Проект был одобрен Александром I и всем начальникам тех губерний, где находились военнопленные, были направлены соответствующие распоряжения. 27 ноября 1812 г. вятскому губернатору Ф.И. фон-Брадке было направлено очередное распоряжение С.К. Вязмитинова, в котором ему предписывалось поступивших в Вятскую губернию пленных испанцев, португальцев и ганноверцев отправлять в Санкт-Петербург [2, л. 9]. Вскоре поступило распоряжение отправить часть поляков в Георгиевск к генерал-майору Портнягину. Прибывшие из Вятской губернии на Кавказскую линию поляки распределялись в полки 19-й и 20-й дивизий. Другая часть поляков направлялась в Сибирь, в город Ишим, где отличилась буйным поведением. В августе 1813 г. сибирский генерал-губернатор доносил С.К. Вязмитинову, что «прибывшие из Вятской губернии поляки по свойству духа их устраивают с местными крестьянами драки». Поэтому власти Ишима вынуждены были часть их разместить по окрестностям, а в городе учредить караулы и ночные обходы [3, л. 3].

В январе 1813 г. Ф.И. фон-Брадке получил новое распоряжение П.П. Коновницына, в котором передавалось Высочайшее повеление предлагать всем остальным военнопленным, в том числе французам, поступить на русскую службу. Предложение было сделано, но практически все военнопленные ответили на него отказом. Так, в рапорте от 18 января 1813 г. глазовский земский исправник сообщал вятскому губернатору, что он объявил пленным «Высочайшее Его Величества повеление о приглашении их в нашу военную службу, но они приняли сие с надменностью, отозвались презрительно, что российская служба по дисциплине и числу жалованья им не нравится и потому никто желания вступить в оную не изъявил» [4, л. 199]. В условиях гуманного содержания в Вятской губернии одних военнопленных вполне устраивало сложившееся положение дел, для других отказ от службы в русской армии был делом чести.

Использование размещённых в провинции (в том числе в Вятской губернии) военнопленных при комплектовании гарнизонных и тыловых частей не всегда оказывалось оправданным. Части, сформированные из пленных поляков, были ненадёжными. В гарнизонах Сибири поляки устраивали заговоры, из закавказских частей часто бежали в Персию и Турцию.

После этого губернские власти начали активно выявлять всех «мастеровых и работников» и отправлять их на заводы и фабрики Вятской губернии. В феврале 1813 г. 18 пленных было отправлено на Чернохолуницкий железоделательный завод надворного советника Яковлева. А 21 марта того же года к губернатору был доставлен рапорт из Холуницкой заводской конторы, в котором говорилось, что пленные, «находящиеся на Чернохолуницком заводе, возложенную на них работу исправляют напорядке и потому Холуницкая заводская контора согласится принять из таковых еще до 250-ти человек к рубке дров и стопке руды». Запрошенные работники были высланы на завод двумя партиями: 128 человек из Вятки и 121 – из Слободского [5, л. 2-31]. В 1813 г. заполученные Яковлевым военнопленные трудились на рудниках и на выжиге угля. А на Холуницком пруду они углубляли и спрямляли русло реки для улучшения проходимости барок. В 1814 г. они участвовали в строительстве Богородского железоделательного завода на реке Холунице [6, л. 6]. Всего с февраля 1813 по июль 1814 г. на холуницкие заводы было направлено около 900 военнопленных.

Группа военнопленных была направлена на Кирсинский железоделательный завод, где они приняли участие в проектировании гидросооружений и строительстве плотин Среднего и Нижнего Кирсинских прудов [7, л. 14]. Первое водохранилище было готово в 1814 г., а второе – в 1817 г. Воздвигнутая ещё в 1730 г. земляная плотина Большого водохранилища была подковообразной формы. Возведённая с участием военнопленных плотина Среднего и часть насыпей Нижнего имели строго прямолинейную форму. Часть сооружений Нижнего водохранилища, отгораживающих его от большого болота, была обсажена соснами и в наши дни представляет собой продолжение парковой аллеи.

Труд военнопленных использовался также на казённых винокуренных заводах Вятской губернии. В течение февраля 1813 – апреля 1814 гг. на Павловский винокуренный завод в Слободском уезде было отправлено 64 человека, на Аштранский завод в Яранском уезде – 60 человек, на Чернореченский завод в Орловском уезде – 15 человек [8, л. 3, 7, 11]. Посылались военнопленные и на частные винокуренные заводы. Так, на завод Юшкова было отправлено 6 человек, а на Никулинский завод Наумовых – 36 человек [9, л. 2, 5]. Привлечение специалистов – иностранцев носило точечный характер. Их направляли на те заводы, где были востребованы соответствующие работники.

С февраля 1813 г. начался обмен пленными между губерниями. Губернаторы рассылали по соседним губерниям списки мастеровых с предложением взять их на свои заводы и фабрики. Заводчики принимали нужных им работников. Так, из Вятской губернии на Бормизский винокуренный завод коллежского советника Злобина, расположенный в Осинском уезде Пермской губернии, было отправлено 109 человек, на винокуренный завод майорши Обуховой, расположенный в Бирском уезде Оренбургской губернии, – 50 человек, на Пожвинский завод Всеволожского в Пермской губернии – 19 человек [10, л. 1-9]. В свою очередь на вятские заводы принимались пленные из других губерний. Так, на Чернохолуницкий завод было принято 55 человек из Тамбова, 11 человек из Вологды и 1 человек из Казани [11, л. 2, 4]. Проведение этих акций показало грамотное взаимодействие между различными губерниями Российской империи в обмене нужными им специалистами и работниками из военнопленных.

13 июня 1813 г. С.К. Вязмитинов направил предписание вятскому губернатору употреблять «французских военнопленных в городовую работу» [12, л. 2]. 18 июля этот вопрос обсуждался на заседании Вятского губернского правления. В итоге было принято следующее постановление:

«В Правлении сём по предложению г. здешняго гражданскаго губернатора и кавалера, в коем изъясняя, что как имеющиеся против перваго корпуса присутственных мест в большом бугре лежащия известка с давних времен тут находящаяся, совершенное местоположение делает безобразие, кроме того на рынках и базарах принадлежащия обществу и публичныя места, будучи не уравнены надлежащим порядком, требуют приведения в примерное положение против Высочайше конфирмованного плана, и как поправление таковых принадлежит единственно на счёт городских обществ, которыя о исполнении того весьма мало озабочиваются, Г. главнокомандующий в С Петербурге от 13 прошедшаго июня, на представление его их изволил предписать пленных французов, находящихся здесь, дозволить употреблять в городовые работы, с произведением им за сие из городских доходов платы на содержание их, почему, дабы с одной стороны успешнее привесть против Высочайше конфирмованного на здешний город плана все те места, которыя требуют уравнения, а с другой, чтобы находящиеся здесь военнопленные французские не могли проживать праздно, в единственное отягощение казны нужным и ближайшим находит он средством исправить оныя посредством означенных пленных… где же окажутся казённыя места, то исправить, оныя подобно сему, не производя за то им никакой платы, потому что они получают из казны на содержание ассигнованное им жалованье, а есть ли градския общества будут от того какими либо случаями отказываться, то исполнение онаго произвесть на счёт их с платою пленным за работу, кроме производимаго из казны содержания с некоторою прибавкою из общественных доходов…» [13, с. 93-94].

Руководство и надзор за всеми работами возлагались на губернского архитектора, уездных землемеров и городскую полицию.

В Вятке к городским работам было привлечено около 300 человек. Они выравнивали площадь возле присутственных корпусов, убирали мусор и лом около губернаторского дома, очищали канавы, по улицам Вознесенской, Здерихинской и Пятницкой раскапывали земляной вал и отвозили землю для засыпки ближайших оврагов и лощин [14, л. 13]. В Сарапуле пленные занимались земляными работами при сооружении каменной ограды вокруг Вознесенского собора и при постройке колокольни Покровской церкви [15, л. 2]. Труд военнопленных использовался в строительстве и благоустройстве городов Вятской губернии.

Пленных отдавали также в услужение частным лицам. Так, в Вятке портному мастеру Хануа были отданы 3 человека. По одному пленному находилось у портного мастера Гаврилы Сверяева, часового мастера Игнатия Коршунова, аптекаря Рана, в доме купеческих детей Машковцевых и у учителя Лорана, который в 1812 – 1814 гг. преподавал французский язык в Вятской гимназии.

Среди пленных встречались музыканты, танцмейстеры, живописцы, лекари, гувернёры. Им тоже было найдено применение. Так, в Слободской лазарет был принят французский штабс-лекарь. В Котельниче проживал живописец Ипполит Дромерт, а в Слободском – 2 музыканта – Жак Розеф и Пьер Баноль. В Сарапуле городничий А.В. Дуров составил реестр военнопленных, обладающих какими либо способностями. В результате один из них был переведен в музыканты, другой – в художники, третий – в учителя танцев, четвёртый – в гувернёры [16, с. 11].

Таким образом, одним из способов социально-психологической адаптации военнопленных на территории Вятской губернии было привлечение их к общественно-полезному труду. Экономической эффективности от этого мероприятия региональные власти пытались достичь путем трудоустройства военнопленных по специальности. В итоге многие из них смогли улучшить свое материальное положение и психологическое самочувствие. У этих военнопленных устанавливались толерантные отношения с местным населением.

Надо сказать, в своем понимании хаоса все выше перечисленные народы и цивилизации несильно отличались друг от друга. В большинстве своем они воспринимали хаос как нечто, дающее жизнь. Так, например, философы Древней Греции называли хаос первоосновой всего сущего, а древние шумеры и скандинавы считали, что весь мир возник из хаоса.

Что касается Средневековья, то в это время вышеперечисленные античные представления о хаосе получают своеобразные интерпретации в трактовках различных мыслителей того времени. Так Фома Аквинский и Василий Великий видели в хаосе некую вторичную материю, т.е. результат первого акта творения мира. “Беспорядочное смешение телесной твари, которое древние звали Хаосом” [1] – именно так Фома Аквинский назвал первосостояние Вселенной.

Особым же пунктом в развитии представлений о порядке и хаосе стоит выделить теории мыслителей, творчество которых относится к периоду развития немецкой классической философии.

Традиционно к представителям немецкой классической философии относят пять философов: И. Канта, Ф. Шеллинга, И. Фихте, Г. Гегеля и Л. Фейербаха. Однако тут нужно сразу сказать, что тему хаоса в своих трудах затронули лишь четверо из них. Мы не находим примеров теоретического осмысления хаоса в работах И. Фихте. И это вполне объяснимо: в его сверх рациональной концепции Я и Не-Я просто нет места чему-то неупорядоченному, хаотичному. Кроме того, отсутствие в философии Фихте осмысления проблемы хаоса говорит о том, что, по его мнению, хаоса просто не существует.

Помимо Фихте, о хаосе мало что писал и Л. Фейербах. Он точно также отбрасывает идею хаоса, однако, в отличие от Фихте, закрепляет свою позицию в тексте одной из своих работ. Там он пишет: «Книга природы состоит не из хаоса, вкривь и вкось нагроможденных букв или литер, так что только разум вносит порядок и взаимную связь в этот хаос. Нет. Мы разделяем то, что разделила природа, связываем то, что связала она, соподчиняем явления и вещи природы друг другу только потому, что вещи действительно находятся точно в таком же отношении друг к другу» [2, т. 1, с. 193].  Таким образом, философ подчёркивает, что не человек навязывает реальному миру порядок в процессе его познания, а, напротив, упорядоченность мира обеспечивает рождающуюся в нашем сознании его рациональную картину.

Далее обратимся к трудам Г. Гегеля. В отличие от двух вышеупомянутых философов, Гегель признает существование хаоса. О нем он пишет в своей работе под названием «Философия религии», где называет хаос «природным единством». У Гегеля хаос не является полагающим началом, он уже есть нечто положенное. «Хаос есть движущееся единство непосредственного, но он сам ещё не есть субъект», – говорит философ [3, т. 2, с. 128].

Иммануил Кант – один из двух представителей немецкой классической философии, в трудах которого проблема хаоса представлена довольно объемно и подробно. Он рассматривает данную проблему с четырех различных ракурсов. Во-первых, Кант понимает хаос, как некую первичную основу для развития. Во-вторых, хаос, по Канту, есть то, что преодолевается в процессе развития. В-третьих, он трактует хаос как нечто, что временно преобразовано в порядок. И, наконец, в-четвертых, хаос – это то, что пришло в беспорядочное состояние, будучи прежде упорядоченным.

Согласно Кату, хаос содержит в себе вещество и импульсы для развития. Именно из хаоса развитие создает порядок. И именно по этой причине хаос является необходимым условием развития.  Описывая момент создания мира, Кант говорит, что природа после сотворения мира находилась в состоянии хаоса, [4, т. 1, с. 117] поддерживая мысли античных философов, утверждает, что и весь мир возник из хаоса [5, т. 1, с. 98].

Кант замечает, что хаос переходит в порядок отнюдь не сразу. Так, по словам философа, наша планета после своего непосредственного возникновения ещё долгое время представляла собой абсолютный хаос, в котором неупорядоченным образом действовали силы природы [6, т. 5, с. 237]. Однако, по мнению И. Канта, хаос не может не привести к гармонии. Мыслитель пишет, что в хаосе содержатся определенные самоорганизующиеся элементы, которые, преображая его, неизбежно создают гармонию. И в качестве движущей силы в создании гармонии Кант определяет разнородность. Он утверждает, что единообразие и покой не способны привести к гармонии. Кроме того, философ говорит, человек может быть лишь сторонним наблюдателем в этом процессе. По его убеждению, скрытые в хаосе силы сами приводят себя в состояние гармонии. «Природа сама в своем развитии стремится от состояния хаоса перейти к порядку», – пишет Кант [7, т. 1, с. 446].

И наконец, перейдем к анализу трудов последнего из представленных выше представителей немецкой классической философии Фридриха Шеллинга. Он, как и И. Кант, говорил о сугубо созерцательном положении человека в отношении к хаосу, однако, и в этом заключается его отличие от кантовской теории, Шеллинг представлял осмысление хаоса как нечто необходимое для роста человека над собой. В созерцании, говорил Шеллинг, мы видим хаос как нечто возвышенное; он предстает перед нами в качестве некоего символа бесконечного. Пример тому является природа. Она, по словам Шеллинга, «возвышенна вообще в своем хаосе, в запутанности своих явлений вообще» [8, c. 171].  Даже философия, по мнению философа, возникла из созерцания человеком хаоса [9, c. 197].

Таким образом, мы видим, что лишь трое из пяти философов, которых традиционно называют представителями немецкой классической философии, оставили после себя концепции теоретического осмысления проблемы хаоса. Так, Гегель определяет хаос, прежде всего, как «движущееся единство непосредственного». В понимании Канта, хаос является начальным состоянием мира и основной для его дальнейшего развития. А Шеллинг находил созерцание хаоса необходимым условием для развития человека как личности.