Во второй половине 1870-х гг. «Гражданин» активно включился в обсуждение балканского вопроса, волновавшего русское общество, вопреки стремлению политического режима к закрытости внешней политики, о чем говорит принятое 5.10.1875 г. Постановление, запрещавшее в статьях по восточному вопросу критиковать действия русского правительства. «Гражданин» поступил вопреки запрету, из-за чего за два года, с 1876 по 1878,  о нем было представлено пять «всеподданнейших докладов», ему было объявлено три предостережения, шесть раз он был приостановлен, однажды сдвоенный номер «Гражданина» был арестован, еще один раз редактору было объявлено замечание.

Стремясь разобраться в происходящем, Мещерский совершил несколько продолжительных поездок на балканский и кавказский театры военных действий. Итогом стали книги «Правда о Сербии» (1877), «Кавказский путевой дневник» (1878), «Сборник воен­ных рассказов. 1877–1878» (Ч. 1–3, 1880–1882) и серия статей в «Московских Ведомостях» и «Гражданине». Освещение балканской темы было весьма опасным делом в цензурном отношении, т.к. власть должна была соблюдать обязательства, принятые после русско-турецкой войны 1854-1856 гг. Однако замалчивание данной темы противоречило интересам общества. Мещерский, сделавший своей целью борьбу с бюрократией, критику чиновничьего пренебрежения к общественным интересам, страстно включился в обсуждение балканской темы, несмотря на цензурные преследования. Например, до начала военных действий Мещерский получил сведения о тайных переговорах Александра II и австрийского императора, о чем написал резкую предупреждающую власть статью, где «напомнил предания измены и коварства Австрии и доказывал, что есть для России нечто хуже и опаснее войны – роль прислужницы Европы и мир, купленный ценой русского позора» [1, с.449]. Активная позиция издания по славянскому вопросу принесла журналу осенью 1876 г. удвоение подписки как признание читателей и запрет на выпуск журнала на два месяца от цензуры. Мещерский использовал вынужденный отпуск для поездки на Балканы и написал книгу о Сербии.

Вторая книга – «Кавказский путевой дневник» – написана через год с небольшим. Произведения имеют общую тему, место и время событий. В центре обоих произведений – русский солдат, его отношение к войне, врагу, к офицерам, к жизни и смерти, к народам тех территорий, на которых разворачиваются военные события. Оба произведения продолжают критику  деятельности правительства, высших военачальников, чуждых интересам армии и народа, замкнувшихся в эгоистических корпоративных интересах, подчас враждебных русскому делу. Примером этого служит воспроизведенный автором диалог интендантских чиновников, цинизм которых является саморазоблачительным, для них война – способ наживы и карьерного продвижения:

-Хорошо, кабы война была, – сказал один.

-А на что вам так хочется? – спросил его знакомый господин.

-Как на что? Спустить надо целую партию мундиров.

-Зачем же спустить?

-А за тем, что как война, все сходит, а в мирное время такой партии не спустишь.

-А что, дурна, что ли?

-Залежалась…»[2, с. 4].

Автор умел находить подобные красноречивые факты, говорящие сами за себя. Еще один объект вызывал постоянную негативную оценку Мещерского – высший свет, утративший тесную связь со своим народом, живущий космополитическими интересами. Публициста болезненно тревожил внутренний раскол России, существующий между народом и правящей элитой:  «Космополиты из большого света захватили власть в свои беленькие ручки, а между тем непонятно как, черные ручищи смиренного, тихого, кроткого, но глубоко верующего народа двигают события, без криков и шума с другой частью высшего общества. Великое таинство народа, совершающего свое историческое признание, совершается в воздухе, но исправники и становые озадачены, ибо не могут внести оное в официальные рамки»[2, c.5]. Понятие народ для  него – это не только солдаты, крестьяне, но и те представители элиты, которые отказались от узко сословных предпочтений, поставив интересы России и славянского братства выше собственных. «Нашел Москву разделенную, как и Петербург, на два духовных мира: мир унылых и мир верующих и надеющихся, – пишет автор в начале «Кавказского дневника». – Известная частица московского high-life(высшего света – Г.Щ.), подражая по обычаю петербургскому, благосклонно находит, что нам нечего больше желать, как мира, благосклонно октроированного нам Турцией! Эти барыни и их кавалеры молятся Богу по-французски… Им не только дела нет до цели драмы, до ее характера, до ее исторического смысла для России; им даже дела нет до той правды, которая свидетельствует, что мы никакого постыдного поражения не потерпели в этой войне, и что неудавшиеся наши атаки не могут быть названы поражениями. Нет дела и до того, насколько наши войска покрыли себя славою. Нет, им нужен скорее мир, чтобы без малейшей  fausse honte (осложнений) предаваться тем пустякам, которые составляют сущность великосветской жизни»[2, c.2]. Изображение раскола описано и в самом начале «Писем из Сербии»: это символический эпизод в петербургском ресторане Дюссо, где пирует великосветская молодежь. Случайно встречаются двое знакомых: один, недавно произведенный в офицеры, сейчас праздновал свою отставку. Он отказался от карьеры, чтобы поехать в Сербию добровольцем. Его бывший сокурсник, отговаривая приятеля, презрительно замечает: «Туда одна шваль едет!» и добавляет: «Зачем ехать в Сербию за трусов-славян драться – своя шкура, а не чужая!» На что получает ответ, что отговаривать его бесполезно, здесь душе тошно, поэтому он поедет сражаться «за идею». Противопоставление идеализма одних и унылого своекорыстного прагматизма других лейтмотивом проходит по обоим произведениям.

Гораздо больше внимания Мещерский уделяет отношению народа к турецкой войне, в котором видны разительно отличающиеся от элиты духовные приоритеты. Важным моментом повествования «Писем из Сербии», задающим его нерв, стало описание митинга в Москве, посвященного проводам поезда с русскими добровольцами, отправляющимися на Балканы: «На Брестском дебаркадере было много провожавших, около 15 тыс. Толпы запели «Спаси, Господи, люди твоя», и молитва разнеслась по всему протяжению длинной галереи. Потом, точно где-то был среди этих тысяч народа дирижер, все смолкло разом.(… ) Я испытал сильное впечатление: меня точно жгло умиление, я чувствовал, что между этими тысячами народа, и между каждым из этих десятков тысяч установилось чудное общение молитвы»[3, c.30-31]. Автор описывает, как стеснялся своих слез, пока не увидел, что все соседние лица тоже залиты слезами. От краткой эмоциональной ремарки Мещерский мгновенно возвращается к стилю документального репортажа, фиксируя последние мгновения прощания в телеграфном стиле: «Потом звонки: второй, третий. Потом опять «Спаси, Господи…» Потом свисток кондуктора. Потом единое невообразимое «Ура!» Потом свисток локомотива. Потом молчание. Страшное молчание – чувствовалось, что молчали десятки тысяч народа. Поезд тронулся. Тысячи рук поднялись, перекрестили три раза поезд, перекрестили себя. Толпа постояла – постояла и начала тихо расходиться»[3, c. 32].

Сходный прием использован и в «Кавказском путевом дневнике» [подробнее см.: 4], чтобы выяснить отношение народа, Мещерский однажды пытался спровоцировать собеседника-мужика и сбить его с толку, заставив признать вред войны за каких-то далеких и неведомых болгар, однако тот незатейливо, но категорично защитил справедливость помощи славянам. Во время другой остановки в донских степях Мещерский опять попробовал узнать народное мнение о войне:

-Много воевать пошли?- спросил я у одного старого казака.

-Много,- ответил он.

-А казачки небось скучают? – сказал я, глядя на двух молодых казачек, стоявших облокотившись на перила балкона.

- А пускай скучают: казаку воевать, а жинке скучать,- ответил, ухмыляясь, казак.- Скажи только Царь, все казаки пошли бы на войну. Турка казака боится,- прибавил он не без самодовольства»[2, с.12].

Еще одной проблемой, объединяющей «Сербские письма» и «Кавказский дневник» является недостаток взаимодействия государственных структур и общественных организаций. В пореформенной России был дан старт различным формам общественного самоуправления: от земства до создания Красного Креста. Но бюрократическая машина упорно не допускала укрепления общественной инициативы. Мещерский, немало писавший об этом конфликте в «Гражданине», теперь демонстрирует его драматизм и пагубность в условиях военных действий. Самое пристальное внимание журналиста направлено на медицинское обслуживание. Болью и возмущением исполнены строки, когда он описывает действия военно-медицинского ведомства, не способного справиться с потоком больных и раненых и, тем не менее, ставящего препоны к поступлению раненых в госпитали Красного Креста как общественной организации. То же самое противодействие публицист отмечает и относительно распространения между ранеными лекарственных средств, костылей и прочего снаряжения, если они предоставлены Красным Крестом. Следствием ведомственного эгоизма становятся страдания больных и раненых воинов, не получивших своевременной медицинской помощи. Единственным исключением стало признание государством благотворной помощи сестер милосердия, приехавших от данной общественной организации. Впрочем, автор высказывает гипотезу о причине последнего исключения: во главе сестринской организации стояла супруга главнокомандующего.

Если в Сербию Мещерский ездил, выполняя только журналистские обязанности: увидеть описать, показать события и людей, но и этого хватало для констатации того, что властные структуры не умеют, не хотят работать с общественными организациями, боятся общественной инициативы, кстати, эти факты отмечены на примере не только русских властей, но и сербских [подробнее об этом: 5].  Во второй поездке на  фронт русско-турецкой войны Мещерский взял на себя дополнительные функции: он поехал и как журналист, и как волонтер, представитель Красного Креста, повез собранные в Москве посылки для раненых и больных – слишком большое и тяжелое впечатление произвели на него страдания в Сербии раненых русских добровольцев, лишенных необходимой медицинской помощи.

Пока в столичных салонах обсуждали, быть или не быть войне, на Кавказе, где она была реальностью, дилемма перешла в иную плоскость: как к ней относиться, насколько вкладывать в нее свою душу, чем жертвовать ради нее. Мещерский показывает, сколь беззаботно и формально исполняют обязанности те, кому по долгу службы положено заботиться о проливающих свою кровь русских воинах. Этот контраст им создается на фоне столкновения двух структур: военно-медицинского ведомства и общественного Красного Креста. За одним стоит вся мощь государства и его финансовых ресурсов, за другим – сострадание и милосердие лучшей части общества. Мещерский нисколько не переоценивает размах помощи Красного Креста: вклад последнего он оценивает, как каплю в море: «Когда мы принялись рассчитывать, как разделить все то, что я привез с собою на пожертвованные деньги, и распределять по отдельным отрядам, увы!- все, что мне казалось так много в Москве, здесь, на месте, оказалось весьма малым»[2, с.46]. Количество военных госпиталей в десять с лишним раз превышало количество госпиталей, основанных Красным Крестом, но, посещая и сравнивая учреждения, относящиеся к различным ведомствам, Мещерский с печалью констатирует, что военные госпитали носят печать рутины, несмотря на квалификацию военных врачей. Последние завалены бумажными отчетами, на которые уходят основные силы и время, а сам процесс лечения раненых, а тем более их психологическая поддержка уходят на второй план. Лечение не сопровождается личным общением, состраданием, в чем не менее чем в лекарствах и операциях нуждаются раненые. Мещерский приводит цитату из услышанной им некогда речи одного из главных лиц военно-медицинского ведомства: «Это что, это все пустяки, говорило сие важное лицо, называя пустяками разные заботы о раненых – а вот главное – статистические данные; мы теперь перещеголяли Америку!»[2, с.76]. Бумажная рутина тормозит лечение, умножает человеческие потери, например, в случае необходимости экстренного получения препаратов для раненых врачи военно-медицинского ведомства вынуждены заводить длительную переписку, что извращает саму идею неотложной медицинской помощи.

Медсестры Красного Креста без устали, днями и ночами заботились и ухаживали за раненными и больными солдатами, являя собой примеры истинно христианского сострадания и самоотвержения. «Г-жа Тимашева и сестры обходят госпитальные бараки по нескольку раз в день, обо всем заботятся, во все входят, пишут для раненых письма и вообще заставили себя полюбить и уважать. В числе сестер нашел чрезвычайно молодых. Одной восемнадцать лет, пошла по неодолимому призванию, и ею очень довольны»[2, с.86]. Подводя итог теме лечения в госпиталях, Мещерский пишет: «Общее впечатление отрадное во всем, что касается ухода за ранеными. Видишь и чувствуешь, что они в руках хороших людей, безотрадное же относительно помещений и условий гигиены. Хуже трудно себе представить, и велик грех тех, которые из денег, назначенных на постройку помещений для раненых, извлекли себе так много, а раненым так мало. Гадко и грустно натыкаться на такие резкие проявления недобросовестности и бесчеловечности»[2, с.87]. При посещении другого госпиталя Мещерский узнал свою московскую знакомую, Н.А.Ш. (Шереметьеву), с которой недавно виделся в московских гостиных и разговаривал обо всем, о чем говорят в гостиных.  И вот через несколько месяцев он встретил ее в «переднике Красного Креста, в простом платье, в образе неутомимой простой работницы; говорит она о каждом раненом с какою-то горячей любовью, всякий медицинский термин ей знаком», и все ее мысли и чувства, все ее время отданы раненым. Размышляя об этой метаморфозе, Мещерский пишет, что цель его не хвалить даму, зная, что похвала ей будет неприятна и она в ней не нуждается. «Тут что хорошо: это образ русской женщины, он благословен, верующей, любящей, могучей волею, самоотвержением, бессословностью»[2, с.94]. Обычно такие выводы венчают в дневнике цепочку зарисовок, посвященных доминантным темам произведения.

Тема суровых военных будней рядовых солдат – одна из самых главных в и в «Сербских письмах», и в «Кавказском путевом дневнике», ей автор посвятил много страниц, где с восхищением рассказывал о тягостях военной жизни рядовых служащих. В Сербию ехали только добровольцы. Правительство закрывало глаза на стремление части солдат и офицеров помочь братскому славянскому народу, не препятствуя, однако, получить отставку ради участия в боевых действиях. Публицист признает, что не все добровольцы «едут за идею». Встречаются разные: едут изверившиеся во всем люди, в надежде найти смысл жизни, едут бесшабашные удальцы, соскучившиеся в мирной жизни, едут ради пособия, выдаваемого Славянским комитетом, едут пропившиеся, проигравшиеся, промотавшиеся люди, волоча за собой на войну все нажитые пороки. Но и они для Мещерского не «шваль», потому что готовы ради очищения души отдать свою жизнь на благородное дело.  Автор «Писем из Сербии» рисует один за другим портреты русских людей, по разным мотивам приехавшим в Сербию, но с одним желанием – постоять за правду, за славян, за христиан – это люди, ощутившие потребность самопожертвования. Перед читателем проходят силуэты героев: молодой, только что обручившийся офицер, провожаемый невестой и матерью-старушкой, бывший московский учитель Гольдштейн, ставший безбоязненным фотографом, сын московского переплетчика Бараша, совсем молодой, почти подросток, убитый в первом же бою и успевший прошептать с улыбкой: «Скажите матери, что я убит»[3, с.117], потомок славной военной династии Раевских, также убитый, москвич Киреев, ставший легендой: трусливо брошенный сербскими солдатами, он остался с оторванной рукой на поле боя и бился с турками до последнего. Красноречивый эпизод произошел в Белграде: Мещерский встретил отставного унтер-офицера, который сказал: «Сто рублей и голову свою принес на славянское дело – больше дать не могу»[3, с.47].  Автор отмечает у русских добровольцев «нравственную потребность быть храбрыми». Он всматривается в характеры далеко не идеальных людей: беспокойного генерала М. Черняева, интригами буквально выдавленного из России, московского купца Хлудова, который мог бы наслаждаться всеми прелестями жизни богача, а он «сидит в худом шатре на Делиградском поле, ест корку хлеба с дурным чаем. Ему мила удалая и безалаберная жизнь. Однажды он скакал к Черняеву по кукурузному полю и увидел пробиравшихся по нему сербских солдат, покинувших поле боя. Он их собрал хлыстом, построил и повел в бой к Черняеву. Их оказалось 600 человек, и они очень пригодились во время боя»[3, с.102]. За восхищением героизмом русских солдат скрыто сожаление Мещерского, что современная Россия не дает развернуться народным силам: власть не оставила им простора.

Нередко Мещерский заменяет свои впечатления рассказами встреченных им людей, сам контекст включения их пересказа в повествовательную ткань свидетельствует, что автор хочет развить дорогую для него мысль не только за счет собственных высказываний, но и за счет своих идейных союзников, демонстрируя тем самым установившееся на войне общественное мнение. «Да, говорил один из военных,- русский солдат, это такое зрелище, которым можно насладиться! Офицеры и генералы храбры! Но каждый ли из них есть личность; у каждого есть впереди цель, мечта, приманка, отличие, карьера. А у солдата – ничего! Одно сознание долга, и именно сознание,- вот что великолепно!»[2, с.58].

Развивая тему контраста, Мещерский немало пишет об офицерском составе армии; и здесь, как в светском обществе, есть карьеристы, для которых жизнь солдата ничего не значит: «При главной квартире есть немало генералов, негодных к делу по невежеству и неспособности, но с громкими именами, которые не дают покоя и все предъявляют требования на командование отрядами, с одной лишь целью отличиться и получить Георгия, воображают себя гениями, знать не хотят никаких инструкций»[2, с.72]. Оставаясь самим собой, открывая свои мысли и размышления о происходящих событиях, действиях или сложившихся обстоятельствах, описывая ситуацию, комментируя ее, автор-журналист дает тем самым оценку; как правило, образ автора-публициста полностью совпадает с позицией автора – реального человека: «Пишу наскоро, в состоянии души, которое выразить не могу. Никогда ничего подобного этому состоянию души не испытывал. Что-то страшное по своей величественности, по захватывающему душу драматизму и душевной боли. Боль душевная сильная и благоговение беспредельное. Не знаешь, как выразить. Плакал не раз, и все плакать хочется от мысли, сколько наших легло, ложится и ляжет еще до утра»[2, с.225]. Мещерский временами как бы перестает быть публицистом, становясь лириком: в задушевной манере обнажает свое переживание и ход мыслей, описывает противоречивое состояние души, когда, прислушиваясь к звукам битвы, он пытается угадать ее ход. То ему кажется, что наша атака заглохла, и всем вокруг становится страшно, что русскую армию постигла неудача. Мещерский описывает, как бросился на колени и молился, «как молишься нечасто в жизни», а рядом молились два солдата по колено в снегу. Но вдруг опять разгорелся бой, послышались выстрелы. Все точно ожили. «Что за ужас,- фиксирует он свое состояние, не боясь показаться смешным, – пришла в голову мысль- пальба означает смерть наших, а мы радуемся»[2, с.231]. Таким образом, лирическое не отступает перед публицистическим и документальным. Мещерский мастерски сочетает тончайший психологический анализ собственных переживаний с публицистической рельефностью и полемической остротой. Он предстает в  нескольких обликах – вдумчивого собеседника, резкого критика, честного наблюдателя, возвышенного поэта, проницательного политика, оставаясь всегда собой – патриотом и гражданином России, бесконечно любящим свой народ и осознающим свой долг перед ним: «Когда на месте увидишь и поймешь всю святость нашего солдата и всю глубину претерпеваемых им страданий и нужд, тогда любовь к нему становится до того сильною и до того требовательною, что невольно для души становится потребностью сознавать, насколько мало мы для этого солдата делаем и даем от избытка того, что имеем и можем дать» [2, с.206].

Не одних карьеристов видел автор в офицерской среде. Перед читателем предстают образы русских офицеров, преданных родине, исполненных высочайшими понятиями чести и долга, презирающих страх и опасность. Главный критерий настоящего офицера для Мещерского – не личный героизм, а отношение к солдатам. Он описывает эпизод краткой передышки после боя: «В одном из этих полков привезли на стоянку воду. Кто бывал в это время в походах, тот знает, какое это событие – привоз воды. Сутки солдаты не пили, жара страшная, вода в той местности редкость, солдатам приходилось раздавать по маленькой порции. После распоряжения о раздаче солдатам воды полковой командир отправился к начальнику дивизии, Вернувшись через час и зная, что его полк получил воду, он приказывает свою порцию отдать лошади. Оказывается, ее уже напоили солдатики, отделив от своих порций целое ведро для лошади»[2, с.178]. Такова солдатская признательность хорошему, заботящемуся о них командиру.

Но и примеров обмана воинов-героев немало описано на страницах путевого дневника: то раненых не кормили в дороге, выдав им накануне по куску хлеба и 10 копеек денег. При этом комиссар получил по 40 копеек на человека, разведал автор и произвел подсчет: комиссар исхитрился сделать аферу, обобрав людей, пострадавших за отчизну на поле боя, и получив в свой карман за одну поездку две трети из полученного от казны содержания на нужды солдат. «Бедная Россия, бедная казна!»- восклицает автор в конце этих незамысловатых подсчетов[2, с.136]. И примеров такого пренебрежительного отношения военных бюрократов к человеку, своему гражданскому долгу и  обязанностям встречается немало: то командир три месяца не выплачивал содержание казакам, но зато расплатился с карточными долгами в сорок тысяч [2, с.194], то извозчики завышали стоимость провоза груза в госпитали, как только видели срочность заказа, то купцы взвинчивали цены ввиду массового заказа – везде, и особенно в бюрократических службах, отмечал Мещерский корысть, неблагородство, недобросовестность. Это Русь официальная, чуждая всему человеческому, отгородившаяся от народного горя частоколом бумажных отчетов, в которых простым людям не разобраться. Особенно его задевает сравнение размеров довольствия русского воина и турецкого пленного офицера: «пленным пашам на обзаведение дали 1 тысячу рублей, тогда как русскому раненому офицеру подчас не хватает 7-8 рублей, чтобы доехать до дома. Неужели мы хотим заслужить почетные грамоты от Европы за ложную гуманность!»[2, с.57].

Упреки высшей администрации постоянно звучат в путевом дневнике Мещерского: то это резкие инвективы на грани обвинения в антипатриотизме, то строгие доказательства с цифрами и фактами халатности и недальновидности, то горькие сожаления об утрате дворянской и офицерской чести, о всеобщей розни в обществе и разгуле эгоизма, об отсутствии сострадания и щедрости. Противопоставление двух духовных миров – еще один лейтмотив двух произведений, посвященных балканской кампании.

Для переиздания в книжном формате Мещерский не перерабатывал газетные материалы, что позволяет наблюдать, как энтузиазм начальных глав путешествия в Сербию уступают место горьким и нелицеприятным раздумьям о том, кому и зачем нужна была война, о роли западных держав, влиянии их политических амбиций на исход событий на Балканах, о незавидной участи России, обреченной жертвовать своими интересами из-за «ложно» понятых партнерских обязательств перед западными союзниками. Мещерский разделяет простой народ и аристократию по восприятию войны. Для народа – это  слепая и бескорыстная преданность интересам «братушек», страдающих христиан, это готовность поделиться последним, даже отдать жизнь. Наряду с этим Мещерский рисует интересы другой России, аристократической, озабоченной своим комфортом, более связанной имущественными и духовными интересами с Европой, а потому опасающейся недовольства последней, не верящей ни в энтузиазм и бескорыстие, ни в христианскую взаимопомощь. Подобная точка зрения нашла приверженность в образованной части общества, с возмущением отмечает Мещерский, которая очернила святой порыв народа.

Князь Мещерский резок в критике того, что кажется ему аморальным, низким и недостойным. Вместе с тем он искренний и правдивый повествователь, как предписывают законы синтетического жанра- соединения дневника с путевыми записками. Он восхищается картинами жизни, отражающими высокую нравственность и чистоту мыслей русских людей, их безграничную преданность Родине, чувство долга, которое сильнее не только голода, болезней, но, порой, и смерти. Мещерский выбрал жанры, максимально обеспечивающие его творческую свободу, дающие простор для сочетания документализма и авторского субъективизма. Оба жанра: письма и путевой дневник, широко использовались в русской художественной литературе и публицистике [См. подробнее: 4].

Публицистическое письмо берет истоки в жанре личного письма, что сохраняется в субъективности, доверительности, это психологически воздействует на читателя и незаметно превращает его в союзника автора. Этот жанр позволяет охватить отнюдь не личные проблемы человека, но самые острые и значимые вопросы социального, экономического и культурного характера. Автор письма делится своими впечатлениями и размышлениями с читателями, составляющими целевую аудиторию его журнала, он участвует в формировании общественного мнения, включается в дискуссию по злободневным вопросам. Близко к публицистическому письму стоит и дневник или его разновидность – путевой дневник. Мещерский сплавляет в едином произведении жанровые характеристики дневника и путевых записок. От первого он берет принцип обязательных подневных записей, право на выражение личного мнения, на экспрессивность, полемичность изложения, т.е. есть право говорить от первого лица. Принцип же путевых заметок реализован в произведении Мещерского посредством документализма: точное описание местности, топонимики, названий воинских частей, фиксация дат военных сражений, наблюдателем которых был автор, упоминания подлинных имен героев сражений и сестер милосердия, иногда замаскированные  криптонимами. Общая черта, свойственная данным жанрам: принцип документализма, осуществляющийся иногда посредством цифровой информации – результатом собственных изысканий автора, либо сведений, предоставленных его собеседниками: военными, политиками, журналистами, медсестрами и врачами, интендантскими чиновниками, местными жителями и проч. Выбор таких синтетических жанров, как письмо и дневник, обусловлен широтой поднятых проблем и особенностью избранной автором позиции: свидетеля и трибуна, журналиста и представителя общественности. Мещерский пытается использовать синтетические жанры, чтобы обязанность обстоятельного и объективного отчета об увиденном не исключала возможности рассказа о внутреннем мире автора; сливаясь, стихии объективного и субъективного обеспечили высокий эффект достоверности.

В 1965 г. председатель КГБ В.Е. Семичастный подготовил для ЦК КПСС информационную справку, в которой сообщал: «… В первой половине 1965 г. на территории Советского Союзе зарегистрировано распространение более 6500 антисоветских листовок и анонимных писем, исполненных 751 автором. По сравнению с тем же периодом 1964 г. число лиц, занимавшихся изготовлением и распространением антисоветских анонимных документов, сократилось почти в три раза. При этом, на территории 23-х республик и областей Союза за истекшие шесть месяцев не было отмечено ни одного случая распространения антисоветских документов. Вместе с тем в отдельных городах враждебными элементами было распространено значительное число антисоветских листовок (в Иваново – 2460 экземпляров, Ереване – 1507 экземпляров, … Ленинграде – 340 и др.). В листовках, надписях и письмах авторы возводили клевету на КПСС, Советское правительство и проводимую ими политику, выражали неверие в построение коммунистического общества в нашей стране, недовольство избирательной системой, условиями жизни трудящихся в СССР, высказывали националистические взгляды. Некоторые авторы призывали к организации забастовок и массовых выступлений за улучшение снабжения населения продовольствием, снижение цен на продукты питания, увеличение размеров заработной платы и пенсий. Отдельные анонимы выступали против оказания Советским Союзом экономической помощи другим странам. Во многих документах наряду с антисоветской клеветой высказывалось удовлетворение по поводу отстранения от занимаемых постов Хрущева, осуждалась его политическая деятельность. Зарегистрировано три факта распространения анонимных писем с клеветническими измышлениями в отношении КПСС и ее руководителей в связи с разногласиями КПСС и КПК и один случай листовок НТС с призывами к созданию на территории СССР антисоветского подполья. Распространено (в основном на территории Украины [1], Белоруссии, Литвы [2], Молдавии) 126 анонимных документов, в которых авторы высказывали угрозы террористического характера в отношении местного советского и партийного актива» [3].

В документе указывалось, что в результате принятых органами госбезопасности мер в первом полугодии 1965 г. было установлено 492 автора и распространителя анонимных документов; вскрыта и пресечена деятельность 28 локальных антисоветских групп, в которые входило 125 человек, преимущественно из числа учащейся молодежи. Среди установленных авторов было 123 рабочих, 98 служащих, 103 учащихся школ, 57 пенсионеров, 49 без определенных занятий, 37 колхозников, 25 студентов высших и средних учебных заведений. В числе разысканных 68 – членов и кандидатов в члены КПСС, 59 комсомольцев. О мотивах деятельности говорилось следующее: «… Подавляющее число авторов на преступный путь встало в силу своей политической незрелости или отсутствия должной воспитательной работы в некоторых организациях и учреждениях. Многие авторы занимались распространением анонимок под воздействием антисоветских передач зарубежных радиостанций. … 21% установленных авторов в возрасте до 18 лет» [4].

В Ленинграде была пресечена «враждебная деятельность антисоветской группы, именовавшей себя «Союз коммунаров», которую возглавляли: Ронкин, 1936 года рождения, беспартийный, научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института синтетического каучука, Гаенко, 1937 года рождения, член ВЛКСМ, аспирант технологического института им. Ленсовета, и Хахаев, 1938 года рождения, член ВЛКСМ, инженер Центрального научно-исследовательского института им. Крылова. Руководители и другие участники группы у себя на квартирах устраивали сборища, где обсуждали программу антисоветских действий, вовлекали в организацию новых членов. Они изготовили и размножили … программный документ, озаглавленный «От диктатуры бюрократии к диктатуре пролетариата», в котором призывали к созданию оппозиционной партии и свержению Советской власти. участники этой группы распространили в Ленинграде и окрестностях антисоветские листовки, выпускали рукописный журнал «Колокол»… Управлением КГБ Пермской области привлечен к уголовной ответственности Троицкий, 1927 года рождения, член КПСС с 1955 г., старший преподаватель юридического факультета Пермского государственного университета, который совместно со своим другом Егоровым, 1927 года рождения, беспартийным, преподавателем Саратовского геологоразведочного техникума, в течение 1961-1964 годов неоднократно распространяли антисоветские листовки в Саратове» [5].

Уточнялось, что комитетом госбезопасности Дагестанской АССР был разыскан автор более 30 антисоветских анонимных писем Степанов, пенсионер, член КПСС с 1928 г., со средним образованием. Проживая в г. Каспийске, «Степанов под воздействием систематического прослушивания антисоветских зарубежных радиопередач изготовлял на пишущей машинке анонимные письма, в которых подвергал ревизии решения партийных съездов и пленумов ЦК КПСС по вопросам культу личности, диктатуры пролетариата и др. К распространению антисоветских пасквилей Степанов привлекал своего сына – Степанова В., 1927 года рождения, члена ВЛКСМ с 1949 г., работающего начальником бюро конструкторско-технического отдела одного из режимных предприятий Дагестана» [6].

В 1966 г. председатель КГБ В.Е. Семичастный направил записку в ЦК КПСС с информацией по данному вопросу. В.Е. Семичастный сообщал, что «в 1965 г. по сравнению с 1964 г. число лиц, занимавшихся изготовлением и распространением антисоветских анонимных документов уменьшилось более, чем в два раза. В течение 1965 г. на территории Советского Союза органами госбезопасности зарегистрировано распространение 9697 антисоветских анонимных документов, в том числе 8429 листовок, исполненных 1292 авторами. В истекшем году имели место случаи распространения большого количества антисоветских листовок в городах: Иванове (2460 экземпляров), Ереване (1700 экземпляров), Ленинграде (400 экземпляров) и некоторых других» [7].

В документе подчеркивалось, что после октябрьского пленума ЦК КПСС 1964 г. сократилось количество листовок и писем, «направленных против отдельных руководителей партии и правительства, однако увеличилось число анонимных идеологически вредного содержания и с клеветническими измышлениями в отношении Программы партии, решений пленумов ЦК КПСС» [8].

Отмечалось появление анонимных документов с изложением «программы» и «устава» якобы существующей нелегальной «рабочей партии». В других документах излагаются требования об улучшении снабжения населения продовольствием и увеличении заработной платы, содержатся призывы браться за оружие в целях свершения «новой революции». В … программе «рабочей партии» говорится: «Вести активную пропаганду о неизбежности революционного взрыва в связи с ухудшающимися жизненными условиями народа, гнета над рабочим классом и беспомощности бюрократического абсолютизма» [9].

В листовках, распространявшихся в Луцке, содержались следующие призывы: «Люди, возьмите в руки оружие и начинайте сокрушать голову красноголового дракона, который вот уже полвека душит чуть не всю Европу». В листовке, вывешенной в здании МГУ, говорилось: «Недалеко время, когда мы раздавим вас и всю вашу высокооплачиваемую камарилью». В листовках, распространявшихся в Москве, Ленинграде и Иванове говорилось: «Партия боится гласности, диктатура ее держится на цензуре и тюрьмах. В произволе и нищете виноваты не Сталин и Хрущев, а управляющая однопартийная система полицейского типа,.. существующая конституция не способна вывести нашу страну в передовую страну мира… Настоящая конституция – это сплошной позор для нашей страны, для коммунизма. Она никак не могла и не может служить завидным примером для других стран» [10].

В распространенных в июле 1965 г. в Ташкенте листовках на узбекском языке указывалось: «Народная партия Средней Азии обращается с боевым призывом к своему народу на борьбу против русских захватчиков и за освобождение своей родины от столетнего ига, воодушевившись в этой борьбе примером народов Алжира, Кубы, Мали… Мы являемся рабами России… Не жалейте жизни для спасения своей нации, гибнущей от русских. Боритесь за освобождение своего народа. Гоните со своей земли русских захватчиков» [11].

В 1965 г. органами госбезопасности было установлено 828 авторов, которыми распространено 5312 документов (4038 – листовок и 1274 письма); была сскрыта и пресечена преступная деятельность 58 локальных групп, в которые входило 234 человека, преимущественно из числа учащейся молодежи. Среди установленных авторов 206 рабочих, 189 учащихся школ, 169 служащих, 95 пенсионеров, 72 человека без определенных занятий, 61 колхозник, 36 студентов высших и средних учебных заведений. В числе разысканных анонимов оказалось 111 членов и кандидатов в члены КПСС и 90  комсомольцев. Среди установленных в 1965 г. авторов 25% составляли рабочие (против 35% в 1964 г.). Возросло количество авторов из числа молодежи (до 40%).

Управлением КГБ Московской области была выявлена молодежная группа, участники которой в октябре 1965 г. на территории Киевского и Фрунзенского районов Москвы распространили от имени «партии» «свободу народу» большое количество листовок с призывами к свершению существовавшего строя. Указанные листовки изготовили молодые рабочие Точенов, Борискин и учащиеся 7-8 классов средней школы № 637 Киевского района Колода, Кузьмин и др. [12].

Управлением КГБ Ивано-Франковской области «разыскан Угринов, 1924 года рождения, украинец, беспартийный, рабочий СУ-612, ранее судимый за растрату. Угринов изготовил и распространил в селах Спас и Погорелец Рожнятовского района, листовки, в которых от имени якобы существующего «Украинского национально-демократического объединения» – УНДО призывал местное население к борьбе против Советской власти путем совершения диверсий на предприятиях, в колхозах, а также террористических актов в отношении партийно-советских работников» [13].

В 1970 г. Н.В. Подгорному было подготовлено письмо от анонимной группы белорусов из Минска: «Мы сами – белорусы… По долгу службы мы часто бываем в других союзных республиках. Мимо воли приходится обращать внимание на национальное отличие республик. Когда, например, приезжаешь в Литву или, скажем, в Молдавию, Грузию, Узбкистан,.. сразу ощущаешь, что ты находишься в определенной республике. Об этом дают знать лозунги, плакаты, афиши, витрины, рекламы… на национальном языке. А вот приезжайте в Белоруссию. … Везде ты встречаешь печатные или рукописные слова только на русском языке. Мы не националисты и далеки от этого. Но мы за равноправие республик, в том числе и за равноправие национальных языков. … Проявляются какие-то нажимы сверху, прямо надо сказать, директивные указания. … Все делопроизводство по партийной и государственной линиям ведется только на русском языке. На сессиях Верховного Совета, областных и районных Советов, … доклады и выступления делаются только на русском языке. Во время переписи населения проявилась тенденция склонить белорусов считать себя русскими и своим родным языком русский язык. Сейчас почти везде белорусские названия сняты, оставлены только русские. Нам кажется, что в республике все больше и больше проявляется политика великодержавного шовинизма» [14]. Авторы добавляли: «Своих фамилий и адресов мы не указываем. Кто знает, вдруг нас причислят к националистам. Тогда ни нам, ни нашим детям не будет житья» [15].

Таким образом, в анонимных документах находили отражение надежды и требования людей в различных направлениях – от «националистических» чаяний до обыденных повседневных нужд.

Составные части информационного пространства могут использоваться как основной инструмент воздействия на человеческое сознание с целью формирования в нем определенного мнения, а, следовательно, могут применяться в качестве манипулятивного рычага.

Информационное поле представляет собой многообразие форм коммуникации, будь то традиционные средства массовой информации (телевидение, радио, газеты, журналы) или новые медиа (социальные сети, интернет-порталы).

Одной из составляющих частей информационного пространства является блогосфера – один из самых площадок интернет-общения. Как пишет руководитель холдинга «Ingate» Никита Андросов «блог – не что иное, как агрегат мыслей и чувств конкретного человека (или группы людей, – тогда это сообщество)». [1]

Блог – это личное пространство его автора, коммуникативная инициатива которого принадлежит исключительно самому создателю, а коммуникация в целом личностно-ориентирована на автора, а не на одного адресата. Основная задача любого блога – передача информации от автора к читателю. Число читателей блога не ограничено, поэтому направленность высказываний в блогах имеет не персонифицированный характер, а адресная сила сообщений выражена слабо. Однако, при правильном использовании блога, он может стать эффективным PR-инструментом в политической сфере.

Во всех развитых странах блоги используются как способ межличностной коммуникации. Именно поэтому среди политиков они используются для отслеживания настроения граждан и в качестве создания, сохранения и укрепления имиджа и репутации.

Блоги позволяют их авторам писать обо всем и ни о чем, предоставляя аудитории возможность взглянуть на политика как на человека, а не как на чиновника, госслужащего или депутата, отдаленного от электората.

Однако существует обратная сторона ведения блога: в блогосфере никогда не будет единого мнения, потому что это неформальный вид общения.

Блог может стать эффективным инструментом PR для политика, поэтому необходимо вести его регулярно и ответственно подходить к выбору тематики блога и проведению исследований и отбора материала.

В современном российском медиапространстве существует не только правовая политика, но и политическая оппозиция, которая, на самом деле, находится на периферии. Оппозиции доступно ограниченное число коммуникационных ресурсов, поэтому на протяжении долгого времени основным ее средством самовыражения и привлечения на свою сторону электората были уличные акции, например, «Марши несогласных», «День гнева», «Стратегия-31». Появление блогосферы внесло значительный вклад в общение оппозиции и потенциальных избирателей.

Оппозиционные активисты, такие как Алексей Навальный, Гарри Каспаров, Эдуард Лимонов, Михаил Касьянов, Михаил Ходорковский, Дмитрий Быков, чаще всего обращаются к помощи блогов для того, чтобы привлечь внимание общественности к проблемам в стране и таким образом повлиять на правящую власть и ее структуры. К числу примеров влияния оппозиции на власть можно отнести «Дело Чайки»: после выхода фильма Алексея Навального о Генеральном прокуроре РФ Юрии Чайке было инициировано расследование Следственным комитетом РФ.

Среди блоггеров-оппозиционеров есть люди, которые пользуются достаточно большим авторитетом среди населения, например, Алексей Навальный или Лев Шлосберг (на региональном уровне – авт.). Они являются лидерами общественного мнения. Заметим, что под лидером мнений в теории коммуникации подразумевают обычно человека, который выступает как посредник между средствами коммуникации и собственной группой, осуществляющий выбор и интерпретацию передаваемой информации [2].

Как мы уже и говорили выше, регулярность ведения блога и ответственный подход к нему является необходимым условием создания положительного образа политика.

Отметим, что в Интернете встречаются «оставленные» вэб-дневники. Например, когда политик «забрасывает» ведение блога, не добавляет новые тексты, игнорирует комментарии месяцами, а то и годами. Это может не только свести на нет усилия по созданию имиджа политика, но и ввести в заблуждение его электорат, что создает лишние сложности при поиске источников актуальной информации о политике. Подобная ситуация с «оставленными» блогами неприятна и неудачна, особенно, если предпринималось политиком и его PR-командой несколько попыток создания блогов, который были заброшены или не удалены и заблокированы.

Яркими примерами «оставленных» блогов оппозиционных активистов являются вэб-дневники Михаила Касьянова и Гарри Каспарова. Так, последняя публикация на странице Михаила Касьянова была сделана 18 декабря 2015 года, с этого дня никаких обновлений не происходило [3]. У Гарри Каспарова последняя публикация была сделана 10 декабря 2013 года [4].

Таким образом, можно сделать вывод о том, что платформа «Live Journal» этим политикам стала неинтересна, так как оказалась малоэффективной для работы с электоратом, и они предпочли социальную сеть «Facebook», где ежедневно публикуют всевозможные посты.  

О популярности того или иного блога можно сделать вывод исходя из значительного количества комментариев и репостов пользователей.

Самым популярным оппозиционным блогом в России является блог Алексея Навального, который на своем ресурсе размещает актуальную информацию о происходящем в нашей стране, отличную от информации, которую транслируют традиционные средства массовой информации [5]. На его сайте можно свободно оставить комментарий к любой из тем, осуществить подписку через электронную почту, чтобы получать короткий обзор лучших постов недели, поучаствовать во всевозможных проектах А. Навального, таких как «Роспил», «РосЯма», «РосВыборы», «РосЖКХ», «Фонд борьбы с коррупцией», а также оказать финансовую помощь одному или нескольким из представленных проектов через любые платежные системы.

В рамках нашего исследования мы провели миниопрос «Отношение к политическим блогам как к инструменту коммуникации». Данный опрос был направлен на то, чтобы выявить какую роль оказывают оппозиционные блоги на сознание потенциального избирателя на территории Псковского региона. В опросе приняли участие 130 человек, в возрасте от 18 до 35 лет.

В рамках нашего исследования мы задали респондентам 6 вопросов:

1. Знаете ли Вы что такое блог?
2. Читаете ли Вы какие-нибудь политические блоги?
3. С какой целью Вы их читаете?
4. Влияет ли информация, прочитанная в  блогах на Ваше мнение?
5. Какой информации Вы доверяете больше: из блогов или телевизионных выпусков новостей?
6. Не было ли у Вас желания завести свой политический блог?

Проанализировав ответы респондентов мы пришли к следующим выводам:

-  с понятием блог аудитория знакома очень хорошо: 96% опрашиваемых знают, что такое блог и блогосфера;

- большинство респондентов: 73% респондентов ответило, что не читает политические блоги;

- у 50% опрашиваемых не нашлось ответа на вопрос: «с какой целью вы читаете политические блоги?»;

- 76% респондентов ответили отрицательно на вопрос: «изменила ли информация, полученная из прочитанного блога Ваше мнение?»

- 69% респондентов больше доверяют информации, полученной из телевизионных выпусков новостей;

- желания завести свой блог возникло только у 12% респондентов, что указывает на аполитичность жителей Псковской области.

Анализируя итоги нашего небольшого социологического опроса, мы видим, что население Псковского региона достаточно аполитично. Данная тенденция характерна для многих регионов (особенно дотационных – авт.) нашей страны, где люди по-прежнему отдают предпочтение традиционным СМИ. В крупных городах и богатых субъектах РФ население больше интересуется политической ситуацией в стране и мире, ищет информацию, адекватную их интересам и предпочтениям, в том числе в оппозиционных блогах и вэб-дневниках.

В заключение можно сделать вывод, что на сегодняшний день Интернету удалось создать уникальную площадку для непосредственного общения политических игроков и их целевых групп, открыть достаточно широкий доступ к деятельности тех, за кого, по сути, мы идем голосовать. Другими словами, блог уже давно перестал быть просто вэб-дневником и за прошедшее время значительно расширил сферы своего влияния. Именно поэтому блоги играют одну из важных ролей в виртуальном политическом коммуникационном пространстве.

Это действительно во многом «декоративный» язык, в котором философская рефлексия не выражает себя напрямую, но существует в его образно-семантических недрах как имплицитно заданная парадигма миросозерцания. При этом, с одной стороны, нарративный строй всех трех названных повестей строится на откровенных, текстово-проявленных отсылках к мифу и фольклору, что, казалось бы, упрощает задачи восприятия и интерпретации произведений. Однако, с другой стороны, именно эта очевидность аллюзий, реминисценций, прямых и косвенных цитаций, внешне-открыто заявленная интертекстовость ряда повествовательных структур нередко редуцирует возможности проникновения в более глубокие смыслопорождающие планы текста, имманентные архетипическим уровням мышления писателя. Поэтому одной из основных задач современного куприноведения остается, как и ранее, экспликация этих уровней – транскрипция внутренних мифологических и символических кодов художественных миров произведений писателя. Понятие мифа не случайно здесь сопряжено с понятием символа: исследование сюжетных и жанровых структур повестей невозможно без декодировки символических и метафорических функций элементов их образной системы, и именно подобный подход позволяет также наиболее адекватно реконструировать мифопоэтические модели, воссозданные в эротологической трилогии писателя.

Современное состояние исследований в обозначенной области, с одной стороны, подтверждает сказанное, с другой – мы сталкиваемся здесь с несколько неожиданной ситуацией. Мифопоэтические аспекты творчества А.И. Куприна, казалось бы, должны быть обстоятельно изучены в силу той своей очевидности, откровенной заданности авторских ориентаций на мифологизацию читательского восприятия, о которой мы только что говорили. Однако в действительности это далеко не так; конструктивно значимые элементы языка архетипов, выполняющие смыслопорождающие функции в художественной системе произведений писателя, часто остаются вне поля зрения куприноведов.

Существующий ряд работ, посвященных данной проблематике, немногочислен, хотя и имеет разноаспектную направленность. Так, в  диссертационном исследовании С.П. Строкиной [7], а также в пособии по спецкурсу Т.А. Пахаревой, С.П. Строкиной «Миф о юге в прозе А.И. Куприна» [6] рассматривается мифопоэтическая организация пространства в художественном мире Куприна, при этом взгляд автора сосредоточен в основном на одном аспекте проблемы – мифологеме юга в произведениях писателя. Привлекает внимание литературоведов и эротологический миф в творчестве Куприна, в том числе в повестях «Гранатовый браслет», «Суламифь», «Олеся», см.: [8], [9]. Однако в целом принципы мифологизации повествования в произведениях писателя составляют актуальное поле проблем, еще требующих системно-концептуального изучения.

Три хрестоматийные повести А.И. Куприна мы не случайно объединили под условным наименованием «эротологической трилогии». В данных произведениях проявлены образно-смысловые парадигмы эротологического мифа – доминантного в системе мифологем, инкарнированных в художественных мирах повестей. При этом эротологический миф существует здесь в диалогических взаимоотражениях с другими базовыми для европейской культуры мифологическими топосами, в первую очередь с мифом солярно-хтоническим и софийным (в том числе, как его инвариант, каббалистическим мифом).

Поэтика повестей Куприна выстраивается на основе системы бинарных оппозиций, характерных для названных топосов и определяющих миромоделирующие и сюжетно-смысловые координаты произведений. Ключевыми в этом ряду можно считать оппозиции Хаос – Космос, Эрос – Логос, Эрос – Танатос, Аполлон – Дионис, а также их экзистенциальные и социокультурные производные: жизнь – смерть, любовь – смерть, ум – сердце, природа – цивилизация, природа – культура, цивилизация – культура и т.д. Одной из перспективных литературоведческих задач является объяснение «образотворческих и смыслопорождающих»[1] функций этих оппозиций, и развернутая их интерпретация требует обширных исследований, поскольку некоторые мифологемы, как, например, Аполлон – Дионис, практически не рассматривались в куприноведении.

Следует отметить особую интегрирующую роль софийного мифа в художественно-смысловой парадигме, создаваемой указанными выше инвариантными оппозициями. И это не случайно: софийный архетип по своей изначальной субстанциальной природе обладает духовной и бытийной полнотой и целостностью, что открывает возможность преодоления = «снятия» (в гегелевском понимании этого термина) существующих онтологических и экзистенциальных дихотомий.

Исследование образно-смысловых координат эротологического и софиологического мифов в художественном мире повести «Гранатовый браслет» остается в этом плане перспективным аспектом анализа произведения. Здесь выявляются символические коды, благодаря которым архетипические модели, связанные с данными мифологическими топосами, актуализируются в образах двух главных героинь произведения – сестер Веры и Анны. В поэтике повести эти коды реализуются через систему художественно значимых оппозиций, диалогические взаимоотражения которых обнаруживают смысловую недостаточность и бесплодность характерной для современной цивилизации односторонней апологии рационально-логического начала.

Синкретизм софийного мифа и его интегрирующая функция выражены в повести через «преодоление» принципа дуальности в дихотомии Эрос – Логос. Софийный архетип в образах сестер воплощен не по принципу антитезы или взаимодополнения, а в форме диалогически организованных образно-смысловых инвариантов: в Анне софийная модель женской личности актуализирована изначально, хотя и редуцированно, Вере суждено пройти драматичный путь посвящения Эросом для того, чтобы реализовать свой потенциальный идеальный первообраз.

Не менее значимыми представляются исследования образно-смысловых инвариантов мифопоэтической парадигмы повести «Олеся», в том числе и в контекстах софиологического мифа. Исследование софийного архетипа и связанных с ним мотивов в структуре образа главной героини повести обнаруживает мифопоэтические коды, благодаря которым символика и семантика софийного мифа в его традиционно-христианском и гностическом вариантах инкарнируются в сюжетно-смысловой системе произведения.

Анализ мифологических форм миромоделирования, архетипических пространственно-временных структур в поэтике произведения также открывает новые возможности интерпретации хрестоматийного текста. Рассматривая сюжетно-мотивные архетипы волшебной сказки в художественной системе «Олеси», объясняя их символические функции, мы можем реконструировать смысловую парадигму солярно-хтонического мифа, определяющего оригинальность авторского взгляда на устойчивые культурологические оппозиции «природа – цивилизация», «миф – реальность» и др. Данные оппозиции, организующие центральный сюжетный конфликт повести, художественно эксплицируются как отражение глубинной дисгармонии бытия, порождаемой самим человеком вследствие нарушения  фундаментального равновесия между началами Хаоса и Космоса в принципах собственного жизнеустройства.

Перспективным исследовательским вектором является также «декодирование» языка архетипов и символов в повести «Суламифь». В художественной структуре произведения обнаруживаются диалогические взаимоотражения нескольких архетипических сюжетов: библейского эротологического мифа «Песни песней», каббалистического мифа, египетского мифа об Изиде, сюжетных мотивов софийного мифа, античного эротологического мифа и античной трагедии.

Наиболее концептуально-значимым представляется анализ двух из перечисленных сюжетных линий, в ассоциативно-символических контекстах произведения являющихся доминантными: сюжет мифа об Изиде и Озирисе и каббалистического мифа о Шехине; последний при этом интерпретируется как инвариант софийного мифа. Обе сюжетные коллизии художественно актуализируются в истории любви Суламифи и царя Соломона, порождая в результате своеобразный универсальный неомиф, интегрирующий в парадигме первообразов Шехины // Софии инвариантные архетипические модели, которые выше были перечислены и которые можно назвать базовыми для истоков европейской культуры.

Малоизученный аспект поэтики купринской трилогии – функции художественной рефлексии в процессах образотворчества и смыслопорождения.  Под художественной рефлексией  мы понимаем здесь не просто факты и ситуации рефлексивного мышления, отраженные на уровне содержательных структур произведения (что стало, практически, устойчивым смыслообразующим началом в литературе модернизма и постмодернизма), но рефлексивные акты, закодированные в структуре художественной формы, в принципах поэтической организации текста, порождающих такие феномены, как «образ образа», «образ жанра», «образ стиля». Образная и жанровая рефлексия – это рефлексия, направленная на образ или жанр и выраженная не риторически, на уровне авторского сознания или сознания героев, а на уровне внутреннего сознания самого образа или жанра, через диалогизацию их внутренних структур; иначе говоря, это рефлексия по отношению к образу, выраженная на языке образов. Образ и жанр становятся здесь не объектами рефлексии автора, повествователя или героев, а субъектами рефлексии, вступая во взаимоотражения с другими образами и жанрами[2].

Одно из проявлений такого типа художественно-рефлексийного осознания мы видим в поэтике А.И. Куприна, и это не случайно, так как связано и с мифопоэтическими основами его творчества, и с логикой эволюции художественного сознания в европейской культуре в целом. Законы художественной рефлексии играют особую роль в процессах инкарнации мифологизированных форм изображения в произведениях литературы и искусства Нового времени, поскольку культурное сознание человечества на этой стадии существенно дистанцируется от мифа в его традиционном виде. Демифологизирующее отстранение, дистанцирование от мифа, и тем самым, не слепое его «клонирование», а осознанное воссоздание совершается благодаря механизмам художественной рефлексии.

В соответствии с этим одновременно с процессами мифотворчества, позволяющими реконструировать парадигмы эротологического мифа, в художественной системе рассматриваемых здесь текстов актуализированы и процессы демифологизации, иначе перед нами были бы не литературные повествования, а миф в его первичной форме. Исследование двояконаправленных процессов мифотворчества и демифологизации в поэтике А.И. Куприна, а также роли рефлексии в этих процессах, –  отдельная область изысканий, требующая специального изучения.

В рамках данной статьи мы, разумеется, не можем предложить полномасштабного решения всего круга вопросов, обозначенного в ней, нашей задачей было лишь наметить основные векторы и аспекты указанной проблематики. Часть рассмотренных здесь аспектов мифопоэтики Куприна  уже затрагивалась нами в ряде работ (см., например: [3], [4], [5]), значительная же часть  остается в перспективе дальнейших исследований.