Однако 1916 год, а вернее – Брусиловский прорыв, внесли в сложившуюся ситуацию некоторые коррективы. Стремясь ликвидировать прорыв и стабилизировать положение, командование Центральных держав перебросило в Галицию свыше 30 дивизий (по другим данным – свыше 40), в т.ч. и две турецкие – 19-ю и 20-ю пехотные, появление которых перед войсками Юго-Западного фронта было обнаружено 10 июля.

Военнослужащие обеих названных дивизий, плененные в ходе боев в августе-сентябре 1916 г., вместе с австрийскими и германскими военнопленными концентрировалась, главным образом, в Киеве и далее эвакуировались по железной дороге в Воронеж. При этом в Курске пленные подвергались медицинскому осмотру, и те из них, чья дальнейшая транспортировка признавалась невозможной, направлялись в лечебные учреждения города.

По нашим данным, больные и раненые турки поступали исключительно в 80-й сводный эвакогоспиталь, размещенный в здании бывшего пивоваренного завода Квилица, остатки одной из стен которого и сегодня можно видеть в районе ул. Нижняя Набережная.

Хотя сохранившиеся отчетные документы и отличаются неполнотой, они, тем не менее, позволяют утверждать, что за период с 1 октября до середины ноября 1916 г. через этот госпиталь прошло не менее 40 турецких рядовых и унтер-офицеров, принадлежащих ко всем шести полкам обеих названных дивизий (56-у, 57-у, 61-у, 62-у, 63-у и 77-у).

Отчеты свидетельствуют о том, что количество поступивших в госпиталь больных и раненых распределялось примерно поровну. Несмотря на то, что вооруженные силы Турции в этот период комплектовались без учета национальности и вероисповедания призывников, все пленные отнесли себя к «туркам» и «мусульманам». Хотя возраст пациентов колебался в пределах от 18 до 46 лет, в массе своей это были молодые люди 20–22 лет. Судя по тому, что в графе «Место жительства в отечестве» у большинства написано просто «Турция», без указания конкретного населенного пункта, регистрация пленных, похоже, происходила без выяснения излишних подробностей.

Можно также предположить (правда, лишь со значительной долей условности), что более половины турецких солдат были неграмотны, ибо они собственноручно не указали в соответствующей графе свое имя на родном языке [1].

Пребывание пленных в госпитале, судя по всему, не превышало нескольких суток, и по мере их выведения из нетранспортабельного состояния они направлялись по назначению – в лечебные учреждения Воронежа и Саратова. Выздоровевшие же передавались Губернскому воинскому начальнику. Не менее недели на больничной койке провел лишь один пленный – раненый рядовой 61-го пехотного полка Гусейн Мамет, «житель Стамбула, магометанин, турок» [2].

В отдельных случаях пленные направлялись в расположенный здесь же в Курске 73-й сводный эвакогоспиталь и Губернскую земскую больницу. Однако подобные переводы носили единичный характер и, возможно, были связаны с отсутствием в 80-м эвакогоспитале необходимого оборудования или специалиста.

По какой причине пленным туркам был отведен именно этот госпиталь, – остается невыясненным. Думается, что здесь в равной степени сыграли свою роль как относительная удаленность его от основных городских магистралей, так и близость к ж/д станции Курск II.

В заключение хотелось бы заметить, что «восьмидесятый» считался одним из наиболее крупных Курских лечебных учреждений (420 коек). Вопрос о его создании, в дополнение к семи уже существующим в городе эвакогоспиталям (№№ 73–79), был поставлен лишь в конце ноября 1914 г. Но уже 21 декабря того же года Курский губернатор телеграфировал в Генеральный штаб, что «Госпиталь восьмидесятый пивном заводе Квилиц готов. Устанавливаются койки, готовятся постели». А 2 января 1915 г. Главный врач госпиталя писал Губернатору: «Доношу Вашему Превосходительству, что по распоряжению господина Начальника Курского распорядительного эвакуационного пункта 80-й сводный эвакуационный госпиталь считается открытым с 1 января сего года» [3].

Печатается с незначительными сокращениями. Полностью статья опубликована в сборнике События и люди в документах курских архивов. Вып. 8. – Курск: Гос. архив Курск. обл., 2010. – С. 91–93.

На состоявшемся впервые на Вятской земле 7 и 8 августа 1914 года их совещании (съезде) присутствовали представители кредитных товариществ большинства уездов губернии (7 из 11). От Вятского уезда в съезде прияли участие представители семи товариществ, от Орловского уезда – восьми, от Уржумского уезда – пяти, от Глазовского уезда – четырёх, от Нолинского уезда – двух, от Малмыжского уезда – одного и от Слободского уезда – одно.

Председателем совещания был избран член Вятской губернской земской управы П.А. Шуравин, однако своего рода «душой» мероприятия являлся старый кооператор, заведующий кассой мелкого кредита Вятского губернского земства А.А. Валаев.

В своей окрыляющей речью, обращённой к собравшимся, А.А. Валаев произнёс:

«Позвольте мне – старому работнику по кооперации – приветствовать вас новым почти для Вятской губернии словом: “Товарищи кооператоры”.

Этот призыв, звучавший давно по всему необъятному простору России, докатился, наконец, и до Вятской губернии. Он – знамя, под которым объединяются беспомощные единичные производители в крепкие кооперативы. Он – знамя, под которым отдельные кооперативы объединяются в мощные союзы. Я помню начало своей работы – 1902 г., когда только начиналось кооперативное строительство. Всех нас грызло сомнение в силе кооперации. Сможет ли крестьянин объединиться, даст ли хоть что-нибудь кооперация деревне? Прошло 10-12 лет, и слово «товарищ кооператор», «кооперация» звучит так веско, что к ней прислушиваются все. Теперь в России насчитывается до 12 тыс. одних только кредитных кооперативов, сосредоточивших в своих руках сотни миллионов рублей. Кооперация перестраивает хозяйственную жизнь деревни. Денежный кредит – это первая стадия кооперативной работы. За ним следует посредничество, а затем организация сбыта и производства продуктов. Отдельные товарищества объединяют производителей. Союзы объединяют товарищества.

А в съездах, в особенности всероссийских, происходит огромная спайка мощи всей трудовой России.

И когда эта спайка, в виде уездных совещаний и губернских съездов всюду – обычное явление, у нас в Вятке созывается первое совещание. Пусть это будет счастливое начало.

Позвольте ещё раз приветствовать вас, товарищи кооператоры, позвольте пожелать, чтобы и работники Вятской губернии усвоили душой и ввели в жизнь наш лозунг: “товарищи кооператоры”» [1, с. 6].

В ходе открывшегося вслед за этим совещания состоялось заслушивание и обсуждение ряда важных сообщений: как о состоянии самой кредитной кооперации в губернии, так и о требованиях, выдвигаемых к хозяйственной деятельности кредитных кооперативов военным временем.

В частности, собранию было сообщено, что на 1 января 1914 года в девяти уездах губернии числилось 304 кредитных и 5 ссудо-сберегательных товариществ, насчитывавших свыше 250 тысяч членов и аккумулировавших около 8 млн. рублей. Были озвучены и наиболее насущные хозяйственные задачи этих организаций: организация залоговых операций в связи с поставками в интендантство сельскохозяйственных продуктов и ремесленных изделий (валенок); организация операций по продаже товариществами продуктов сельского хозяйства и промыслов (валенного и сапожного) по поручению их участников; организация закупки товариществами шерсти для своих участников с целью её переработки [2].

Кульминационным моментом совещания стала выдвинутая А.А. Валаевым инициатива о помощи со стороны кредитных товариществ, наравне с помощью государства и земства, о семьях призванных на фронт и павших.

Основные направления в поддержке обездоленных, подсказанные самой жизнью, были тут же определены: «Это содействие может выражаться: а) в организации или помощи по уборке и обмолотке хлеба или в предоставлении за счёт товарищества уборочных машин; б) в содействии по доставке хлеба на базары и продаже его; в) в облегчении уплат долгов товариществу; г) в содействии наиболее целесообразной организации хозяйственной деятельности семейств призванных на войну путём снабжения их недостающим или улучшенным хозяйственным инвентарём» [1, с. 62].

При этом, особо подчёркивалось, что помогать следовало так, чтобы семья, лишившаяся кормильца не рассчитывала на иждивение, а как можно скорее «поднималась», возвращалась к полноценной хозяйственной жизни.

Финансовыми источниками помощи семьям ратников могли стать: «собственные оборотные средства товариществ, из которых предполагалось выдавать беспроцентные ссуды или ссуды с пониженным процентом; прибыли товариществ; средства товариществ, полученные за счёт ссуд, выданных по повышенному проценту; пожертвования» [1, с. 62].

По предложению представителя Камешницкого кредитного товарищества И.Д. Мошкина, о своей инициативе совещание постановило сообщить императору в телеграмме с выражением верноподданнических чувств. Её текст, составленный А.А. Валаевым, А.И. Рощиным, А.В. Маккавеевым, А. А. Авенировым, О.М. Жирновым и М. Лажским, был следующим:

«Ваше Императорское Величество!

Всемилостивейший Государь!

Первое совещание кредитных товариществ Вятской губернии, собравшееся для обсуждения вопроса о помощи семьям призванных для защиты отечества воинов, повергает к стопам Вашего Величества верноподданнические чувства преданности и любви. Верьте, Государь, что члены Вятских кредитных товариществ, полные веры в конечную победу правого дела, выполнят свой долг перед Царём и Родиной» [1, с. 32].

Текст телеграммы был одобрен с провозглашением, по предложению председателя собрания, троекратного «ура» в честь императора, русской армии и союзных армий.

Таким образом, в первые же дни мировой войны в патриотическую работу включилось множество низовых кредитных организаций Вятской губернии. Их своевременные инициативы имели большое гуманитарное значение и одновременно стали почвой, на которой в течение всей войны будут вызревать оппозиционные настроения русской провинциальной интеллигенции.

В определенной степени названным целям служит диссертационная работа Б.И. Ниманова и, в частности, та ее часть, в которой автор, иллюстрируя недостаточное внимание российских властей к пленным противника, приводит следующий пример: «Газета «Pester Lloyd» в 1916 г. поместила статью об отношении российских чиновников к военнопленным: “Семьсот пленных турок были забыты в поезде, который вез их в Пензу. До прихода в Пензу этот поезд находился двенадцать дней [в пути], и никто не позаботился об этих семистах пленных. В Пензе семьсот трупов отравляли воздух, но вагоны не открывали, пока не пришло разрешение из Петрограда. Когда их открыли, пришлось убрать семьсот уже разложившихся трупов. Итак, семьсот человек погибли вследствие забывчивости русского чиновника. В этом сказывается вся беспросветная русская система”(Pester Lloyd. 1916. 7 мая)» [1, с. 91].

На наш взгляд, изложенное не имеет ничего общего ни с «беспросветной русской системой», ни с действительностью. И доказывается это следующим.

1. В документах Государственного архива Российской Федерации (Фонд 3341) и Архива внешней политики Российской Империи (Фонд 160) нам не удалось обнаружить никаких подтверждений приведенному факту. Он не отражен в отчетах и иных материалах, составленных сотрудниками Международного Комитета Красного Креста, а также его Датского и Шведского обществ, работавших на территории нашей страны на протяжении практически всей войны. Остался он незамеченным и правительством Оттоманской империи, обычно не упускавшем случая направить Петрограду ноту протеста и по куда более ничтожным поводам. Наконец, о нем почему-то ничего не узнали и дипломаты Испанского королевства, на которых лежала обязанность защищать интересы турецких подданных, находящихся на территории России.

2. Судя по документам Российского государственного военно-исторического архива (Фонды 1300, 1720, 2000), рассматриваемый факт остался неизвестен штабам Казанского и Кавказского военных округов, а равно и Главному управлению Генерального штаба (ГУГШ), в чьем ведении находились военнопленные противника. Похоже также, что он остался неизвестен и органам военных сообщений, которые всегда болезненно реагировали на самый кратковременный простой подвижного состава. В подтверждение последнему можно сослаться хотя бы на телеграмму в Петроград коменданта ст. Харьков от 13 сентября 1915 г.: «Эшелон 19952 пленные турки прибыл Харьков 12 сентября семь утра прошу распоряжения дальнейшего направления тчк станция загромождена». Уже 14 сентября, явно успев проверить и уточнить полученную информацию, ГУГШ телеграфировало начальнику штаба Московского военного округа: «по донесению коменданта станции Харьков 493 пленных турок <…> находятся станции Харьков невыгруженными с 12 сентября и таким образом задерживают освобождение занятого ими подвижного состава тчк сообщая изложенном Главное управление Генерального штаба просит <…> сделать срочное распоряжение о разгрузке и приеме показанных пленных срочном порядке» [2].

3. Поведение Пензенского губернатора, а равно всех иных представителей органов военного и гражданского управления регионом, выглядит в создавшихся условиях лишенным всякой логики, ибо названные лица допустили, чтобы трупы нескольких сот человек, погибших, скорее всего, от тифа, «разлагались», «отравляя воздух» на узловой железнодорожной станции, в густонаселенном губернском городе, в котором к тому же дислоцировались десятки тыловых воинских частей, в т.ч. и военно-лечебные заведения.

4. Pester Lloyd – это венгерская немецкоязычная газета, о чем Б.И. Ниманов умолчал и, видимо, не случайно, ибо на стр. 166 той же своей диссертационной работы он, цитируя Times, пояснил, что газета эта «английская». В свете изложенного приобретает особое значение еще и то, что Императорская Публичная библиотека (ныне Российская Национальная библиотека) в Санкт-Петербурге выписывала Pester Lloyd лишь в 1870–1876 гг. и 1879 г., после чего навсегда с нею распрощалась.

В заключение считаем необходимым объективности ради признать, что для редакции газеты, издававшейся в стране, которая находилась в состоянии войны с Россией, размещение в 1916 г. приведенной выше «информации» выглядело, в общем-то, вполне естественным. Однако для современного российского историка ее использование, причем без какого-либо источниковедческого анализа, выглядит, как нам кажется, уже несколько странным.

Кроме погибших на поле боя, итогами сражений стала многомиллионная армия противников, попавших живыми в руки неприятеля при различных условиях. Многие из них находились в плену именно на территории Сибири, которая долгое время была местом ссылки и каторги, а также в силу своей удаленности от фактически любых театров военных действий идеально походила для размещения военнопленных. К осужденным преступникам время от времени присоединялись и военнопленные. В XVIII в. это были шведы, попавшие в плен в ходе Северной войны, в XIX в. – пленные армии Наполеона и поляки после подавления восстаний в 1830-х и 1860-х гг. Поэтому не удивительно, что почти с начала Первой мировой войны потоки пленных народов, населяющих Австро-Венгрию и Германию, потекли за Урал.

Цифры, указывающие численность военнопленных, которые пребывали в годы первой мировой войны в Тобольской губернии, довольно различны у разных исследователей. Согласно статистическим данным Центрального справочного бюро к середине войны на территории России в плену находилось «около 5 млн. иностранцев, в том числе около 2,2 млн. военнопленных: германцев (около 190 тысяч), турок (свыше 50 тысяч) и австро-венгров (около 1,9 млн.) [1] . Среди последних примерно 450 тысяч составляли австрийцы, около 500 тысяч венгры, около 250 тысяч чехи и словаки, свыше 200 тысяч югославы, свыше 120 тысяч румыны, много галицийских украинцев, поляков, итальянцев и др. На территории Омского Военного Округа, куда входила и Тобольская губерния – военнопленных было около 190 тысяч» [2, с. 11].

С самых первых дней войны политика Российского правительства по отношению к военнопленным различных наций была дифференцированной. Так в отношении к представителям немецкой и австро-венгерской нации, которых виновными в развязывании международного конфликта, относились насторожено. К представителям славянского этноса  проживавших на территории  Австро-Венгерской империи, наоборот проявляли дружелюбность,  стремились приобрести их политические симпатии. Правительственные круги Российской империи стимулировали возникновение общественных организаций, которые вели идейно-политическую работу в нужном для властей направлении среди военнопленных – славян. В рамках этого курса, министр внутренних дел Н.А. Маклаков утвердил 30 октября 1914 г. «Устав Всероссийского попечительства о пленных славянах». Главная цель этой организации заключалась в том, чтобы «покоренных мечем славян завоевать … духовно», превратить их «в убежденных сторонников и проповедников общеславянского единства» [3, с.1].

При этом губернатор Тобольской губернии обязан был целеустремленно реализовывать на местах в жизнь эту политику. В официальных правительственных циркулярах, которые отправились в регионы, предписывалось предоставлять военнопленным – славянам, отдельное размещение от других национальностей, не только в пунктах постоянного пребывания, но и по дороге, в лечебных заведениях и на работах. Также военнопленным – славянам предполагалось разрешить прогулки в воскресные дни и встречи с соотечественниками [4, л. 269].

В г. Тобольск, согласно распоряжениям Штаба Омского Военного округа от 11 сентября 1915 г., было приказано водворить исключительно немцев, венгров, евреев, а находящихся в городе славян, румын следовало даже снять с работ и вывозить в г. Тюмень [5, с. 37]. Это распоряжение было связано с ранее изданным постановлением Генерального Штаба «О необходимости обособления военнопленных славян от венгров и немцев, австрийских и германских армий, не только в пунктах постоянного водворения, но и при нахождении в лечебных заведениях и перевозках, а равно и при состоянии на различного рода работах посторонних ведомств» [6, л. 249, 249об, 269].

Военные власти тоже ориентировались на циркуляры из Центра, так июне 1916 г., на основании существующих циркулярных распоряжений начальника генерального штаба, командующий войсками Омского Военного округа, приказал допустить в свободное обращению среди военнопленных славянской национальности еженедельную чешскую газету «Чехословянин» [7, c.2]. В целом  можно отметить следующее: славянский фактор (славяне и неславяне) реализовывался на протяжении всего периода войны. Так, уже на сборных пунктах военнопленных-славян изолировали от австрийцев, венгров и немцев, эшелоны с которыми следовали в районы европейского, сибирского и дальневосточного Севера. Пленных же славянского этноса направляли в европейскую часть России (в основном в центральные и южные губернии) и в Сибирь. Власти предполагали даже создания мононациональных мест расположения военнопленных. Однако создание лагерей, где бы содержались исключительно славяне или неславяне, в жизни реализовано не было. Как показал ряд исследований, в зависимости от расположения лагеря в нем лишь преобладали представители того или иного этноса. Так, по материалам переписи, проведенной в Омском военном округе в феврале 1915 г., 68% военнопленных составляли славяне, а более 9% приходилось на немцев, венгров и румын [8].

Смягчение режим содержания военнопленных произошло после Февральской революции. Временное Правительство от 1 июня 1917 г. издало Правила, устанавливающие особые льготы для военнопленных поляков (они распространялись и на военнопленных чехов и словаков). Для славян устанавливался более свободный режим пребывания: они могли объединяться для необходимых покупок и более свободно пользовались правом прогулки вне лагеря под надлежащим присмотром, беспрепятственно получать книги и периодические издания (газеты, журналы и т. п.); имели право беспрепятственно посещать богослужение, образовывать кассы взаимопомощи, жить на частных квартирах; разрешалось перемещение пленных из одних мест водворения в другие, а также совместное водворение братьев и других близких родственников; разрешался брак пленных – славян с российскими гражданками [9, л. 258, 259, 260]. Например, летом 1917 г. в г. Тобольске был образован Тобольский союз военнопленных славян, состоящих в Союзе Чехословацких обществ России. Целью союза являлась: «Взаимная поддержка, как материально, так и нравственно; охрана своих интересов, заключающихся главным образом в защите льгот и прав, признанных за военнообязанными славянами; сношение с правительством;  развитие родной культуры» [10, л. 1].  В городском составе Союза состояло 23 члена, причем 16 из них были чехи, 7 –  словаки. Председателем Союза был избран чех Войцех Пашевский. Союз помогал своим членам устроиться на работу или ходатайствовал за членов комитета, желавших вступить в брак с гражданками России. Так, военнопленный словак Дмитрий Фёдорович Козарис, отпущенный в 1915 г. из Тобольского лагеря на работу в волостную управу, до 1918 г. успел, находясь на жительстве в деревне, сменить несколько работ и пожелал вступить в русское подданство, имея жену и дочь [11, л. 3об, 4, 41 об., 123]. Они получили право свободного перемещения и хождения без сопровождения конвоя по улицам города.

Вообще части военнопленных были предоставлены исключительные льготы. Так, социал-демократу венгру Б. Куну, находившемуся в плену в Томском лагере, разрешили разместиться на частной квартире. Многие военнопленные принимали активное участие в демонстрациях посвященных Первому мая, которые проходили почти во всех в городах Западной Сибири [12, т.1 с. 518].

Благодаря либеральной политике русских властей, направленной на реализацию славянских диалогов, местное сообщество и пленные славяне начинают активно взаимодействовать, о чем красноречиво свидетельствуют источники. В частности проявлялось это в дружелюбном восприятии друг друга, в оказании добровольной помощи пленным славянам со стороны местного населения, в заключении многочисленных межнациональных браков (еще до официального разрешения властей).

Таким образом, Первая мировая война, начавшаяся под лозунгом освобождения славян, нашла свой отголосок и в содержании военнопленных в Западной Сибири. Продолжая общую национальную панславянскую политику, местные власти путем, главным образом, смягчения мер содержания и пытались завоевать симпатии славянского контингента военнопленных или даже склонить его на свою сторону. И, надо отдать должное, это возымело свои действия. Результаты не заставили себя долго ждать и проявились уже  в начале гражданской войны в создании и функционировании чехословацкого корпуса, который царское, а вслед за ним и Временное правительства намеревались бросить на Западном фронте против Германии и Австро-Венгрии. Сам по себе факт вооружения бывших врагов говорит о полном доверии и готовности воевать за «братьев-славян». Однако последующие события перевернули полюса, и уже недавние союзники в лице Антанты стали врагами  теперь уже Советской России, а национальная политика освобождения и объединения славян уступила место классовой борьбой. Не вписывающиеся в этот формат чехословацкие и иные славянские формирования из бывших военнопленных снова сменили сторону, и перешли на другую сторону баррикад. А после начала полномасштабной и беспощадной гражданской войны проблемы межславянского взаимодействия и содержания военнопленных и вовсе отошли на задний план российских и мировых реалий. Вновь вспомнили об ужасающем быте и условиях нахождения в плену лишь после подписания Женевской конвенции в 1929 г.

Работа выполнена в рамках проекта молодых ученых и аспирантов УрО РАН «Военнопленные первой мировой войны в Тобольской губернии: коллективный портрет и общественный быт» № 14-4-НП-123.

Внешнеполитическая программа являлась важным элементом идеологии российских либералов. Теоретическая разработка внешнеполитических проблем была начата ими вскоре по окончании революции 1905–1907 гг. Знаковым событием в этом отношении стала публикация на страницах журнала «Русская мысль» статьи П.Б. Струве «Великая Россия» (январь 1908 г.). В этой статье, по сути, впервые публично и систематически излагалась внешнеполитическая программа российского либерализма. Основной задачей русской внешней политики, писал Струве, была переориентация с Дальнего Востока на бассейн Черного моря, более энергичная политика на Балканах и выход на ближневосточное направление [34].

Идеологи партии конституционных демократов (кадетов), говоря о внешнеполитическом курсе России, признавали основным фактором развития международных отношений начала ХХ в. «мировую конкуренцию Англии и Германии». Несмотря на свои симпатии к Англии, кадеты поначалу выступали против того, чтобы Россия шла «на буксире той или другой стороны исключительно». Главное, заявлял лидер партии П.Н. Милюков, – защита собственных интересов России [27. С. 332-334]. С другой стороны, к примеру, во время Балканских войн 1912–1913 гг. в среде руководства кадетов обнаружились разногласия. Если П.Н. Милюков «рекомендовал крайнюю осторожность и сдержанность» России на Балканах, предлагал координировать политику со странами Антанты, то, к примеру, А.И. Шингарев, А.Р. Ледницкий, П.Б. Струве, В.И. Вернадский и др. находили такую позицию пассивной и выжидательной [28. С. 93-98, 104].

Лидеры партий «Союз 17 октября» (октябристов) и прогрессистов некоторое время колебались в выборе внешнеполитической ориентации. Лишь после Боснийского кризиса (1908 г.) октябристы и прогрессисты «переходят в лагерь противников Германии и сближаются в этом вопросе с кадетами» [37. С. 174]. Прогрессистский сборник статей «Великая Россия» (1910–1911) был, по наблюдению видного российского исследователя В.В. Шелохаева, пронизан идеями «здорового милитаризма». Его авторы выступали против пацифизма, за развитие «боевого духа» у молодежи, за создание Всероссийского патриотического союза, задачей которого должна быть «подготовка народа к войне» и др. [37. С. 180]. Прогрессисты требовали восстановления положения России как великой державы, решительного противодействия экспансии Германии и Австро-Венгрии на Балканах, выступая в качестве защитников интересов славянства. Лидеры либеральных партий стремились к обретению Россией проливов Босфор и Дарданеллы и включению в состав России части причерноморских территорий Османской империи. Октябристы и прогрессисты резко критиковали С.Д. Сазонова за курс на соглашение с Австро-Венгрией и примирение стран Балканского союза с Турцией, предлагая вести более жесткий курс на Балканах. Во время Балканских войн прогрессисты стремились подтолкнуть правительство к решительным действиям, призывали его не бояться военных столкновений, пытались «зажечь» массы патриотическими лозунгами [37. С. 198-199; 33. С. 80, 82-83, 85, 193-194].

В период Первой мировой войны внешнеполитическая доктрина русских либералов обрела завершенный характер, а попытки ее реализации были предприняты П.Н. Милюковым на посту министра иностранных дел Временного правительства (март – апрель 1917 г.). Война трактовалась либералами России как «справедливая», «народная», «оборонительная» и т.п., а ответственность за ее развязывание возлагалась на страны германского блока. На однодневной сессии Думы 26 июля 1914 г. кадеты призвали отложить на время войны внутриполитические споры и воевать до полной победы в единении со странами Антанты [29]. Лозунг «война до победного конца в полном единении с союзниками» стал основой внешнеполитических установок русских либералов вплоть до Октябрьской революции. Среди целей России в войне центральное место уделялось обретению в «полное обладание» России проливов Босфор и Дарданеллы и Константинополя, которое, впрочем, рассматривалось не как исполнение некоей всемирно-исторической миссии, но скорее как средство укрепления позиций России, не противоречащее освободительным задачам войны [См. напр.: 36; 26. С. 532, 534-535, 540].

Придя к власти в ходе Февральской революции 1917 г., российские либералы получили превосходный шанс для реализации своих установок.  Их неизменный курс был озвучен П.Н. Милюковым в интервью газетам от 22 марта [31] и одобрен в конце марта 1917 г. на VII съезде кадетской партии [См.: 30; 32; 35]. Но при осуществлении этого курса П.Н. Милюков столкнулся с противодействием как изнутри Временного правительства (группировка А.Ф. Керенского), так и со стороны Петроградского Совета. Под давлением этих сил была издана правительственная декларация о целях войны от 27 марта 1917 г., объявлявшая, что целями России являются «… не господство над другими народами, не отнятие у них национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов» [25]. Роковую роль в судьбе Милюкова как министра иностранных дел сыграла его «нота» союзникам от 18 апреля, подтверждавшая решимость России следовать союзническим обязательствам и не допустить «мира без аннексий и контрибуций». Публикация «ноты Милюкова» вызвала массовые беспорядки в Петрограде 20–21 апреля 1917 г. и последующую отставку лидера кадетов из правительства [Подробнее см. напр.: 24. С. 125-126].

Англо-американская историография уделяет довольно значительное внимание проблемам выработки внешнеполитического курса русских либералов. Классик английской историографии Б. Пэйрс считает, что склонность кадетов к союзу со странами Антанты была основана в первую очередь на привлекательности для них политических систем Англии и Франции. Пэйрс делает особый акцент на расширении контактов русской общественности с Англией в годы «думской монархии». Дружба с Англией, поддерживаемая русским общественным мнением, становилась неотъемлемой частью русской внешней политики. Это настроение, считает Пэйрс, отразилось и в статье П.Б. Струве «Великая Россия». В своих воспоминаниях Пэйрс называет эту статью программой «интеллигентного либерального империализма», а также призывом к П.А. Столыпину обратиться к скрытым ресурсам нации – как моральным, так и экономическим. Параллельно, отмечает Пэйрс, ширилось и славянское движение, «тесно ассоциируемое с либерализмом», включая встречи депутатов парламентов разных стран (1908–1911 гг.). На этом фоне в 1909 г. состоялся и визит думской делегации в Англию, где ей оказали очень теплый прием [10. Р. 451-452; 11. P. 180-181, 228; 12. P. 170, 239].

Американский биограф П.Б. Струве Р. Пайпс пишет, что национализм и империализм его героя носили печать некоторой доли доктринерства. Взгляды Струве по национальному вопросу и проблемам внешней политики не были приемлемы ни для властных сфер России, ни для российского общества [14. P. 90-92; 13]. Английский специалист  Дж. Хоскинг замечает, что «резкого, дарвинистского» языка «Великой России» кадеты в основном не приняли, но многие из них «разделяли саму основу его [Струве – Н.М.] точки зрения: необходимость нерепрессивной политики в отношении внутренних национальностей, поощряющей их развивать свою собственную культуру в рамках империи и … тесную связь между конституцией и возможностью нового и более здорового типа русского патриотизма». Многие кадеты, в том числе П.Н. Милюков, поддержали тезис Струве о необходимости энергичной политики в балканском направлении [5. P. 218-220]. Профессор университета Нью-Йорка А. Эшер называет позицию П.Б. Струве по внешнеполитическим вопросам «конституционным национализмом». Его построения, считает Эшер, были явно отзвуком идеологии «Великой России» П.А. Столыпина. Но, в отличие от Столыпина, Струве делал основной упор на внешней политике. Кадеты в целом эту линию не одобряли. С другой стороны, близок к ней был министр иностранных дел А.П. Извольский [1. Р. 256-257]. Американский исследователь Г. Хэмбург пишет, что Струве призывал в первую очередь расширять влияние России на Балканах. «Ирония русского либерального взгляда на «панславянскую» перспективу национальной и внешней политики не могла быть более ошеломляющей. Долгосрочным стремлением Струве было примирение русского либерализма со строго централизованным государством и настойчивой внешней политикой» [7. P. 135-136].

П.Н. Милюков, пишут его американские биографы Т. Риха и М. Стокдэйл, провозглашал необходимость русской внешней политики быть «непартийной» и «общенациональной». Общей линией внешнеполитического курса Милюкова, пишет Риха, были «сдержанность и умеренность». Оба биографа П.Н. Милюкова обращают внимание на такой пункт его внешнеполитической доктрины, как пацифизм. Милюков, пишет Т. Риха, считал устаревшим тот взгляд, что способы решения конфликтов между нациями неизменны и что война будет одним из них. Он защищал мир, утверждает М. Стокдэйл, не с моральной точки зрения, а с позиций интересов государства. В этом отношении на Милюкова повлиял труд Н. Энджелла «Великая иллюзия», автор которого обосновывал экономическую невыгодность войн и опровергал социал-дарвинистские установки, по которым «органическая» нужда государства есть стремление к завоеваниям [16. P.164-166; 20. Р. 209, 212]. Перемена настроений Милюкова с началом Первой мировой войны, считают англо-американские историки, была следствием не беспринципности, но, наоборот, принципиальной позиции: государство, полагал он, должно всячески отстаивать свою безопасность и независимость, не уклоняясь от войны. Целями России в войне Милюков считал: освобождение угнетенных национальностей (австрийских славян, турецких армян и др.); обретение Россией проливов Босфор и Дарданеллы; внутреннюю демократизацию страны после окончания войны (залогом чего выступал союз с Англией и Францией); обеспечение прочного мира на основе создания после войны международной лиги, занимающейся вопросами войны и мира [См.: 16. P. 164-166, 207, 217; 20. Р. 209, 212, 218-220].

Британский исследователь Дж. Хоскинг проводит мысль о том, что усиленные попытки воздействия российских либералов на решение проблем внешней политики (как и национальных вопросов внутри страны) были для них своего рода отдушиной, возникшей в «думские» годы из-за разочарования в возможности адекватно разрешить внутриполитические вопросы. Отсюда понятен и интерес, который лидеры либеральных партий испытывали к панславистскому движению, участию в «Обществе славянской взаимности», славянских съездах. Однако, например, Милюков воздержался от участия в славянском съезде в июле 1908 г. в Праге, поскольку опасался, что «всё движение идет к тому, чтобы принять открыто правый и полуофициальный характер».  В целом, как показали дальнейшие съезды, панславистское движение было достаточно ограниченным, касаясь в основном культурных и экономических предметов. Фракции большинства Государственной Думы (в первую очередь октябристы), пишет Хоскинг, стремились к усилению влияния на внешнеполитические дела. Они пытались «ввести в обычай», чтобы Думу информировали и консультировались с ней по внешнеполитическим делам. Это было составной частью «конституционного натиска», проводимого октябристами. Эта политика была также составной частью вопроса о власти в «думский» период. Октябристы и кадеты пытались доказать, что МИД находится в «аномальном» положении, не подчиняясь напрямую Совету министров [5. Р. 215, 224-226]. До осени 1908 г., по мнению Дж. Хоскинга, думские партии – от умеренно-правых до кадетов – разделяли внешнеполитические цели министра иностранных дел А.П. Извольского (укрепление связей с балканскими народами, ослабление Оттоманской империи, укрепление позиций России на Черном море – по возможности в согласии с Австрией). Положение изменил Боснийский кризис. В ходе кризиса лидер октябристов А.И. Гучков утверждал, что в России есть некие «темные силы», мешающие ей вести достойную великой державы внешнюю политику. Хотя, пишет Хоскинг, «силы» эти скорее существовали лишь в воображении Гучкова. Октябристы считали, что Австрия готовится к унижению, либо полному поглощению балканских славян, и делается это с ведома Германии. В то же время российская дипломатия, подчиненная «безответственным» влияниям, по мнению октябристов, вела страну к национальному унижению. Кадеты во время Боснийского кризиса занимали осторожную позицию, стремясь укрепить союз России с Англией и Францией как противовес Австро-Венгрии. В ходе поездки в Софию и Белград во время Балканских войн Гучков пытался создать впечатление силы русского общественного мнения, выступающего на стороне славян против турок. Но, как говорил русский посланник в Сербии Н.Г. Гартвиг, значения демаршей Гучкова не стоило переоценивать. В период Первой мировой войны русские либералы продолжали считать себя главными носителями русского патриотизма. Однако, и в этот период противостояние между российскими «элитами» (правительством и либеральной общественностью – Н.М.) продолжилось, что открыло путь революции [5. Р. 229-230, 233-234, 245].

Английский историк Р. Маккин отмечает, что в области внешней политики между русскими либералами и правительством были точки соприкосновения. Так, многие русские либералы были националистами  (особенно в нео- и панславянском компонентах). Также они поддерживали ориентацию русских правящих сфер на Францию и Великобританию. «Октябристы были империалистами, стремившимися к восстановлению силы и престижа России», разделяли стремление к захвату Черноморских проливов. Эта позиция дополнялась у октябристов проектами «военного возрождения» России, основным автором которых был Гучков. В партии кадетов также существовала «либерально-империалистическая фракция» под руководством П.Б. Струве [9. Р. 57-59]. Основой внешнеполитической стратегии А.И. Гучкова, по мнению его американского биографа У. Глисона, было его стремление к укреплению связей России с Болгарией и Сербией, уменьшению влияния Турции на Балканах [4. Р. 33]. Лидеры московских прогрессистов Рябушинские, пишет американский исследователь А. Рибер, стремились увязать свое буржуазное самосознание с агрессивной внешней политикой в Проливах и на Балканах. В период Балканских войн 1912–1913 гг. их риторика была даже воинственнее, чем у правых, и именно они, по мнению Рибера, определили будущую позицию Гучкова, Милюкова и Струве в годы Первой мировой войны. С последним утверждением, на наш взгляд, согласиться сложно, поскольку позиции лидеров кадетов и октябристов сложились раньше [15. Р. 297].

Когда началась Первая мировая война, пишет М. Стокдэйл, лидеры кадетов выступили за то, чтобы Россия воевала «за свободу»; против милитаризма, но не против «тевтонской культуры». Вследствие такой установки русские либералы приняли курс на войну в полном единении со странами Антанты. Кадеты боролись за «демократическое будущее» России после войны. После победы, считали они, россияне смогут «не просто ожидать, но требовать своих прав и возможностей» [21. С. 284, 286-287].

Многие англо-американские историки считают, что причиной продолжения русскими либералами прежнего курса после Февральской революции были их империалистические настроения. Также они были преданы державам Антанты и не могли скорректировать свою позицию даже в условиях разложения армии. Убежденность кадетов и лично П.Н. Милюкова в том, что после революции во внешнеполитической ориентации России «ничего не изменилось» и что Россия будет продолжать воевать с прежней энергией, была «далека от верности» [2. P. 107, 143; 18. P. 102, 113-114; 3. P. 36-37; 19. P. 468]. Классик американской историографии У. Чемберлен, рассматривая правительственную декларацию от 27 марта 1917 г., называет ее компромиссным документом, содержавшим уступки как либералам, так и социалистам. Иной взгляд у американского историка С. Дж. Смита: он считает, что декларация содержала больше уступок Совету, и поэтому «лидеры Совета верно оценили свою победу как неокончательную». Нота Милюкова, заявляет У. Чемберлен, вызвала беспорядки, которые были следствием не столько ее содержания, сколько «тона и того факта, что имя Милюкова стало символом империализма в глазах приверженцев Совета …» После ухода Милюкова кадеты, с одной стороны, остались недовольны включением в текст новой правительственной декларации фразы о «мире без аннексий и контрибуций», с другой – были удовлетворены пассажем о намерении правительства готовить армию к наступательным действиям [2. P. 108-109, 143, 147-148; 19. P. 472-473]. С. Дж. Смит затрагивает такой аспект проблемы, как отношения Временного правительства и кадетов со странами Антанты. Непримиримый курс Милюкова, пишет исследователь, «вне сомнения,.. причинял некоторое беспокойство западным державам», которые имели собственные цели в войне. Курс на «примирение» Временного правительства и Совета «под руководством Керенского» был отчасти инспирирован странами Антанты – а именно, союзнической миссией представителей Англии и Франции в апреле 1917 г. [19. P. 470-471, 473, 476].

Англо-американские историки-«ревизионисты» считают, что после Февральской революции кадеты приняли на себя в области внешней политики защиту позиций свергнутого режима. Этот курс официально проводился П.Н. Милюковым [17. P. 76; 8. P. 356, 358-359; 23. P. 7, 12; 22. P. 81]. В самих установках Милюкова было немало ошибок и заблуждений, среди них – мнение о том, что революция произошла во имя более энергичного ведения войны [6. Р. 214; 23. P. 10-11]. Английский историк Л. Кохен подчеркивает, что страны Антанты оказывали «идеологический, финансовый, дипломатический и военный» натиск на Россию с целью заставить ее воевать с большей энергией. Подобная постановка вопроса была связана с сомнениями союзников в боеспособности революционной России [6. Р. 215-217]. Как указывает американский специалист У.Б. Линкольн, союзники с самого начала Февральской революции беспокоились, не выйдет ли Россия из войны. Милюков заверял иностранных послов в Петрограде в готовности России продолжать войну, но эти заверения казались им неубедительными [8. P. 356-357]. Та же мысль проводится Р. Уэйдом. Кроме того, пишет Уэйд, Милюков был несколько неудобен для союзников. Их беспокоила возможность ухудшения внутренней обстановки в России из-за непреклонности Милюкова [23. P. 37-38].

Особое внимание посвящается англо-американскими историками борьбе кадетов и социалистов по внешнеполитическим вопросам в 1917 г. Эта борьба началась уже в первые недели существования нового режима, отмечает американский специалист У.Г. Розенберг. Уже после выпуска Петроградским Советом «Воззвания к народам мира» (14 марта) стало ясно, что «Милюков и его соратники по партии не смогут долго преследовать своих целей во внешней политике без постановки под вопрос … кажущейся внепартийности режима». По мнению У.Б. Линкольна, интервью Милюкова газетам от 22 марта стало шагом, раздражающим социалистов и усиливающим их конфронтацию с кадетами. В итоге возникал вопрос «не только о внешней политике, но и о том, кто правит: правительство или Совет» [17. P. 78, 101-102; 8. P. 356]. С последним тезисом полностью соглашается Р. Уэйд. В этом плане показательна правительственная декларация от 27 марта, принятая правительством из-за того, что «Милюков был убежден или принужден пойти на … уступки, дабы избежать разрыва с Советом». Декларация носила компромиссный характер: не была упомянута формула мира «без аннексий и контрибуций», оставались в силе договоры с союзниками. С другой стороны, она была проявлением «битвы за власть между руководителями Совета и несоциалистическими группами, возглавляемыми Милюковым». И в этом отношении декларация была несомненной победой Совета. Стало ясно, что для Совета это только первый шаг на пути к дальнейшим завоеваниям. Неудивительно, что Совет вскоре усилил нажим на правительство в направлении общего пересмотра целей российской внешней политики. С другой стороны, утверждает У.Г. Розенберг, Милюков продолжал вести себя так, будто бы декларации 27 марта вовсе не было. «Самоуверенности» Милюкова было суждено отразиться на общей судьбе русского либерализма [23.  P.16, 26-31; 17. P. 102, 104]. Схоже было положение дел при публикации ноты 18 апреля. Нота Милюкова, пишет У.Г. Розенберг, была важна не столько содержанием, сколько тоном и языком, которые значили отвержение «циммервальдского интернационализма» и новое подчеркивание «традиционного милитаризма». Суть апрельского кризиса Временного правительства, утверждает Р. Уэйд, состояла в проблеме сохранения Россией «старой» внешней политики или радикального ее пересмотра, за который ратовал Совет. Компромисс был найден при формулировке программы первой коалиции, но он «в первую очередь основывался на позиции и требованиях Совета» [17. P. 106, 108; 8. P. 361; 23. P. 43].

Некоторые англо-американские историки подчеркивают неоднородность внутренней обстановки в кадетской партии в 1917 г. по вопросам внешней политики. Так, Р. Уэйд рассматривает позиции группировки (В.Д. Набоков, М.С. Аджемов, М.М. Винавер, А.И. Коновалов, Б.Э. Нольде), проводившей осенью 1917 г. линию на скорейшее заключение мира. Данная группировка, считает Уэйд, настаивала на выходе России из войны с целью сосредоточения на внутренних проблемах. «Эти люди не обязательно были реакционерами и монархистами; они просто оценили обстановку и сделали вывод о том, что интересы России … находятся в сфере немедленного мира». Хотя к началу октября 1917 г. в вопросе о мире у кадетов не было единства, «альтернативная» позиция оказалась лишь мнением меньшинства [23. P. 129-131]. У.Г. Розенберг отмечает, что «антимилюковская» линия наметилась в среде кадетов еще весной 1917 г. Он представляла собой «определенный шаг навстречу точке зрения умеренных социалистов». Фактически это был отказ от кадетской официальной «надпартийности» и «государственности», продиктованный нежеланием гражданской войны в стране. Однако, традиционный кадетский взгляд на внешнюю политику возобладал и был одобрен на Х партийном съезде в октябре 1917 г. [17. P. 103, 242, 244, 249-254, 256-257].

Заботясь об организации допризывной подготовки учащихся школ, 8 декабря1915 г. Николай II утвердил «Положение о мобилизации спорта», где ставился вопрос о подготовке юношей призывного возраста к воинской службе. Осуществление допризывной подготовки возлагалось на спортивные и гимнастические общества, отдельных лиц. Юноши, прошедшие военную подготовку, сдавали экзамен и получали свидетельство в военно-спортивных комитетах, в которые входили представители различных обществ и учреждений. Военно-спортивные комитеты подчинялись главнонаблюдающему за физическим развитием русского народа генералу Воейкову [4, с. 87-88].

Директор народных училищ Тобольской губернии Г.Я. Маляревский 14 января1916 г. получил от попечителя Западно-Сибирского учебного округа уведомление о том, что «события великой войны потребовали напряжения всех сил нашего отечества и выразили высокий подъем чувства любви к Родине», проявившемся в большом количестве случаев вступления учащихся школ в ряды армии [5, л. 1]. В соответствии с «Положением о мобилизации спорта» министр народного просвещения в циркулярном предложении от 23 декабря просил попечителей учебных округов обратить особое внимание на «скорейшее осуществление» указанных в Положении мероприятий [5, л. 1об.]. Предлагалось организовывать военно-спортивные комитеты, призванные осуществлять предварительную военную подготовку к службе в армии.

В соответствии с указанием начальства Маляревский в распоряжении от 5 февраля1916 г. просил начальников учебных заведений сообщить количество учащихся призывного возраста в школах, найти и указать тех лиц, кто бы взялся вести занятия с молодежью, желающей заняться военной подготовкой, получая по 20 руб. за каждого подготовленного ученика.

На предложение Маляревского заведующий Тарским мужским высшим начальным училищем (далее ВНУ – В.С.) 19 февраля ответил, что в училище имеется 40 учащихся в возрасте 16 лет и старше.

Занятия с молодыми людьми, желающими получить военную подготовку, могли вести фельдфебель местной команды Н.И. Федоров и унтер-офицер Г.Н. Андрейко. Другие лица, по мнению Тарского уездного воинского начальника полковника Трубникова, не представляли «из себя достаточно положительных людей» [5, л. 17а]. Офицер местной команды преподаватель гимнастики в ВНУ поручик Г.В. Юстерник был занят своими прямыми обязанностями.

По мнению заведующего училищем пользу для военно-спортивного комитета могли принести купцы Л. М. Глизман и А. Ф. Коншин, член городской управы В.М. Деев. Делу подготовки молодежи в Таре к военной службе предсказывался успех. Заведующий не видел препятствий «к осуществлению столь высокого и полезного дела, подсказываемого создавшимися условиями жизни» [5, л. 17аоб.].

В Таре располагался инспектор народных училищ 3-го района И.И. Куминов, отвечающий за работу городских, а также двухклассных и одноклассных сельских училищ, назначенный в январе 1916 попечителем учебного округа представителем для участия в местного военно-спортивного комитета [5, л. 33].

Куминов 22 февраля1916 г. сообщил Г.Я. Маляревскому, что в подведомственных ему сельских училищах учеников в возрасте 16 лет и старше не имеется, кроме как в ВНУ, 40 учащихся. Инспектор считал в состав военно-спортивного комитета могли войти А.Ф. Коншин, В.М. Деев, Л.М. Глизман, Тарский городской голова М.П. Мезенцев, мещанин Канаревский, Н.Я. Носков, нотариус Н.А. Курбатов, Л.А. Кориков-Михайлов [5, л. 21-21об.].

Инспектор так же, как и заведующий ВНУ, не видел каких-либо препятствий для организации подготовки к военной службе молодых людей. Хотя и усматривал проблему в отсутствии руководителей в сельской местности, знающих военный строй, в связи с уходом многих в армию. К тому же каждый подросток на селе был занят своим хозяйством.

Инспектор сообщил в Тобольск о начале занятий военной подготовкой в Тарском ВНУ 5 марта. Занятия проводил преподаватель гимнастики училища Юстерник в помещении местной казармы, где имелись гимнастические приспособления. Инспектор предлагал включить в состав военно-спортивного комитета еще несколько лиц: уездного воинского начальника подполковника Бестужева, офицера команды поручика Юстерника, председателя съезда крестьянских начальников коллежского советника М.А. Рубцова, уездного исправника коллежского советника В.О. Кремер, заведующего 9 крестьянским участком Тарского уезда А.В. Хорошева, городского врача В. Щеглова, лесничих Екатерининского и Атирского лесничеств К. Филатова и Н. Крылова, председателя отделения епархиального училищного совета, протоиерея о. Петра Софонова, уездного наблюдателя церковно-приходских школ о. Виктора Баранова, уездного агронома И.Ф. Щербакова, дворянина Н.В. Шанского, статского советника Соколова, бывшего преподавателя Омского кадетского корпуса, купца К.С. Яркова и помощника заведующего переселением по Тарскому уезду В.М. Штрик [5, 34-34об.]. К тому же И.И. Куминов просил о выделении кредита на осуществление подготовки 40 учеников Тарского ВНУ.

Заведующий ВНУ кроме указанных инспектором лиц, хотел видеть в составе комитета городского голову купца М.П. Мезенцева и доверенного магазина Мезенцева В. Ушакова, дворянина А. Коншина, а также частного поверенного Л.А. Корикова-Михайлова [5, л. 40].

Маляревский ответил инспектору 13 марта, что организация и учреждение военно-спортивных комитетов предоставляется низшим учебным заведениям, коим в Таре и является ВНУ. Следовательно, училище на основании «Положения о мобилизации спорта» может обратиться за разрешением непосредственно генерал-майору Воейкову [5, л. 34об.].

Не дожидаясь ответа от начальства, занятия военной подготовкой по просьбе заведующего училищем стал проводить с середины февраля Юстерник в помещении местной воинской команды, где имелись гимнастические приспособления.

Заведующий Тарским мужским ВНУ 15 апреля возбудил ходатайство перед генералом Воейковым об открытии в Таре военно-спортивного комитета. В мае данное ходатайство было удовлетворено. 22 мая в училище не состоялось собрание за неявкой достаточного числа членов комитета. 29 мая на заседание явились статский советник И.И. Куминов, помощник исправника П.Н. Осипов, мещанин Канаревский, дворянин А. Коншин, подпоручик Юстерник, составившие военно-спортивный комитет. Председателем комитета был избран Юстерник, заместителями Куминов и Столяров [5, л. 58-58об.].

Еще одно заседание комитета состоялось 1 июня. На нем было решено сообщить населению города о задачах комитета и приступить к военной подготовке молодых людей призывного возраста не позже 1 июля.

Исполняющий дела инспектора народных училищ 3 района П. Столяров 2 августа на запрос Маляревского сообщил, что во вверенных ему начальных училищах допризывная подготовка не велась по причине отсутствия учащихся достигших возраста 16 лет и старше, а так же в связи с полевыми работами и призывом старших в действующую армию. В Тарском ВНУ занимались военной подготовкой с 1 июля 15 учеников.

Таким образом, к августу1916 г. в Тобольской губернии удалось организовать допризывную подготовку только в четырех ВНУ: Тобольском, 1-ом Тюменском, 2-ом Тюменском и Тарском. Занималось 58 учеников, из них к концу июля закончили обучение 24 человека, 5 освобождены по болезни, 8 за не достижением 16-летнего возраста [5, л. 74]. В Тарском ВНУ выпуска еще не осуществлялось.

В учебных заведениях Березова, Ишима, Кургана, Тюкалинска и Ялуторовска идея создания комитетов для подготовки молодежи к военной службе была воспринята довольно скептично. Основными аргументами инспекторов и заведующих училищами против допризывной подготовки в школах являлись отсутствие учеников призывного возраста и занятость молодежи домашним хозяйством. В следующем учебном году активности в деле организации допризывной подготовки учащихся и военно-спортивных комитетов при школах Тобольской губернии не наблюдалось.

Не остался в стороне и Гастон Леру, уже снискавший к тому времени славу видного мастера популярного романа благодаря таким своим книгам, как «Тайна Желтой комнаты» (1907), «Духи Дамы в черном» (1908) и «Призрак Оперы» (1910). С 1909 года Леру жил в Ницце; на фронт он призван не был по причине сердечного заболевания, зато за четыре с лишним военных года опубликовал шесть новых произведений. Это повесть «Конфитý» (печаталась в газете «Le Matin» в январе-феврале 1916 года, отдельное издание вышло в 1917); одно из самых пространных сочинений французского писателя – роман «Адская колонна» (там же, апрель-сентябрь 1916, отд. изд. 1917); шестой том из цикла «Необычайные приключения Рультабийля, репортера» – роман «Рультабийль у Круппа» (журнал «Je sais tout», сентябрь-март 1918, отд. изд. 1920); дилогия «Ужасающие приключения Герберта де Рениха» (газета «Le Matin», сентябрь 1917 – февраль 1918, отд. изд. 1920). Особняком в этом ряду стоит роман «Человек, вернувшийся издалека» (журнал «Je sais tout», июнь 1916 – январь 1917, отд. изд. 1917), жанр которого можно определить как оккультный детектив с рациональным объяснением; поскольку книга имеет лишь очень отдаленное отношение к военной тематике, то в настоящей статье мы её рассматривать не будем.

Следует сразу же отметить, что в своих произведениях на военную тему Леру в очень сильной степени зависим от официальной пропаганды. Тот высокий градус германофобии, который он демонстрирует в перечисленных выше сочинениях, во многом обусловлен именно общей идеологической атмосферой, сложившейся во Франции еще в предвоенные годы и ранее нашедшей свое отражение в драме Леру «Эльзас» (написанной совместно с Люсьеном Камийлем). Эта пьеса была впервые поставлена в парижском театре «Режан» 10 января 1913 года, причем среди исполнителей оказался и брат писателя – Жозеф Леру. «Эльзас» заключал в себе апологию национального менталитета и совершенно четкую претензию на возврат утраченных во время франко-прусской войны земель. В пьесе изложена история одной эльзасской семьи, ставшей жертвой национальных конфликтов и территориальных споров; есть здесь и история роковой любви Жака к немецкой девушке (его девиз – «любовь не ведает границ»); и добровольное изгнание его матери, не желающей признать власть немцев над провинцией; и трагическая смерть Жака от руки немца… Патетический финал заставил некоторых зрительниц упасть в обморок. Постановка, в одном из эпизодов которой персонажи с воодушевлением поют «Марсельезу», пришлась как нельзя вовремя и обернулась подлинным триумфом. И всё-таки единодушия среди критиков по поводу этой пьесы не было; отдельные обозреватели упрекали Леру не только за некоторую карикатурность отдельных персонажей, но и за то, что он сеет раздор между народами, вместо того, чтобы примирить их. Кроме того, автора пьесы критиковали за односторонность и даже карикатурность в обрисовке немцев [1].

Все эти претензии вполне можно было бы предъявить и к прозаической продукции Леру военного времени, однако в новой исторической ситуации они утрачивали всякий смысл.

Примечательно, что в отличие от многих других, более значительных произведений Гастона Леру повесть «Конфиту» удостоилась нескольких рецензий на страницах газет и журналов, а также была переведена на ряд европейских языков. Данное обстоятельство может быть связано с тем, что книга проходила по разряду детской литературы. Главный герой повести – восьмилетний мальчик Пьер, любитель смородинового варенья (отсюда и его прозвище); он является сыном знаменитого французского ученого и хирурга Року-Демара и уроженки Дрездена Фреды (итальянский перевод 1930 года прямолинейно именовался «Дитя от двух рас»). Пьер увлеченно играет в солдатики, представляя себя по ходу игры то Наполеоном (которым гордится как национальным героем французов), то прусским императором, «толстым Вильгельмом», который ему тоже по-своему симпатичен [2]. Но всё же деревянные солдаты (французы) капитулируют перед свинцовыми (немцы)…

Война глазами ребенка – распространенное явление в литературе; подобная оптика позволяет дать наивно-плакатную и вместе с тем эффектную картину вооруженного противостояния. «Конфиту» в этом смысле стоит совершенно особняком в творчестве Леру – в отличие от того же Леблана он больше никогда не обращался к детской аудитории. По сравнению с другими книгами Леру повествование в «Конфиту» отмечено некоторой упрощенностью стиля, особым вниманием к жизни домашнего очага и почти полным отсутствием излюбленных автором «Призрака Оперы» жестоких и макабрических эпизодов. Исключение составляет упоминание о несчастной французской девочке, которой немцы отрезали ладони – мотив этот возобновляется затем в романе «Адская колонна» и (в трансформированном виде) в дилогии о Герберте де Ренихе; кроме того, он завершает собой уже упоминавшийся роман Леблана «Осколок снаряда». Вместе с тем в полной мере детским сочинением «Конфиту» не назовешь: чего стоят философические беседы доктора с немецкими офицерами, по ходу которых обсуждаются категорический императив и философия Ницще. В повести, хотя и в упрощенном виде, звучит мотив, знакомый по трудам русских философов начала ХХ века: «”Германия философии” исчезла, на ее месте возникла “грубая, практичная и циничная германская держава”» [3, с. 321], причем известный тезис «от Канта к Круппу» (сформулированный в конце 1914 года В.Ф. Эрном) здесь подвергается сомнению.

Сильной стороной повести обозреватель журнала «Меркюр де Франс» назвал «умиротворенную интонацию» [4, с. 506]. Конфиту воспитан матерью на немецкий манер; каникулы он проводит в Германии, где его безмерно балует вся родня; но, подчеркивает Леру, в душе он остается французом. Что же касается его родителей, то хотя Фреда вовсе не привержена идеям германского реванша, всё же её идиллический брак с началом войны подвергается серьезным испытаниям и не выдерживает их: начинаются внутрисемейные распри, а обидное и прежде слово «бош» теперь расценивается как смертельное оскорбление. Зато Конфиту становится героем: он сначала помогает маленьким бельгийским беженцам, а потом выстрелом из револьвера убивает собственного дядю со стороны матери, Морица, чтобы спасти французских солдат. Фреда (под влиянием происходящего она поначалу вроде бы испытала ненависть к собственному народу, однако поражение немцев восприняла как свое собственное) предает французов и покидает мужа. Финалом этой не очень правдоподобной психологически, но вполне отвечающей задачам пропаганды истории становится этапное событие первой мировой войны – битва 1914 года на Марне; ей предстоит сыграть существенную сюжетную роль в романе «Адская колонна».

Упомянутый роман по своему замыслу носит гораздо более амбициозный характер, чем повесть «Конфиту». Леру вносит здесь свою лепту в развитие французского шпионского романа (истоки которого восходят еще к 1870-м годам) и одновременно стремится более или менее рельефно представить события первого года войны, при этом избегая батальных сцен [опыт романа «Королева шабаша» (1910) позволил писателю убедиться в том, что подобного рода эпизоды отнюдь не являются сильной стороной его творчества].  Важное место в «Адской колонне», в полном соответствии с требованиями популярного чтения, занимает сентиментальная тема: главная героиня, Моника, приглянулась в предвоенные годы кайзеру – впоследствии он утверждает даже, что война началась, возможно, именно из-за прекрасной парижанки [5, с. 487]. Такого рода сведение высокой политики к любовной интриге весьма типично для массовой литературы.

Сюжет романа (в очень схематичном изложении) выглядит следующим образом: супруга крупного французского предпринимателя, Моника Анзо в самом начале войны случайно узнает о том, что муж ее работает на немцев (и, более того, расставил по дорогам Франции специальные указатели, чтобы облегчить будущим оккупантам передвижение). Моника – истинная патриотка – убивает Анзо и завладевает суперсекретным досье, в котором предположительно содержатся сведения о вражеской агентуре, внедренной во французский генералитет. Теперь за ней охотится немецкая разведка; дело осложняется тем, что кайзер желает во чтобы то ни стало сделать ее своей наложницей… Амурные планы Вильгельма II спутаны поражением в битве на Марне, но фактически именно этот позор и спасает его от пули мстителя – сына Моники, Жоржа; он является главой «Адской колонны» (собственно, это не что иное, как мощный партизанский отряд). Однако самая занимательная деталь, как это нередко бывает в произведениях Леру, припасена под конец: вражеская агентура, а точнее «супершпион» под кодовым именем «faux nom» (буквально: «псевдоним») – это на самом деле вмонтированное в фотографический аппарат новейшее звукозаписывающее устройство, благодаря которому «бошам» загодя становилось известно о всех планах противника. Таким образом, автор романа снимает накопившееся читательское напряжение шутливым каламбуром: faux nom = phono [5, с. 599].

Стихия беззаботной словесной игры, в которую погружается здесь читатель, контрастирует с использованными в «Адской колонне» «чёрными», макабрическими мотивами, которые составляют важный элемент поэтики Леру в целом. Так, один из персонажей, перешедший на сторону немцев кривой Тоби, играет в шары, используя при этом глаза, которые он вырвал у убитых «бошами» детей. В свою очередь и французы расправляются с завоевателями самым что ни на есть кровожадным образом: их живьем зажаривают в огромной печи. Разумеется, вся современная Леру военная литература насыщена жестокими подробностями [достаточно вспомнить знаменитый роман Анри Барбюса «Огонь» (1916)], но в случае с «Адской колонной» они скорее имеют не документальное, а литературное происхождение – прежде всего сценическое (жестокий гиньоль).

Кроме того, в поведении бойцов «Адской колонны» по-новому реализуется один из важнейших для автора «Призрака Оперы» мотивов – позаимствованный у Александра Дюма мотив мести [он играет ключевую роль уже в самом первом романе писателя, «Человек Ночи» (1897)]. Только теперь это уже не индивидуалистическое стремление расправиться с соперником в любви, а реализация права на суровое возмездие военному противнику, пренебрегшему нормами человечности. Нередко необходимость такого рода возмездия мотивируется монологами явно расистского содержания:

«И вы еще осмеливаетесь называть нас убийцами! После всего того, что вы учинили в наших городах и деревнях! Куча мародеров! Вы заживо сжигали стариков и казнили малолетних девочек! Поджигатели! Ну да, мы расправляемся с вами – так, как можем!.. Да ведь род человеческий просто обязан стереть с лица земли подобную расу!..» [5, с. 295].

Если в «Адской колонне» ощущается влияние Александра Дюма, то в дилогии «Ужасающие приключения Герберта де Рениха» это влияние очевидным образом дополнено традицией Жюля Верна. Надо сказать, автор «Таинственного острова» был одним из наиболее значимых для Гастона Леру писателей; по предположению известного специалиста по творчеству Верна Д. Компера, юный Гастон, возможно, встречался со своим кумиром [6, с. 43]. Как бы то ни было, ключевую роль в дилогии играет загадочный Капитан Икс – его имя носит первая часть дилогии; вторая названа по содержащемуся в ней ключевому эпизоду всей книги – «Невидимая битва».

Икс явственным образом скалькирован с капитана Немо; Леру не преминул объяснить читателю, что имя «Hyx» следует произносить именно так, как звучит по-французски название буквы «Х». Тайна его происхождения сохраняется до самого конца романа; если про Немо известно, что он родом из Индии и настоящее его имя – принц Даккар, то информация относительно Х более скудна: сказано только, что речь идет о некоей знаменитости.

В романе содержится настоящий панегирик Верну. Главный герой дилогии Герберт, подданный нейтрального Люксембурга, волею случая (а точнее, побуждаемый любовью к прекрасной Амалии Эдельман) оказывается на потрясающей воображение, не имеющей себе равных в мире по своей грандиозности и техническому совершенству подводной лодке «Мститель» и немедленно вспоминает горячо любимого им писателя:

«Кто из нас не читал шедевр Жюля Верна – “Двадцать тысяч лье под водой”? Кто в детстве не восхищался лодкой “Наутилус”, порожденной чудесным и пророческим воображением этого первоклассного рассказчика? <…> Оказавшись в зале заколдованного плавучего дворца, я немедленно вспомнил об этом произведении, которое обожал, будучи юнцом» [7, с. 20]

Выясняется, что капитан Икс поставил себе целью мстить немцам за совершенные ими злодеяния. Причем месть эта осуществляется в строгом соответствии с принципом «око за око, зуб за зуб». Вот почему на лодке, наряду с изысканными покоями и роскошными залами, находится своеобразная плавучая тюрьма, в которой содержатся пленные немцы; время от времени – когда на земле их соотечественники в массовом порядке уничтожают французов и бельгийцев – кто-то из них лишается то руки, то ноги, то языка…

Герберт в растерянности; он не в состоянии понять поведение Икса, которое кажется ему злодейством. Тем более отталкивающее впечатление производят помощники Икса, включая так называемого «папашу Латюиля» (на самом деле – с ног до головы татуированного индейца). И лишь узнав о многочисленных проявлениях хладнокровного зверства со стороны «бошей», он признает правоту капитана.

Царство Икса выстроено на своеобразной религии мести. Соратники капитана молятся в бортовой капелле и именуют себя Ангелами Вод; здесь невольно вспоминается Ангел Музыки – зловещий и одновременно глубоко страдающий Эрик из «Призрака Оперы». Образ Икса – палача и благородного мстителя в одном лице – восходит к тому же, что и образ Эрика, мировоззренческому источнику: «Цветам Зла» Бодлера. Достаточно вспомнить его «Гимн Красоте» («Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена? Не всё ль равно…», пер. Эллиса).

Сатанинское начало, которого не лишен капитан Икс, в полной мере воплощено в «бошах», и в первую очередь в антагонисте Икса адмирале фон Трейшке (думается, его имя содержит намек на Генриха фон Трейчке, известного идеолога немецкого национализма и пангерманизма). Более того, именно якобы характерный для немцев «сатанинский смех» побуждает Герберта «скинуть с плеч белую мантию нейтралитета» [8, с. 209] и определенно поддержать Икса.

Роман насыщен увлекательными подводными сценами вполне в духе «Десяти тысяч лье под водой», а наиболее эффектным эпизодом книги становится масштабное подводное сражение, цель которого – завладеть несметным богатством, золотом и драгоценностями, затопленными вместе с пиратскими галионами в бухте Виго (Испания). Этот совершенно неправдоподобный бой на морском дне (здесь к тому же устроены внушительные инженерные укрепления) сочетает в себе использование суперсовременной артиллерии, торпед и вполне традиционной рукопашной; облаченные в скафандры воины сильно напоминают средневековых рыцарей; эпический масштаб происходящего подкреплен выдержанными в библейском духе топонимами («холм Св. Иоанна Евангелиста», «долина Св. Луки», «утес Троих Апостолов»). Роман венчает тройной апофеоз – капитан Икс вновь соединяется с вызволенной из плена женой, Герберт де Рених разряжает свой револьвер в голову ненавистного фон Трейшке, а над «Мстителем» вместо черного пиратского флага взвивается французский триколор.

Как видим, дилогия изобилует традиционными романическими элементами. Более того, складывается такое впечатление, будто Гастон Леру искусно приспособил какой-то сложившийся еще до начала войны замысел к новым условиям и внес в него необходимые сюжетные и идеологические дополнения. Это впечатление полностью соответствует действительности. Леру намеревался предоставить еженедельнику «Illustration» очередной (шестой по счету) эпизод из «саги о Рультабийле» под названием «Величайшая тайна на свете», где речь должна была идти об открытии могущественной подводной цивилизации (краткое упоминание о якобы обнаруженной Иксом Атлантиде сохранилось в «Невидимой битве»). Однако Великая война перечеркнула эти планы, а часть написанного была трансформирована в дилогию о Герберте де Ренихе [9].

Рультабийль, впрочем, не был забыт, только Леру отправил его не под воду, а в Германию (роман «Рультабийль у Круппа»). Французские власти поручают этому юному новобранцу – с учетом уже проявленных им в предшествующих частях цикла смекалки и отваги – чрезвычайно ответственную и опасную миссию: уберечь Париж от сооружаемой немцами гигантской суперракеты (Леру именует ее «торпедой»). Изобретатель ракеты, француз Теодор Фюльбер, намеревался направить ее на Берлин, однако немцы похищают Фюльбера и вынуждают работать на себя; теперь «торпеда» нацелена на Париж, но захватчикам никак не удается выведать у изобретателя секрет используемого им взрывчатого вещества. И здесь снова возникает тень Жюля Верна, причем Леру прямо указывает на собственный источник: это роман «Пятьсот миллионов Бегумы» (1879), написанный Верном под впечатлением осуществленной немцами аннексии Эльзаса и Лотарингии [10, с. 10]. В книге Верна французский студент Марсель Брюкман под именем Иоганна Шварца нанимается на завод в вымышленном немецком городе Штальштадт и узнает о дьявольском проекте создателя города, профессора Шульце: уничтожить выстрелом из гигантской пушки построенный французами в Америке город Франсвиль. В романе Леру Рультабийль полностью изменяет свой привычный имидж, под именем Мишеля Тальмара нанимается в Эссене на фабрику, производящую швейные машинки, и проявляет себя как искусный разведчик, выведывая подробности происходящего на заводах Круппа и даже получая доступ в гостевой дом Эссенерхоф, где бывает сам кайзер. Миссия Рультабийля заканчивается полным успехом, Фюльбер возвращается в Париж, так и не выдав немцам тайну «оксилигнита», а газета «Le Matin» публикует на первой полосе статью под заголовком: «Если чудо на Марне спасло Францию, то чудо Рультабийля спасло Париж!» (обратим внимание, что упоминание о знаковом событии первого этапа войны – битве на Марне, как и в случае с «Конфиту», возникает в последних строках романа).

Город Эссен представлен в романе как locus terribilis, как «фантастическое, адское видение» [10, с. 42], на фоне которого кайзер напоминает Князя тьмы, повелевающего силами ада:

«Данте содрогнулся, оказавшись в последнем круге ада и завидев владыку империи плача… Приятель Рультабийля испытал скрежет зубовный, уперев свой устрашенный взор в Бога огня, в современного Люцифера <…> Лик его, подобно лику Сатаны, горел огнем. Безрассудная гордыня побуждала его выпрямиться во весь рост и напрячь грудь. Озаренный огненными всполохами шлем, увенчанный фигуркой хищной птицы, выглядел как ужасающая корона. В безмерно уродливых чертах его лица, казалось, соединились все адские отметины, свойственные падшим архангелам» [10, с. 80].

Эта выдержанная в духе экспрессионизма картина не имеет прецедентов в творчестве Гастона Леру. Барбюс именовал Вильгельма II «вонючим животным»; в «Адской колонне» Моника сравнивает кайзера с Нероном; в «Рультабийле у Круппа» кайзер подвергается уже полной демонизации (здесь есть некоторое сходство с его репрезентацией в русском военном лубке). В то же время Леру с большим сочувствием описывает русских пленных, пострадавших от рук немецких садистов: «поломанные члены … вырванные раскаленными щипцами груди … одним словом, все ужасы ада» [10, с. 67]. Таким образом, «дантовская» риторика весьма эффективно используется в романе для воссоздания образа врага, а резкий антигерманский пафос сочинений Леру периода первой мировой войны достигает в «Рультабийле у Круппа» своей кульминации.

В заключение следует отметить, что в настоящее время романы Гастона Леру на военную тему принадлежат к наименее популярным у читателя его произведениям (хотя стараниями Ассоциации любителей популярного романа в 2012 году состоялось переиздание «Конфиту»). Между тем они представляют несомненный интерес для специалистов, поскольку позволяют уяснить себе механизмы адаптации привычных для массового чтения повествовательных структур к условиям военного времени. К таковым структурам относится, например, пользовавшийся большой популярностью в XIX веке, особенно у женской аудитории, «роман о жертве» (героиня всеми силами избегает преследований со стороны домогающегося ее злодея, причем нередко она вынуждена действовать в одиночку, дабы сохранить тайну, которую она не желает разглашать). Данная структура оказывается воспроизведена в «Адской колонне» (Моника и кайзер) и в «Ужасающих приключениях Герберта де Рениха» (Амалия Эдельман и фон Трейшке). Разумеется, теперь в роли злодеев-преследователей неизменно выступают немцы [11, c. 159]. Романические клише соединяются в романах Леру с очень конкретными деталями, относящимися к событиям первой мировой войны (в их числе – трагическая судьба медсестры Эдит Кэвелл, которая помогала спастись раненым и пленным солдатам союзных войск; в «Невидимой битве» она выведена под именем мисс Кэмпбелл). Взаимодействие литературных клише со злободневным документальным материалом всегда было свойственно творчеству Леру, и в этом смысле его проза военного времени не составляет исключения.

Естественно, что начавшаяся мировая война стимулировала повышенный интерес британцев к своим союзникам. В русской армии работало несколько британских корреспондентов, среди них назовем Б. Пэйрса, Р. Вильтона, Х. Уолпола и др. При существовании серьезных ограничений для работы журналистов в районах боевых действий, многие из них предпочли увидеть войну изнутри, работая, например, при госпиталях Красного Креста.

В репортажах первых месяцев войны можно прочитать много сходных тезисов. Понятно, что в первую очередь интересовали боевые качества русской армии. Иностранные корреспонденты восхищаются не только отвагой русских солдат, но и их чрезвычайной выносливостью: они не жалуются на голод, спят под открытым небом холодными осенними ночами, сутками сидят в сырых окопах, а потом еще и идут в атаку. Они обладают «самым долгим терпением, они имеют чрезвычайную силу и рвение». Холод, голод, бесконечные часы боя, ураганные артобстрелы русские солдаты встречают универсальным ответом – «neechevo».

Под этими словами полностью мог подписаться и Роберт Скотланд Лидделл (1885-1972). Британский журналист (шотландец по национальности) прибыл в Россию весной 1915 г. как корреспондент иллюстрированной газеты «The Sphere». Начальный период войны он провел в Бельгии. По его мнению, восточный фронт отличался от западного фронта не только по ландшафту, но и по масштабам действий. Поле битвы здесь было грандиознее и, на его взгляд, более впечатляющим [1, с. 8].

В отличие от большинства корреспондентов Скотланд Лидделл практически безвылазно провел на русском фронте «две зимы и два лета». Он стал членом группы добровольцев польского Красного Креста, занимался транспортировкой раненных. Таким образом он получил «уникальную возможность» участвовать в настоящих боевых действиях и «узнать русского солдата в должной степени – как отличного бойца с отличной верой и оптимизмом, которые должны привести к победе» [1, с. VII].

В основе его книги «На русском фронте» лежит повествование о летне-осенней кампании1915 г., когда русская армия вынуждена была отступать. Ему сразу пришлось окунуться в гущу событий. Он видел последствия тяжелых боев, страшные потери русских солдат от первых газовых атак. Он помогал спасать раненных во время бомбардировки немцами полевого лазарета, за что был награжден медалью св. Георгия [1, с. 58].

Скотланд Лидделл называл отступление русских солдат летом1915 г. и великолепным, и трагическим, и печальным. Это «великое отступление» он считал равным победе. Немецкой стороне не удалось достичь главной цели – русская армия отступила, но она не уничтожена и не деморализована. Русские терпят поражение, но готовы биться дальше, они просто стискивают зубы и молятся о возможности начать все сначала.

Естественно, что он пытался объяснить, почему же, несмотря на упорное сопротивление, происходит это отступление, почему русские несут такие потери. Ответ он увидел, сравнив ранения русских и попавших в плен немецких солдат. Отличие состояло в том, что у первых преобладали раны от шрапнели и пуль, а у вторых – от штыков. В русской армии катастрофически не хватало боеприпасов. Он отмечает неэффективную работу железных дорог, не успевающих подвозить вооружение. А со временем он будет писать и об ответственности правительства (министров в Петрограде), посылавшего плохо вооруженных солдат на войну. И указывать на цену войны: в России было дорого всё – и это трагедия – всё, кроме человеческой жизни. Она шла по дешевке, делает он горький вывод [2, с. 155].

Русского солдата Р. Скотланд Лидделл называет самым лучшим в мире. Он переносит голод и холод, все трудности без единой жалобы. Его телосложение великолепно. Средний британский Томми (прозвище солдата британской армии) в сравнении со средним русским солдатом выглядит маленьким [1, с. 25]. После двух лет войны автор мог утверждать, что русский солдат представляет собой подобие термоса, он легко выдерживает и лютый холод, и сильную жару. Никто больше не сможет вынести подобные климатические лишения, тем более немцы. По собственному опыту он знал, что снежный ураган или ливень означает «свободу» от немецких атак, когда можно заняться другими делами [2, с. 141]. Ясная же погода несла с собой аэропланы и бомбы.

Но это одна сторона. Скотланд Лидделл также характеризует русского солдата как добросердечного, великодушного, простодушного, беспечного. Он сравнивает солдат с детьми, называя их «большими мальчишками с душой ребенка». Кажется, что ничто не может вогнать их в уныние. Они поют, танцуют, играют – «шумно резвятся». Они отступают без видимых признаков печали [1, с. 25]. Ему казалось, что настроение русских не соответствует ситуации. Сам автор тяжело переживал отступление, был в депрессии. Но в момент национального несчастья он не увидел признаков скорби в солдатском сердце. Русский солдат, как ребенок, этого просто не понимал. И это, по мнению британца, является одним из главных его недостатков. Но одновременно он уточняет, что нет ничего детского в их храбрости и выносливости, в том, как они переносят боль.

Скотланд Лидделл также обращает внимание на милосердие русских солдат. Идя в бой, солдат грозится разорвать врага на куски. Но когда противник попадет к «свирепому русскому» в плен, тот будет обращаться с ним как с почетным гостем, будет приветливо говорить с ним, даже поделится своим пайком и папиросами [1, с. 28]. Он сам видел много примеров подобного. Но, уточняет автор, это не относится к казакам, в чьи руки лучше не попадаться во время битвы.

Русский солдат очень религиозен. На шее он носит крестик, маленькую иконку, распятие. Среди нужных вещей, которые он держит за голенищем сапога, обязательно есть молитвенник. Он молится каждый день. При этом молитва удивительно может сочетаться с ругательством. Когда в небе разрываются снаряды или пули свистят над траншеями, солдатские губы шепотом просят господа о спасении, но вдруг жгучая боль от ранения – и громко звучит: «Черт побери!» [1, с. 29-30].

Надо иметь в виду, что при использовании британскими авторами словосочетания «русские солдаты», речь не шла о «русских» в узком этническом значении. Напомним, что в английском языке нет различия между словами «русский» и «российский». Скотланд Лидделл перечислил национальности солдат, которые были в его в подчинении – русские, малороссы, армяне, поляки и финны, парочка евреев, татарин, сибиряки, а его денщик имел черты китайской внешности [2, с. 162]. Это только подтверждало неоднородность русской армии в этническом и религиозном плане, что отражало многонациональный состав Российской империи.

Конечно, на войне бывало всякое. Скотланд Лидделл наблюдал странную и, как ему показалось, комичную сцену – перед командиром стояли три солдата, он кричал на них уже охрипшим голосом и наносил удары кулаком по лицу. Затем он заставил их надевать на себя предметы женской одежды (шляпку, шелковое платье и т.п.), которые те доставали из своих узлов. Солдаты стали походить на клоунов, все это время они стояли по стойке смирно [1, с. 21-22]. Оказалось, что таким образом их наказали за воровство. Офицер объяснил журналисту, что не наказать их нельзя, но и отдавать под военный трибунал этих солдат тоже не следует, иначе не с кем будет воевать. Солдаты просто не понимали, что нельзя брать вещи из оставленных домов. Такое наказание в британской армии журналист посчитал невозможным.

Проявления наивности и простодушия солдат русской армии его иногда даже раздражали, но в тоже время он признавался, что на них нельзя было сердиться. Особенно ярко это стало видно в конце войны, когда немцы использовали это свойство русского характера в своих целях. Многие верили рассказам немецких агитаторов (а фактически шпионов) о дружбе, о том, что немцы хотят мира. Началось прямое общение между солдатами, которые ранее стреляли друг в друга. Журналисту всё это казалось и смешным, и трагичным. Для него подобные действия  были неприемлемы ещё и потому, что немцы, ведя пропаганду в русских окопах, направляли её против Англии. Его удивляло, как русские солдаты стали считать немецких солдат чуть ли не своими друзьями, образовалось entеnte между двумя сторонами – русскими, простыми и доверчивыми, и немцами, хитрыми и коварными [2, с. 218-219]. Понятно, что во многом играл свою роль фактор усталости от затянувшейся войны, но автор акцентирует именно на детской доверчивости и неграмотности большинства солдат.

Причем его удивляла доверчивость (скорее даже безалаберность) русских всех уровней. Во время его поездок в тыл или по прифронтовой полосе, даже при проявлении некоторой подозрительности к иностранцу, у него ни разу не проверили паспорта.

Эти черты, по его мнению, повлияли и на развитие настроений в армии после революции. Естественно, как и другие британские корреспонденты в России, он приветствовал Февральскую (Мартовскую, как её называли на Западе) революцию. На его удивление реакция в армии вначале была очень спокойной. Из солдат царя они автоматически стали солдатами республики. Они слушали о том, что теперь нет царя и что такое «республика», и воспринимали объяснения без эмоций. Пришла революция – и всё было спокойно. А затем на груди солдат и на их штыках появились красные ленточки… [2, с. 158-161]. И далее автор описывает, как происходило «опьянение свободой», которая угрожала серьезными последствиями. Дисциплина пошатнулась. Простой русский солдат продолжал выполнять свои обязанности, но, сожалеет автор, он очень легко поддавался влиянию агитаторов, призывавших солдат не подчиняться офицерам и не воевать. В тоже время он приветствовал те позитивные изменения, которые происходили в отношении прав солдат. Прежде к ним относились плохо, почти как к рабам, и как признается автор, он не хотел бы оказаться на месте обычного русского солдата. Видимо этим также объясняются те резкие изменения в его поведении.

Скотланд Лидделл размышляет, почему в русской армии изменилось отношение к войне. Он почувствовал потерю смысла войны для солдат и, как следствие, потерю веры. В1915 г. он писал, что русский солдат воюет не за награды и не за жалованье. Если спросить солдата «почему он идет в бой», то он обязательно ответит: «За Веру, Царя и Отечество» [1, с. 34]. Тогда, несмотря на поражения, моральный дух русских войск не был поколеблен. Весной же1917 г. он отмечал, что с ходом войны эта замечательная вера медленно умирала.  «За веру, царя и отечество!» – красивые слова, красивый идеал. Но идеалы блекнут, столкнувшись с реальностью. Когда пришла свобода, русский солдат потерял голову. Зачем слушать офицеров. Зачем воевать, зачем терпеть, калечиться, умирать [2, с. 226-227]. Общаясь с солдатами, он видел, что мечты солдат о далеком мирном доме становились все сильнее. Это, на наш взгляд, подтверждает, что само по себе желание воевать отнюдь не присуще русскому народу.

В заключение отметим, что субъективный взгляд Роберта Скотланда Лиддела на русский фронт и русского солдата действительно достоин внимания. Долгие месяцы он был бок обок с солдатами, наблюдал их в разных ситуациях и разные проявления их ментальности. Он видел как сильные, так и слабые стороны национального характера. Журналист высоко оценивал боевые качества русских солдат, их стойкость и выносливость, и считал русского солдата «первоклассным солдатом». Но одновременно он  обращает внимание на их «детскость» и наивность. И эти слабые стороны характера (для войны) были использованы противником как внешним, так и внутренним в своих целях.

В данной статье рассматриваются причины крушения Российской Империи, одной из крупнейших империй во всем мире, имеющей свои уникальные особенности формирования и существования. Это события являются максимально значимым для нашей страны и кардинально изменили ход истории. Такая значимость объясняет актуальность выбранной темы и желание разобраться в истинных причинах событий, которые послужили толчком к прекращению существования Российской Империи. Целью данной статьи является выяснение факторов и событий, послуживших причиной распада, анализ слабых мест в системе безопасности, существовавшей в то время, а также предположение возможных мер, которые могли бы предотвратить разрушение системы.

В первую очередь, чтобы подчеркнуть уникальность Российской империи, хотелось бы отметить особенности устройства и самого процесса ее формирования. Первой такой особенностью можно считать сочетание методов прямого завоевания и отторжения от других государств военным либо дипломатическим путем и освоением. Второй особенностью является доминирование оборонно-стратегических интересов над экономическими. К особенностям можно отнести и относительный демократизм национальной политики, а также сравнительную близость всех национальных окраин России, что обусловливало сравнительную легкость управления ими.

Российская империя, как и любая система нуждалась в организованной системе защиты и безопасности, которая была призвана обеспечить спокойное существование и планомерное развитие.

В 1802 было создано Министерство внутренних дел, возглавившее систему полицейских органов. Вопросами политической и государственной безопасности занималась Особая канцелярия Министерства внутренних дел. В задачи входило руководство полицией, борьба с революционерами, сектантами и раскольниками, высылка и размещение “подозрительных людей”, управление тюрьмами и наблюдение за иностранцами. В 1827 г. в помощь уже существующим подразделениям был создан специальный жандармский корпус, в дальнейшем создавалась сеть жандармских округов, подчинявшихся главному жандармскому управлению. На местах создавались губернские жандармские управления и городские команды жандармов (в губернских, портовых городах и крепостях). Основными задачами жандармских команд являлось: “усмирение буйства и восстановление нарушенного повиновения”, “рассеяние законом запрещенных скопищ”.

Традиционно важным государственным институтом в России оставалась армия. Огромную поддержку жандармскому ведомству в борьбе с коррупцией и различного рода злоупотреблениями оказывали простые граждане, которые в своих доносах открыто или анонимно сообщали о фактах нарушения закона.

Казалось бы, система защиты в Российской Империи существовала на достаточно развитом уровне, но все равно не смогла предотвратить крушение системы. Как мы знаем, последним и решающим событием, повлекшим за собой прекращение существования Российской Империи, явилась именно февральская революция, исходя из этого необходимо выделить основные причины событий 1917 года.

Февральская революция 1917 года в России была вызвана теми же причинами, носила тот же характер, решала те же задачи и имела такую же расстановку противоборствующих сил, что и революция 1905 – 1907 гг. Нерешенными остались задачи демократизации страны – введение свобод, решение вопросов – аграрного, рабочего, национального.

Другие причинами стало участие России в еще одной войне, Первой мировой, которое сопровождалась существенными потерями на фронтах, дезорганизацией жизни тыла. Неудачное назначение министров и коррумпированность на всех этажах власти только подливали масла в огонь. Продолжалось стремительное идеологическое разложение народных масс, у людей пропала вера и в церковь, и в царя, и в возможность счастливой жизни. Нельзя оставить без внимания и революционную агитацию большевистской партии.

Участие России в первой мировой войне стало показателем неспособности экономики того времени на выполнение военных задач. Вступление в войну спровоцировало обострение множества проблем российского общества. Социальный конфликт между пролетариатом и буржуазией, и противоречие между потребностями социально-экономического развития страны и остатками крепостничества усиливался день ото дня, а политический деспотизмом самодержавия делал невыносимым положение народных масс.

Цеха закрывались, начались беспорядки. Полиция была не в состоянии остановить движение и скопление народа. Словно снежный ком, проблемы общества того времени, стремительно разрастались с каждым днем. Начался необратимый процесс разрушения Российской Империи.

В заключении, на основании проделанной работы, хотелось бы уделить внимание вопросу, возможно ли было избежать такого исхода событий.

Верхушка господствующего класса и Императорский Двор не были на уровне выдвигаемых жизнью задач и не могли справиться с возникшей ситуацией. На верху власти не оказалось людей большого политического масштаба, которые могли бы укротить разбушевавшуюся стихию.

Что касается конкретных революционных событий, возможно, что они не были фатальными и была возможность их и избежать. Но для этого нужно было своевременно решать крестьянскую проблему. Государю нужно было ясно и определенно стать на сторону крестьянства. В свое время государство наделило дворянство землей и крестьянами, и оно было вправе изменить ситуацию, передав землю непосредственно производителям – крестьянам. Царь на это не соглашался и постоянно говорил о неприкосновенности дворянской собственности. У государства не хватило решимости привлечь на свою сторону крестьянство, передав ему землю.

Вторая проблема – война, которая чрезвычайно обострила обстановку в стране. Не нужно было в нее ввязываться, и такая возможность по мнению некоторых историков, была.

Но изменить ход истории невозможно. В 1917 году Российская Империя подверглась тотальной реорганизации, но не прекратила свое существование окончательно. Изучая события того времени, можно получить колоссальный опыт, применимый и в наши дни.

Подготовка России к кампании 1917 года началась с конференции в Шантильи (Франция) 15-16 ноября 1916 года, когда было принято решение о согласованных действиях союзников в будущем году для достижения решающего успеха в военных действиях против Германии и ее союзников. Планы кампании 1917 года уточнялись 1-20 февраля 1917 года в рамках Петроградской конференции стран Антанты.

В соответствии с этими планами, Николай II, являвшийся верховным главнокомандующим, 24 января 1917 года утвердил доклад генерала В. И. Ромейко-Гурко, временно исполнявшего обязанности начальника штаба главковерха. Согласно этому докладу, наступление русской армии должно было начаться сразу на всех фронтах не позднее апреля 1917 года, т. е. одновременно с армиями союзников на Западном фронте [7,8].

Главный удар должен был наносить русский Юго-Западный фронт 11-й и 7-й армиями в общем направлении на Львов, а вспомогательный удар – 8-я армия в направлении Калущ, Болехов. На Румынском, фронте 4-й и 6-й русским армиям вместе с 1-й и 2-й румынскими армиями предстояло разгромить противника в районе Фокшан и занять Добруджу, а 9-й русской. армии – сковать противника в Карпатах, не дав ему возможность перебросить силы на юг. На Северный и Западный фронты возлагалось нанесение вспомогательных ударов.

Однако, сроки операции пришлось изменить в связи с Февральской революцией. В то же время, несмотря на многочисленные объективные и субъективные трудности, операция была грамотно спланирована и тщательно подготовлена во всех отношениях.

Наступательная операция началась после двухдневной артподготовки на Юго-Западном фронте 18 июня (1 июля) 1917 года. 11-я и 7-я армии нанесли главный удар на Львов из районов Злочев – Бржезаны. В первые два дня наступающие имели тактический успех, но затем наступление было остановлено. Отборные ударные части к тому времени понесли критичные потери, а остальные войска активных действий не вели, обсуждая приказы командиров в «комитетах» и митингуя, срывая выполнение поставленных задач.

Наступление 8-й армии генерала Л.Г. Корнилова на участке Галич-Станислав было  более успешным. Прорвав оборону противника, 8-я армия захватила свыше 7 тысяч пленных и 48 орудий, заняла Станислав, Галич и Калуш, к 30 июня (13 июля) вышла к реке Ломница, выполнив ближайшую задачу (рисунок 1).

Впрочем, вскоре и у Корнилова начались те же проблемы, что и у соседей — «ударники» понесли огромные потери в первых боях, остальные части отказывались воевать. Неподчинение командирам, «братания» с противником, митинги и протесты приняли массовый характер.

К 1 (14) июля наступательные возможности фронта были исчерпаны и наступление остановилось. Суммарные потери трёх армий Юго-Западного фронта к этому моменту составляли 1222 офицера и 37 500 солдат. По сравнению с другими кампаниями Первой мировой войны, потери были относительно невелики, но в данном случае они имели катастрофические последствия. Отборные «ударные» части понесли существенные потери, и с выбытием из армий всего «здорового» элемента, оставшаяся солдатская масса превратилась в плохо управляемую разагитированную вооружённую толпу.

Рисунок 1. Схема действий войск сторон в «Июньской операции»

Германское контрнаступление уже к 6 (28) июля свело на нет все результаты июньского наступления на Юго-Западном фронте. Австро-германские войска, встречая незначительное сопротивление, взяли Тернополь и Станислав, продвинулись через Галицию и Украину, а 15 (28) июля отступающие русские войска остановились на линии Броды – Збараж- река Збруч.

Наступление Северного и Западного (командующий А.И.Деникин) фронтов вовсе было саботировано рядовым составом. Из 14-ти дивизий Западного фронта, предназначенных для наступления, атаковали лишь семь. Сколько-нибудь боеспособными оказались четыре из них. Несмотря на эффективное применение русской артиллерии [9,10], наступление провалилось.  В итоге войска к исходу дня вернулись на свои позиции.

Успешным оказалось только наступление войск Румынского фронта, наименее затронутого большевистской агитацией. 7-11 (20-24) июля на Фокшанском направлении части 4-й русской и 2-й румынской армий прорвали фронт противника. Но ввиду событий на севере, наступление Румынского фронта было остановлено 14 (27) июля по приказу А.Ф.Керенского (по просьбе генерала Корнилова, назначенного Главнокомандующим Русской армией).

Неудача июньского наступления русской армии послужила катализатором дальнейших революционных процессов внутри страны. Используя общее недовольство масс при слабости центральной власти, левые радикальные партии развернули широкую агитацию в обеих столицах и других крупных городах страны.

Армия, лишившись в ходе неудачного наступления большей части боеспособных ударных частей, оказалась не способна противостоять дальнейшему контрнаступлению противника, а также и обеспечить поддержку законного правительства [11,12].

Анализ хода и исхода данной операции в очередной раз подтверждает, насколько важно морально-психологическое состояние армии и как его изменение влияет на ход и исход сражения. И соответственно, насколько велика роль информационного противоборства в войне. А в наше время, в период информационной революции – это влияние усиливается многократно.

Юридического термина «геноцид» никаким образом не встречалось очень долгое время – его порекомендовал ввести юрист Лемкин в период между первой и второй мировыми войнами из-за прецедента массового уничтожения армянского народонаселения согласно указанию властей Османской империи в период первой мировой войны, то есть в 1914-1918 годы. Эта политика была объяснена рядом причин. Основная из них – царившая в это время в Турции идеология Панисламизма и Пантюркизма, которой придерживались и сами правящие круги Османской империи. Некая милитаристская, воинствующая философия панисламизма сильно выделялась острой нетерпимостью в отношении всех, кто не проповедует Ислам, то есть проповедовала откровенный национализм, также призывала к некому отуречиванию абсолютно вех нетурецких народов Османской Империи.

Вступив в первую мировую войну, турецкое правительство Османской империи уже к тому времени наметило будущий план действий, а именно создание «Большого Турана», то есть правительство ставило задачи присоединить к Империи Закавказье, Северный Кавказ, Крым, Поволжье и Среднюю Азию. Но, для осуществления этого плана, главам Турции требовалось сначала избавиться от армянского народа, и эти намерения по ликвидации армянского народонаселения турки начинали подготавливать ещё до начала первой мировой войны.

На одном съезде партии, правящей на то время в Турции «Единение и прогресс», который состоялся в октябре 1911 года в Салониках, было выдвинуто требование относительно отуречивания нетурецких народов Османской Империи. И это требование было разослано всем местным властям. Оно содержало некоторые меры, которые должны были быть предприняты в отношении армян ещё в начале 1914 года, то есть до начала первой мировой войны, что говорит о том, что геноцид армян был заранее продуманной и запланированной акцией. Уничтожая армян, турецкое правительство решало сразу несколько задач, таких как упразднение так называемого «Армянского вопроса» и экономическую проблему. Так, вследствие истребления армян, всё их имущество и достояние переходило в руки государства и, по сути лишалось какой-либо конкуренции. Также уничтожение армянского народа как национальности ускорило бы процесс захвата Кавказа и  достижения своих идеологических целей.

Вследствие этого, в первые дни войны в Турции развернулась государственная антиармянская пропаганда. В феврале 1915 года было приказано уничтожить всех армян, которые служили в то время в турецкой армии.  С мая-июня 1915 года началась массовая депортация и ликвидация армянского населения турецких провинций. На сегодняшний день это  Западная Армения. Моргенау, посол США в Турции, говорил: “Истинной целью депортации было ограбление и уничтожение; это действительно является новым методом резни. Когда турецкие власти отдавали приказ об этих высылках, они фактически выносили смертный приговор целой нации”.

Судя по хронике событий и оценке историков, конечно, абсолютно не остается малейших сомнений в том, что осуществленный в Турции геноцид армян оставил огромный урон и по духовной, и по материальной культуре данного народа, да и вообще по самому армянскому народу в целом. Очень важно, чтобы такого в истории больше никогда не произошло. Необходимо всячески противодействовать таким явлениям как геноцид, не только, если это будет обращено к их стране, но и к любой другой. Только мировое сотрудничество и взаимное доверие может уберечь историю от повторения подобных ужасных и бесчеловечных явлений.