лирике являются два типа обращений: 1) обращения к лицам и 2) обращения не к лицам (к странам и континентам, к городам, к явлениям природы, стихиям, к явлениям космической жизни, к пространству и времени, к явлениям эмоционального и интеллектуального мира человека, к явлениям человеческой культуры) [2]. Использование статистического метода позволило нам определить соотношение двух этих типов обращений внутри анализируемых текстов: цикла «Сказки» и романа «Евгений Онегин».

Так, соотношение обращений к лицам и не к лицам в сравниваемых текстах приблизительно равное: в «Сказках» к лицам составляет 64.44 % и не к лицам 35.55 %, в романе – 66.66 % и 33.33 %. Как видим, разница в количественном отношении не существенна. Представим наши соображения в виде диаграмм.

Однако сравнительный анализ видов обращения внутри каждой типологии позволил обнаружить существенные различия в реализации рассматриваемых видов в цикле «Сказки» и романе «Евгений Онегин».

Так, обращения к лицам и в «Сказках», и в романе представлены одним набором видов обращений к лицам: А) обращения-регулятивы, Б) обращения-индексы, В) обращения-антропонимы, Г) обращения к живым существам. Различие же наблюдается лишь в процентном соотношении обращений, кстати, как показывает наш анализ, весьма неоднородных по своему составу. Представим наши соображения в виде диаграмм.

Как показано в диаграмме 3, в «Сказках» самую многочисленную группу составляют обращения-индексы: их количественный состав превышает 28.8 %. Например, в данную подгруппу нами были отнесены следующие единицы из цикла «Сказки»: царевич, князь, гости-господа, государыня, царь, государь, отец народа, поп и т. д. В то же время, как показано в диаграмме 4, в романе «Евгений Онегин» обращения-индексы составляют лишь 4.9 %. Например, в романе встречаются следующие обращения-индексы: господа, юноша-поэт, князь, княжна и т. д.

Согласно данным, представленным в диаграмме 3 и диаграмме 4, обращения-регулятивы в романе вдвое превышают процент их использования автором в «Сказках»: в романе они составляют 52.9 % (дитя, друг, други, друзья, няня, матушка, отец, кузина, братья, супруги, милый, дитя мое, мои богини, читатель и т. д.), а в «Сказках» -– только 24.4 % (голубушки-сестрицы, дети, матушка моя родная, братцы вы мои родные, бабушка, дитятко-девица, братец мой, старче, братец мой любимый и т. д.).

Кроме того, наш анализ показал отсутствие в романе обращений к живым существам, тогда как в «Сказках» они составляют 8.8 %. Например, в «Сказках» встречаются единицы-обращения, называющие представителей мира фауны: комар, распроклятая ты мошка, золотая рыбка, государыня рыбка и т. д. Полагаем, это связано с тем, что для народных сказок характерен активный диалог людей с животными, птицами. А роман – мир реалий – не допускает этого.

Статистический анализ позволил сравнить и употребление автором обращений-антропонимов. Так, в «Сказках» встречается единичное использование антропонима (Балда), и потому составляет лишь 1.9 %. Между тем, роман изобилует этим видом обращений: он составляет 12.74 % его употребления. Например, в романе встречается целый ряд обращений к следующим персонажам: Евгений, Онегин, Ленский, Татьяна, Ольга, Ваня, Алина, Языков вдохновенный, Зизи, Шишков, Poor Yorick, Pachette! и т. д.

Вновь обратимся к данным диаграммы 3 и диаграммы 4. Лексический и статистический анализ обращений не к лицам показал, что и в «Сказках», и в романе представлен разный набор видов обращений не к лицам.

Как известно, для русских народных сказок свойственно олицетворение неодушевленных предметов. Этот прием, стилизуя свои сказки под народные, часто использовал и А.С. Пушкин. Единицы-обращения к неодушевленным предметам встречаются практически в каждой из проанализированных сказок. В то же время использование данного вида обращения и в «Сказках», и в романе можно считать почти равным. Так, в «Сказках» обращения к неодушевленным предметам составляет 17.7 %, а в романе – 21.74 %. Их незначительный перевес в процентном отношении в романе убеждает в том, что для А.С. Пушкина олицетворение неодушевленных предметов – излюбленный прием.

Однако, анализируя обращения данной группы, мы заметили принципиальные отличия лексем, использованных автором в качестве обращений. В романе, в частности, широко представлена в обращениях лексика, связанная с описанием окружающей природы, столь милой сердцу поэта: цветы, деревья, поля, долины, вершины гор, леса, природа, мирные места, приют уединенный и т. д. В «Сказках» же герои обращаются к явлениям природы (волна, моя волна, Ветер, ветер! и т. д.), к небесными светилами (Свет наш солнышко! Месяц, месяц, мой дружок) и т. д.

Вместе с тем, в романе активно используется еще один вид обращения, который называет неконкретные, отвлеченные понятия. Сравнительный анализ показал, что такого вида нет в «Сказках», но статистика нас убеждает: в романе данный вид обращения составляет 5.88 % (праздность, игры, дни, мечты, юность, сени, вдохновенье, весна, идеал, труд, краса, свобода, призрак, сны, муза и т. д.).

Кроме того, сравнительный анализ показал, что тип обращений не к лицам представлен в романе еще одним видом обращений – обращениями-топонимами, использование которых мы не наблюдали в «Сказках». Это обращение к городу Москва в России и реке Брента в Италии. Статистический анализ показал: их использование в романе составляет 1.96 %. Представим наши соображения в виде сводной таблицы 1.

Таблица 1

Итак, результаты лингвистического и статистического анализов позволили нам определить специфику речевой реализации типов и видов обращений в цикле «Сказки» и романе «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. Подобный подход к исследованию творчества русского поэта, на наш взгляд, может внести вклад в изучение особенностей русского национального характера, русских коммуникативных традиций и позволит изучающим русский язык как иностранный увидеть талант А.С. Пушкина не только как мастера слова, но и как выразителя духа времени, духа народного.