Однако, старообрядчество не было чисто традиционным духовным явлением, стремящимся к осуществлению сохранённого образа «древлего благочестия». Староверы в первую очередь были традиционалистами – реактивным констрсекулярным движением [3]. Их идейная консолидация напрямую зависела от «мира сего» – государственной политики и изменений в социальной и экономической областях. Так, неоднородность в целом антистарообрядческой политики Петра I привела к образованию различных течений и движений в старообрядчестве, некоторые из которых оформились в согласы именно по принципу лояльности имперской власти – от умеренных (поморцы) до радикальных (филипповцы, федосеевцы) и маргинальных (бегуны). Тоже неоднородная, но более благожелательная и даже местами протекционная в отношении староверов политика Екатерины II привела к массовой старообрядческой реэмиграции в Россию, созданию целых старообрядческих регионов, крепкого хозяйства и сплочённых общин. Ещё более либеральная и экуменическая политика Павла I привела к первому в истории Раскола снижению конфронтации между старо- и новообрядчеством посредством учреждения единоверия – старообрядческого крыла в официальной Церкви.

Таким образом, до Николая II отношение к старообрядцам было колебательным, таким же – отношение староверов к государю: от подозрений и обвинений в антихристианстве – до позиции, выраженной в словах одного федосеевца, обращённых к Александру II: «В новизнах твоего царствования старина наша слышится» [4, с. 91]. Перелом наступил с воцарением Николая I, интуитивно рассматривавшего старообрядчество как контргосударственный проект, как представителей «другой России», которых было невозможно вписать в жёсткие рамки светской империи. Более того, староверы рассматривались как «расколоучители», заражавшие массы эсхатологическими миражами и скептицизмом в отношении духовной легитимности всего правления Романовых. Старообрядцы вновь, как и при Алексии Михайловиче, были объявлены государственными преступниками, сеющими смуту и раскол в русском обществе [5, с. 5]. Но далее в старообрядчестве произошли интересные метаморфозы, иллюстрировавшие принципиальное реакционерство староверов. Невиданные доселе гонения дали староверам стимул как никогда усилить свои административный и интеллектуальный полюсы, о чём будет сказано ниже.

1. Появление старообрядческой Церкви

Именно при Николае Первом его «враг № 1» усилился как никогда: произошло восстановление трёхчинной иерархии у староверов-поповцев в Австрии. Вот какова суть этой истории. До 1846 года в старообрядческом мире не было ни одного архиерея. Допустимо ли существование Церкви в таких условиях? На эту тему до сих пор не смолкает трёхмерная полемика поповцев: с новообрядцами и с беспоповцами. В поисках «истинного священства» поповцы в XVII, XVIII, XIX веках экспедировали православные земли востока. Подходящая кандидатура была найдена в 1846 году – бывший Босно-Сараевский митрополит Амвросий (Пóпович или Паппа-Георгиополи, 1791-1863), подчинявшийся Константинопольскому патриарху, почисленный на покой (однако, не запрещённый в служении) [6]. Для присоединения митрополита Амвросия был разработан специальный чиноприём, не имевший аналогов ни в древности, ни в обозримой истории. Сообщество староверов, компактно проживавших в Румынии (в составе Австрийской империи), в местечке Белая Криница, мгновенно превратилось в «Древлеправославную Церковь Христову» [7, с. 19], претендующую на полноту Православия. В плане преемственности староверы видели и видят Амвросия духовным наследником последнего старообрядческого епископа Павла Коломенского, подвергнутого расправе патриархом Никоном [8, с. 49]. К этому сообществу примкнуло большое число староверов Российской империи, хотя практика чиноприёма и каноническое благополучие самого митрополита Амвросия вызвали большие споры в старообрядчестве. Но в целом, староверы-поповцы, воспринявшие митрополита Амвросия, превратились из «сообщества» в церковную структуру.

Так, вместо врага идейного император получил врага организованного, которого не смог сломить внутренними репрессиями и дипломатическим давлением на Австрию. Меры, предпринятые Николаем против староверов, поражают своей жестокостью и кощунством [9, с. 166-182]. Они до сих пор дают староверам всех согласий ненавидеть не только этот эпизод в русской истории, но сам принцип монархии. Жестокость гонений, изуверские методы «возвращения в лоно Церкви» (кощунственные даже для самих «никониан») были и остаются для старообрядцев важными свидетельствами неистинности «бесчинной новой веры» [10, с. 192] [11, с. 4] [12, с. 137], неспособности её воздействовать на души и умы словом и примером. Ещё Аввакум писал: «Волею зовет Христос, а не приказал непокоряющихся огнем жечь и на виселицах вешать» [13, с. 231].

С 1846 году вышел ряд законов, по которым староверам было запрещено вступать в купеческие гильдии, приобретать землю и недвижимость. Был объявлен незаконным брак староверов, посему дети староверов лишались наследства и фамилии [14] [15, с. 211-256]. Уже заключённые браки староверов расторгались [16, с. 205] [17, с. 399] [18] (хотя признавались браки всех прочих российских конфессий, в.т.ч. и с православными [19, с. 11]); браки старовером с «православными» воспрещались [20, с. 78]. Были «запечатаны алтари» (запрещено поведение священнических Богослужений) во всех старообрядческих храмах России [21, с. 13], закрыты моленные на Преображенском кладбище в Москве и Гребенщиковскую общину в Риге. Были разгромлены все общежительства и монастыри Иргиза, Выга, Ветки; активизировалось уголовное преследование «беглых попов» и «расколоучителей».

Антистарообрядческая политика Николая I была разносторонней [22]. Помимо уголовных преследований, император силами Синода интенсифицировал антистарообрядческое миссионерство. Специально подготовленные миссионеры приезжали в древлеправославные селения и проводили диспуты. Результаты этих диспутов были диалектическими. С одной стороны, многие староверы вследствие «миссионерской работы» присоединялись к Церкви. С другой, староверы, навыкшие к идентичности «от противного», существенно повысили своё образование, богословский и риторический потенциал. Стенограммы миссионерских диспутов до сих пор являются для староверов и учебниками по апологетике и логике, и образцами для написания апологетических сочинений [23], и свидетельством недобросовестности миссионеров, зачастую использующих полицейские ресурсы для большей убедительности своих аргументов. «Поехать на диспут» для староверов того времени было рискованным действом, зачастую оканчивавшимся в тюрьме Суздальской крепости.

2. Расцвет старообрядческой интеллектуальности

Вторым проявлением реактивного старообрядческого контресекуляризма [24, с. 479-492] стало движение «начётчиков», дотошно изучающих как основы собственного вероучения, так и вероучение господствующей Церкви с конкретной целью победы в полемике. Начётничество – самообразование, выстраиваемое по собственной, неакадемической, индивидуальной системе с целью апологетики своего вероучения [25, с. 86]. В силу отсутствия старообрядческих учебных заведений, самообразованию не только отводилась первенствующая роль – более того, самообразование стало считаться нормой в староверческой среде [26] [27]. Иван Аксаков отмечал: «Всякий начитанный раскольник загоняет в споре любого сельского священника» [28, с. 640]. Костомаров даже называл «раскол» «образовательным элементом для протолюдина» [29, с. 498]. Ещё ярче свидетельство провинциального расколоведа А. Чистякова:

«Когда является необходимость вступить в прения о вере, православный имеет мало шансов одержать победу. В среде православных, в особенности из сельских жителей, немало можно найти таких, которые смешивают Бога и его угодников, икону отождествляют с изображением на ней; большинство не читает и не знает Священного Писания, положительно не знакомо с писаниями отеческими и вообще стоит на довольно низкой ступени религиозного образования… Раскольник, напротив, всегда хороший начетчик: он всегда грамотный, Библия – его настольная книга; он хорошо знаком с церковными богослужебными книгами и писаниями Св. Отцев, по крайней мере той частью из них, которая издана до патриарха Никона. Со стороны религиозного образования раскольник всегда стоит выше православного» [30, с. 675].

Начётчиками были все известные старообрядческие полемисты, начиная с братьев Денисовых. Но наиболее авторитетные во всём старообрядческом мире начётчики появились под воздействием миссионерской политики Николая I и как память о ней. Это поморец Лев Феоктистович Пичугин (1859-1912), белокриничане: еп. Арсений (Швецов) (1840-1908), еп. Михаил (Семёнов) (1874-1916), митр. Иннокентий (Усов) (1870-1942), Фёдор Евфимьевич Мельников (1874-1960) и др.

Модернизм начётничества, сознаваемый самими старообрядческими мыслителями [31, с. 120], заключался в усиленном внимании к идейному и духовному основанию российской светскости (Владимир Рябушинский именовал начётчиков интеллигентами староверия, «мужичьей аристократией» [32, с. 300]). Расцвет начётничества привёл к тому, что староверие под давлением репрессивной политики вышло за рамки национально-исторического явления и стало носить модернистский миссионерский характер. Начётчики стали «раскольничьми миссионерами» [33, с. 127]: закалка в диспутах позволила старообрядцам хорошо узнать не только особенности «никонианского» вероучения, но и практические приёмы проповеди в современных условиях. К старообрядчеству, несмотря на гонения («ореол мученичества») стали присоединяться иноверцы. Более того, некоторые их них стали известными старообрядческими апологетами. В числе ярких примеров можно привести архимандрита Греко-Российской Церкви, профессора Санкт-Петербургской академии Михаила (Семёнова) и ортодоксального иудея Владимира Михайловича Карлóвича († 1912). Произведения этих апологетов до сих пор тщательно изучаются старообрядцами как примеры «говорения на языках» – старообрядческой проповеди в нестарообрядческой (и даже нерусской) ментальности [34] [35].

3. Старообрядчество и революция

Вторым после старообрядчества врагом для николаевской идеологии было революционно-демократическое движение. Неизбежным стало и последующее сближение двух идеологий, построенных на принципе отрицания существующего порядка, – старообрядчества и революционного демократизма. Внимание к революционным движениям социалистического формата были свойственны некоторым староверам-интеллектуалам [36, с. 49], однако никогда не приводили к широкому участию староверов в революционной деятельности. Пользуясь ненавистью к государству и его институтам и основаниям (напр., крепостничеству [37, с. 34]), цепляясь за популярные в старообрядческой среде штампы «соборности» (как противопоставления государственности [38, с. 6] [39, с. 215]), антиирархического «равенства», антибюрократического «братства» [40], некоторые профессиональные революционеры (напр., Герцен и Огарёв, Кельсиев, Пругавин, Бонч-Бруевич) вели целенаправленную революционную пропаганду в старообрядческой среде [41] [42] [43, с. 280].

«У нас ножики литые,
Гири кованые,
Мы ребята холостые,
Практикованные…
Пусть нас жарят и калят,
Размазуриков-ребят –
Мы начальству не уважим,
Лучше сядем в каземат…
Ах ты, книжка-складенец,
В каторгу дорожка,
Пострадает молодец
За тебя немножко…» [44, с. 344].

О прямом участии староверов в революционном движении, насаждаемом из-за рубежа, есть самые разные сведения. Одни указывают знаменитого инока Павла Белокриницкого (Великодворского, 1808-1854) едва ли не инициатором «старообрядного» направления в революционной пропаганде [45, с. 10], другие приводят его слова о том, что от слова «конституция» следует бежать, как от «некоего кровожадного губителя, являющегося под видом благотворителя» [46, с. 92], и приводят хитроумное кодирование слова «вольнодум» числом 666 [47, с. 151]. Знаменитый староверческий писатель Ксенос однозначно осуждал революционное движение как богоборческое и утверждал полное отсутствие расположения к нему в древлеправославной среде [48].

Спектр мнений исследователей примерно отражает спектр мнений староверов того времени о революционном движении, очерчивает отсутствие ярко выраженного «правого» или «левого» политического общестарообрядческого вектора. Одна из причин этой идейной неоформленности – «неотмирность» староверов, их стремление жить в другой, «параллельной» России, слабо сочетающейся с современной им Империей. Ощутимым было и влияние зарубежных староверов, лишённых правительственного давления и достаточно усвоивших современную им мирскую риторику «свободы», «равенства» и «братства». С их подачи (например, известного австрийского публициста и издателя беспоповца К.Е. Голубова-Чайкова [49] [50, с. 104]) проводилось приобщение российских староверов к западническим цивилизационным штампам, хотя и древлеправославного извода.

Старообрядческое общество было настолько расколото революционной пропагандой, что известному староверческому епископу Пафнутию (Овчинникову, 1827-1907) [51] [52] пришлось в посетить Герцена и Огарёва в Лондоне, чтобы, по возвращении, призвать всех древлеправославных христиан не поддаваться пропаганде безбожников [53, с. 502-507] [54] [55, с. 16]. Белокриницкий митрополит Кирил (Тимофеев, † 1873) анафематствовал революционеров и призвал свою паству:

«К сим же завещеваю вам, возлюбленные, всякое благоразумие и благопокорение покажите пред царем вашим, в чем не повреждается вера и благочестие, и от всех враг его и изменников удаляйтесь и бегайте… наипаче от злокозненных безбожников, гнездящихся в Лондоне и оттуда своими писаниями возмущающих европейские державы» [56].

Активность политических экстремистов в отношении староверов ещё более ожесточила основных антистарообрядческих деятелей, определявших политику и Церкви, и государства в отношении староверов. И К.П. Победоносцев, и Н.И. Субботин проводили чёткие параллели между смутьянством религиозным (староверие) и смутьянством политическим (революционный демократизм) [57, с. 11]. Тройственность течений в староверии, выделенных и охарактеризованных Мельгуновым как революционное, умеренно-прогрессивное и консервативное [58, с. 4], не позволила выработать общей программы отношения к нигилистическим и либеральным веяниям современности, которая могла бы помочь староверам распознать опасность грядущего большевизма.

Старообрядческий реактивный контрсекуляризм всегда оставлял сцепку с «грехопадшей» Империей и «еретической» официальной Церковью, притом они всегда рассматривались в связке. Привычка реагировать на «полицейское православие» не выработала у староверов умения ориентироваться в чисто светском пространстве, и приход к власти большевиков не встретил должного ментального иммунитета, который мог бы им помешать уничтожить бытийственные основания старообрядческой идентичности. Однако, до этого оставался ещё очень яркий период «золотого века старообрядчества» (1905-1917), во время которого староверие, сжатое, подобно пружине, целенаправленной политикой Николая I, дало резкие и мощные всходы в культуре и экономике. И влияние это было столь мощным, что во многом определяло даже государственную политику, совсем недавно изживавшую древлеправославие как чуждый элемент в государственном теле.

Эти исторические примеры являются показателями не только старообрядческой идентичности, но и самого онтологического традиционализма (черпающего истоки в традиционных духовных практиках) достигающего своей максимизации в периоды наиболее сильного угнетения традиционной идентичности и отрыва нации от её бытийственных корней. И такое представление вселяет определённый оптимизм в осмысление будущего российской идентичности в эпоху глобализации и виртуализации.

Нами исследуется говор представительницы данной местности, проживающей в с. Урлук и родившейся здесь в 1927 г., Татьяны Алексеевны Фёдоровой. Записи сделаны в 2002 и 2003 гг. Т.Б. Юмсуновой и Л.Л. Касаткиной, в 2004 г. Т.Б. Юмсуновой и Л.Б. Махеевой.

В области консонантизма в исследуемом нами говоре наблюдаются следующие особенности.

1. Звонкие заднеязычные фонемы в говорах старообрядцев Забайкалья в основном реализуются звуками [г], [г’]. Но в некоторых позициях встречается реализация этих фонем – [ɣ], имеющая распространение в южнорусских говорах. Этот звук встречается преимущественно в интервокальном положении: кəɣо́, оɣо́, внутри слова перед сонорными: уɣна́ли, а также в конце слова: де́ниɣ. Однако такое употребление в исследуемых нами текстах встречается нечасто. На конце слова в соответствии со звонкой заднеязычной фонемой наряду с [к] произносится [х]: чятве́рьх, зажо́к.

2. На месте к перед [т] обычно произносится [х]: хто, нихто, ло́хти. Встречается такое произношение также перед сонорными согласными: [х]ре́с-на́[х]рес, [х]ре́зьбины. Такое явление встречается в большом числе примеров в Северо-Западной диалектной зоне в группе говоров на стыке Новгородской и Вологодской областей между городами Боровичи, Чагода и Устюжна [1, 218-219].

Широко распространено произношение [т’] на месте [к’]:

- в конце основы: рибяти́шти, ма́линьтиё, бати́нтё, кале́нти, Да́льнəм Васто́ти, аре́шти, ба́буштё;

- в начале слова: те́пку.

«Переходное смягчение заднеязычных довольно широко распространено в русских народных говорах, включая некоторые южнорусские. Наиболее компактный ареал оно имеет в среднерусских говорах, расположенных к северу и северо-востоку от Москвы» [2, 57]. В 1920-е гг. данное явление в говорах семейских отмечалось А.М. Селищевым, который считал, что оно находится в стадии зарождения или на промежуточном этапе развития [3, 52-53]. Однако Т.Б. Юмсунова, Л.Л. Касаткин и Р.Ф. Касаткина во время диалектологических экспедиций отмечали его у «липован» Румынии и Украины – тех старообрядцев, чьи предки переселились в устье Дуная, в том числе из Стародубья. Такая же черта характеризует «поляков» – другую группу старообрядцев, насильственно переселённых в середине XVIII в. в одно время с семейскими из Ветки на Алтай [4].

3. В речи носителей старшего поколения отмечается произношение [с’] на месте исконного [х’] в формах 1-го склонения И.п. мн. ч.: стару́с(и), а также в Р.п. ед. ч.: чярёмуси.

Происхождение такого [с’] объяснялось тем, что формы существительных П.п. ед.ч. и И.п. мн.ч. «представляют собой сохранение древнерусского произношения свистящего, возникшего по второй палатализации перед ѣ и и дифтонгического происхождения. Об этом могут свидетельствовать примеры <…> с [с’] на месте х’ и [з’] на месте г’в форме вин. пад. мн.ч. по аналогии с формой им. пад. Подобные формы отмечены и в белорусских говорах [см.: Карский 1955: 367; 1956: 162, 166; ДАБМ, карты 65, 66, 74, 75; Нарысы 1964: 160, 162]. <…> Можно предположить, что семейские сохраняют эту черту с того времени, когда их предки проживали в районе Ветки. <…> В других формах существительных 1-го склонения <…> звук [с’] <…> – результат аналогического выравнивания основы» [5, 287].

Однако встречаются примеры с произношением звука [с’] на месте х’ также в формах прилагательных: молоду́сина ба́бушка. По мнению Т.Б. Юмсуновой, это свидетельствует о фонетической замене мягких заднеязычных щелевых согласных на переднеязычные. Если в других русских говорах такая черта отмечалась только у взрывных заднеязычных согласных, то в говорах семейских она распространяется и на заднеязычные щелевые.

Данное явление возникло в связи с произношением палатальных [т”], [д”], [с”], [з”] и [к”], [г”], [ɣ ”],[х”], что было распространено в древнерусском языке и встречается в современных русских говорах [6, 41, 140]. «При ослаблении напряжённости артикуляции палатальные переднеязычные и заднеязычные, образующиеся в близкой артикуляционной зоне – средней части нёба, могли смешиваться» [2, 60].

4. Встречаются случаи прогрессивного смягчения к после парных мягких согласных и <j>: Та́[н’к’]я, нибальшэ́[н’к’]я, а также в формах Т.п. ед.ч. 1-го склонения существительных, где гласный окончания после [к’] изменился в [и]: сьте́н[к’]ий, падру́ш[к’]ий.

Это явление в исследуемых говорах встречается нечасто, в настоящее время утрачивается. Прогрессивное смягчение к после мягких согласных характерно для многих говоров Юго-Западной диалектной зоны. В крайних западных говорах Южного наречия такая черта в настоящее время не встречается. Но Е.А. Галинская нашла «семь примеров написания имён с кя: Манкя (3 р.), Водкя, Понкя, Тренкя, Fедкя в смоленском памятнике XVII в., отражающем говор к западу от границы распространения данного явления в настоящее время». Учёный считает, что «в этом регионе могло произойти сужение ареала прогрессивного ассимилятивного смягчения задненёбных в направлении с запада на восток» и в XVII в. данное явление «было до некоторой степени распространено ещё западнее – в говорах, составляющих сейчас Смоленскую группу – и явилось чертой, подвергшейся со временем нивелировке» [7, 185-186].

5. В соответствии с фонемой <в> в литературном языке в говорах семейских могут произноситься звуки [w], [ў], [у], [в], [ф].

Губно-губной [w] встречается:

а) в начале слова перед сонорным: wроди;

б) в начале слова перед глухими и звонкими шумными согласными: wсё, wзё, wпярёт, wзат;

в) на конце слова: гадо́w, ме́сяцэw, рука́w;

г) в интервокальной позиции перед ударным гласным: яwó.

Возможно употребление и [в] губно-зубного образования перед сонорными и звонкими шумными согласными и [ф] перед глухими шумными: пра́вду, ди́внə, нафстре́чю, фсё, фсе, ф са́жы. В данной позиции употребляется также [w]: wро́де, w шу́бы.

В результате гиперкоррекции при отходе от нейтрадизации фонем <в> и <у> в настоящее время возникает произношение [w], [в] и на месте <у>: я скро́зь дə Масквы́ [в]ъе́ду.

Зафиксированы случаи употребления предлога в на месте у: два́ w нас пəхаро́нинə ма́линьтиё; ня [w] шу́бы-тə е́сь.

Произношение [ў] отмечается:

а) после конечного гласного предшествующего слова: схади́лə я ў калхо́с;

б) в середине слова перед глухими и звонкими шумными согласными: де́ўку, пра́ўду, аўто́бəс;

в) в конце слова: жəнихо́ў, дəкуме́нтəў.

В позиции в середине слова перед согласными и на конце слова напряжённость артикулирующих органов уменьшается, результатом чего становится увеличение щели между губами и возникновение звука [ў]. Но в этих позициях возможен звук [w], если сохраняется достаточная напряжённость артикулирующих органов: пра́wду, пада́wшы.

В конце слова помимо губно-губного [w] отмечается употребление [ф]: ме́сяцеф, гадо́ф; [в]: працэ́нтəв.

Исконно на месте <в> произносится губно-губной сонорный звук [w]. В праславянском языке система согласных включала фонему <w>. В древнерусском языке до падения редуцированных [w] изменилось в [в] в ростово-суздальском диалекте, позже в части других диалектов.

«В начале слова перед согласным сонорный [w] был более напряжённым, чем следующий согласный, и более долгим, что типично в системе противопоставления согласных по напряжённости/ненапряжённости. Когда эта система заменялась системой противопоставления согласных по глухости/звонкости с иным соотношением согласных в сочетании (первый согласный в этой системе менее длительный, менее напряжённый, чем второй) [см.: Касаткин 1999: 234-237], то более долгий, более напряжённый первый согласный начал восприниматься как слоговой». [2, 68]. Так как слоговые согласные нетипичны для русского языка, часто [w] в начале слова перед согласным изменялся в [ў], [у]: ўпярёт; также на месте предлога в: ў калхо́с, ў го́сьти, у каки́м гаду́.

Изменение в консонантной системе противопоставления по напряжённости/ненапряжённости на противопоставление по глухости/звонкости способствовало замене сонорного [w] и чередования [w] // [ў] шумным согласным [в], который, в свою очередь, чередовался перед другим глухим согласным и в конце слова с [ф]. «Эта же замена в говорах семейских происходила и под влиянием литературного языка» [2, 69].

Впервые условия употребления [w], [ў] и [у] в говорах семейских выявил А.М. Селищев [3, 50-51]. Но современные исследователи увидели изменения в образовании и употреблении губных спирантов. О.М. Козина выявила определённые различия внутри говоров старообрядцев Забайкалья. Например, говоры старообрядцев сёл Шаралдай, Новый Заган, Никольск Мухоршибирского района сближаются по данной фонетической черте с говорами Юго-Западной диалектной зоны, а говоры семейских с. Новодесятниково Кяхтинского района близки литературному языку [8, 35-41].

6. Речи старшего поколения семейских свойственен протетический [в] перед начальными гласными [о], [у]: во́сини, ву́трəму, ву́лису.

Употребление протетического [в] в исследуемых говорах – «фонетическое явление, реализующееся в широком круге слов, и всё же это нельзя назвать нормой обследуемых говоров, особенно учитывая смену поколений. Напротив, в последнее время наблюдается усиление тенденции к лексикализации подобных явлений, что в первую очередь касается диалектных слов. В русских говорах зона протеза <в> перед <о> и <у> сосредоточена на юго-западе территории ДАРЯ, в ареале, примыкающем к территориям украинского и белорусского языков» [2, 70].

7. В соответствии с фонемой <в’> литературного языка в исследуемых говорах встречаются звуки [w’], [в’].

Перед гласным выступают губно-губной [w’] и губно-зубной [в’].

1) В интервокальной позиции:

а) между безударными гласными: шывяли́, привиза́лəсь, приwезли́.

2) В середине слова после согласных перед гласными: мядве́ть, абвила́сь, абwила́сь, абwя́зəный.

3) В начале слова перед гласными: вила́м, визьде́, ве́нити, wядре́.

4) В конце слова: каро́wь.

8. Зафиксировано произношение звука [хв’] на месте <ф> (наряду с произношением, характерным для литературного языка): канхве́т, Хwе́дькə, Хве́диньки. Один раз встречается и наиболее древняя замена звука [ф] звуком [п]: псё. Такая замена имеет глубокие корни, связанные с тем, что в древности русский язык не знал фонемы <ф>, <ф’>. Именно поэтому «до сих пор в ряде русских говоров фонемы <ф>, <ф’> заменяются разными звуками» [9, 58]. Полностью отсутствуют они «в юго-западной диалектной зоне и части рязанских говоров. Случаи же указанных замен этих фонем встречаются в большей части южнорусских говоров и во многих среднерусских и севернорусских» [Там же: 59].

9. В исследуемых текстах согласные [ч’] и [ц] в основном различаются, что является характерной чертой большинства говоров южного наречия и литературного языка [10, 82]. Но всё-таки встречаются отдельные случаи употребления на месте ч свистящих звуков [ц], [ц’]: па[ц]тро́или, гари́[ц’], [ц’]ё, на[ц’]я́льнику, но[ц’].

Такое произношение обычно связывают или с исконным цоканьем [Орлова 1959: 51-53, 59, 73-76, 83-90, 95-97], или с общим неразличением ряда шипящих и свистящих согласных [11, 358-361]. О.М. Козина считает его реликтом материнских основ [12, 115]. А.М. Селищев писал о том, что у семейских такое явление «развилось <…> в Забайкалье под влиянием сибирских старожильческих говоров» [3, 55].

По мнению Т.Б. Юмсуновой, данное явление «относится не к фонемным различиям, а к реализациям фонем, к различиям в интегральных (не дифференциальных) признаках звуков, воплощающих фонемы, занимающие одно и то же место в системе фонем: <ц> – <ц’> и <ц> – <ч’> противопоставлены по твёрдости/мягкости, а свистящесть [ц’] и шипячесть [ч’], как и разница в их месте образования, – интегральные признаки» [2, 76]. Говорящие с трудом замечают подобные различия, и потому они исчезают в последнюю очередь. Об этом писала и В.Г. Орлова: «Ввиду того, что рассматриваемые различия не затрагивают дифференциальных признаков фонем и тем самым не связаны со смыслоразличением, они гораздо слабее сознаются говорящими и слушающими или вообще не привлекают к себе их внимания. Этим, видимо, и определяется их особая устойчивость при переходе говора к системе литературного языка» [13, 202].

10. По мнению В.В. Колесова, «в говорах с твёрдым цоканьем утрата смычки в произношении аффрикаты приводит к возникновению соканья» [14, 52], которое широко распространено в Сибири и встречается в говорах семейских: пасо́л, сто́. В.В. Колесов также говорит о том, что раньше подобное произношение объясняли влиянием произносительных особенностей языков местных народов, «однако теперь ясно, что перед нами простое восстановление [ц] под влиянием русского литературного языка, попытка цокающих или чокающих говоров перейти к различению аффрикат по образцу литературного языка» [Там же: 52].

11. Обнаруживаются случаи употребления в говорах [шш], [ш] на месте [ш’] литературного языка: прашшу́, пəташы́лə, ташы́ть, пушай. Это «общерусская тенденция к утрате сложных фонем», которая «постепенно распространяется на все говоры» и реализуется в сочетании [шш], однако в говоре семейских «происходит сокращение до одного согласного» [ш] [14, 41].

12. Фонема <д’> после гласной перед [и] часто реализуется нулём звука: бу́(де)ш, бу́(д)ить, бу́(д)ид. Л.Л. Касаткин пишет о данном явлении: «Объясняется это тем, что ослабляется напряжение губ при произношении [w’] или языка при произношении [д’]. На месте основной преграды, необходимой для образования этих звуков, образуется широкий проход для воздушной струи. При этом сохраняется поднятость средней части спинки языка» [9, 70]. Это свойственно некоторым севернорусским говорам, а также разговорной форме литературного языка.

13. В форме 1 и 2 л. глаголов наблюдается утрата звука на месте <j> и стяжение в результате соседних звуков: падёш, падём. Такие явления Селищев считал «наносными севернорусскими чертами», так как «семейщине свойственны нестяжённые сочетания: краснаjа погода» [15, 26, 28]. Это подтверждает и небольшое количество подобных форм в говорах.

Таким образом, можно сделать вывод о соотношении фонетических особенностей исследуемого нами говора с той или иной диалектной зоной.

О связи с Юго-Западной диалектной зоной свидетельствуют следующие черты:

1) прогрессивное смягчение к после парных мягких согласных и <j>;

2) употребление протетического [в].

С Северо-западной диалектной зоной исследуемый нами говор сближает такая черта, как произношение [х] на месте к перед [т].

Произношение [с’] на месте исконного [х’] в формах 1-го склонения И.п. мн. ч., а также в Р.п. ед. ч. свидетельствует о сохранении древнерусского произношения свистящего. Подобные формы отмечаются и в белорусских говорах. Произношение звука [хв’] на месте <ф> встречается в большей части южнорусских говоров и во многих среднерусских и севернорусских. Наличие черт исконного цоканья (или  общего неразличения ряда шипящих и свистящих согласных) и возникновение на его основе соканья развилось под влиянием сибирских старожильческих говоров.  Реализация фонемы <д’> после гласной перед [и] нулём звука свойственно некоторым севернорусским говорам, а также разговорной форме литературного языка. Утрата звука в форме 1 и 2 л. глаголов на месте <j> и стяжение в результате соседних звуков – наносная севернорусская черта.

Таким образом,  несмотря на контактирование с окружающими сибирскими старожильческими говорами (средне- и севернорусскими) и говорами местных бурят, а также влияние литературного языка, традиционный слой сохраняет главные черты материнских говоров (Юго-Западной, Западной и Северо-Западной диалектных зон).