Мы не ставим здесь цели обстоятельного и развернутого теоретического описания феномена сознания – решение этой сложной и дискуссионной проблемы во всей ее масштабности не входит в наши задачи. Для нас сейчас важно очертить основные смысловые контуры содержания, которое мы подразумеваем, оперируя понятием «сознание», до сих пор лишенным завершенных и точных дефиниций. Говоря о сознании, мы имеем в виду это понятие в широком смысле слова, подразумевая, что оно относится не только к собственно ментальным  планам человеческой психики, но и ко всей области психического отражения, охватывая чувственно-эмоциональные, подсознательные, интуитивные и пр. формы сознавания реальности. Употребление терминов «развитие» и «эволюция» предполагает в нашем контексте их разграничение. С понятием   «эволюция»  связывается представление о непрерывном линейном совершенствовании,  последовательном улучшении качества чего-либо – в данном случае, сознания, начинающего свой путь в условной точке «А» и движущегося или к некоей точке «В», или к некоей абстрактной бесконечности (цели эти столь же условны – до тех пор, пока в реальном смысловом отношении ни с чем не идентифицированы). Термином «развитие» мы обозначили иной семантический комплекс, описывающий иную топологию движения. Значение этого слова в нашем контексте предполагает не просто линейное движение сознания как некоторой изначальной элементарной данности к обогащению своего содержания путем расширения контактов с внешним миром, а собственное качественное его самораскрытие – рас-кручивание, раз-ворачивание собственных внутренних потенций, разматывание клубка своих возможностей. Момент превращения свернутой  спирали в спираль развернутую может служить своеобразным паттерном этого процесса.

Сознание человека изначально есть совершенное, полноценное и самодостаточное, однако все это дано ему in potencia – настолько, насколько оно реализовало заложенную в нем способность к самоосознанию, то есть, к актуализации собственных возможностей – многоаспектных и онтологически укорененных. Таким образом, развитие и совершенствование сознания предполагает актуализацию заложенных в нем изначально «внутренних возможностей» (В. А. Зарецкий), инкарнацию ноуменально заданных человеку первосмыслов и первообразов в феноменально данном ему бытии. Более того, сознание по своей природе и есть чистая возможность, potencia как таковая, поэтому любой акт о-сознания есть актуализация возможного в действительном. Можно сказать, что для сознания, с точки зрения его внутренней природы, все возможное – действительно, все действительное – возможно.

Подобный подход мы встречаем и в работах выдающегося философа ХХ века М. К. Мамардашвили. Напомним одно из определений, данных исследователем: «сознание есть возможность большего сознания»[1] [Мамардашвили, 1992, с. 84]. Мы вынуждены не согласиться с другой его формулировкой (цитируемой здесь по статье Ю. А. Шрейдера): «сознание есть акт осознания» [Шрейдер, 1988, с. 50]. Определение было бы верным, если бы мы понимали сознание в  тех пределах, в которых ограничивает его содержание европейская философская традиция Нового времени, противопоставляющая человека как носителя сознания всему, что его лишено. Однако существуют и иные пути интерпретации  термина «сознание», значительно расширяющие его смысл и основывающиеся на дифференциации форм и способов сознавания реальности в  зависимости от степени «сознательности» субъекта: известно, что в структуре человеческой психики выделяются в качестве особых сфер бессознательное, подсознание, сознание, сверхсознание.  С этой точки зрения в рамках понятия «сознание» мы можем говорить о разных его градациях как о различных энерго-информационных модусах бытия, присущих разным субъектам сознания; в этом смысле можно говорить и о «сознании» объектов, называемых «неодушевленными» и традиционно считающихся лишенными субъектности: «сознание стола» или  минерала тоже есть некая элементарная форма  «сознавания» реальности. В человеческом существе эти ступени сложности сознавания действительности представлены одновременно; «акт осознания» в этой понятийно-смысловой парадигме будет пониматься как момент прорыва, перехода, скачка от одного уровня сознавания  к другому, более сложному – имеющему  большее поле возможностей. Само же сознание и есть поле возможностей энерго-информационного обмена субъекта сознания с миром, а главное – возможность расширения этих возможностей в актах осознания.

Итак, сознание есть возможность осознания. Способность к осознанию часто идентифицируется со способностью к рефлексии[2] (и наоборот); на самом деле, рефлексия – один из механизмов осознания, предполагающий не просто отражение реальности в сознании человека, но «отражение отражения», «понимание понимания», «сознание о сознании». Не только в речевом обиходе, но нередко и в  научном дискурсе «рефлексия» и «осознание» становятся понятиями взаимозаменяемыми, что вполне объяснимо: рефлексия как наиболее доступная и свойственная современному  типу ментальности форма осознания отождествляется с  самим актом осознания. Между тем, он может осуществляться и иными путями, например, через катарсис, эмпатию, инициацию, покаяние – как особые акты метанойи – «умоперемены», качественно трансформирующие природу и содержание сознания; он может быть осуществлен как «инсайт», как «озарение», «просветление», «откровение», не имеющие в качестве своей причины впереди себя никакой выраженной цепочки рефлексийных актов. По-видимому, в истории развития сознания рефлексия – один из наиболее поздних (не только в хронологическом, но в смысловом плане) механизмов этого развития. Об этом свидетельствует и тот факт, что более всего пронизано внутренней рефлексийностью (энергиями рефлексии) пространство самой молодой из современных культур – культуры европейской; не случайно поэтому так отличается аксиологическая школа европейского  сознания от ценностных доминант в культурах Китая, Японии, Индии и вообще более древних культур Востока в целом. Еще одним подтверждением того, что рефлексия как этап в становлении сознания (имеется в виду и индивидуального, и коллективного, онтогенез и филогенез) – явление сравнительно позднее, служит то, что осознание самого феномена рефлексии («рефлексия рефлексии») родилось в ноосфере (ментальном пространстве) европейской цивилизации тоже не так давно и насчитывает не многим более двух столетий, хотя  корни и  источники самой рефлексии уходят в  недра античности.

Художественное сознание, воплощаемое в искусстве, в отличие от научного, повседневно-бытового и т.д., оказывается в наибольшей степени гомоморфно природе, структуре, генезису человеческого сознания как такового. Во-первых, модальность художественного сознания, определяющая отношения между сферами возможного и действительного, идентична модальной природе человеческого сознания. Еще Аристотель, дифференцируя искусство и науку с точки зрения их внутренней сущности, писал, что наука («история») говорит о действительном, а поэзия (искусство) о возможном; смысл искусства, по Аристотелю, в обнаружении (= осознании) диалектических отношений возможного и действительного [Аристотель, 1957, с. 67-70].

Во-вторых, художественное сознание репрезентативно и в отношении основных закономерностей генезиса человеческого сознания в целом, о которых уже шла выше речь. Прогресс в искусстве – вещь чрезвычайно сомнительная, если понимать его в смысле эволюции, и вполне закономерная   в смысле его развития. Так, до сих пор, пожалуй, ни одному художнику не удалось передать энергию движения, запечатленную в наскальных рисунках. Магическая сила этих рисунков есть энергия запечатлевшего их духа – совершенно иного, отличного от современного, типа сознания, не разъятого и не отягощенного  рефлексией. Архаическая наскальная живопись мобилизовала и реализовала одни возможности человеческого сознания, раскрытые к творчеству, человеческого сознания, искусство иных времен открывает и реализует иные интенциональные импульсы, не всегда перекрывающие творческий потенциал предшествующих форм.

В-третьих, если говорить не только о художественном сознании вообще, но о той его форме, которая порождается и живет в искусстве слова, мы  найдем ее гомоморфность и самой многоуровневой структуре сознания. Уровню бессознательного в художественном тексте соответствует тот план смыслопорождения, который связан с семиотикой, поэтикой и эстетикой самых первичных элементов и структур текста. На этом уровне, к  примеру, живут процессы изначальной непреднамеренной семантизации и эстетизации звука, графики, актуализации первичного семантического ядра слова и т.п., а также весь тот жизненный, словесный, эстетический материал, который воспринимается и оценивается «по умолчанию» как нечто первично заданное и универсальное. Уровню подсознания можно считать эквивалентным план подтекста, исследованиями которого всегда активно занималось литературоведение. Собственно текст с его возможностями образотворчества и смыслопорождения оказывается равномасштабным уровню сознания; сверхсознание же представлено в экзегетике текста метатекстуальным планом его понимания, способным к интеграции всех уровней в единое целое.

Вернемся к мысли о нелинейном характере развития сознания. Еще в архаическом мифе задана уже вся полнота смыслов, доступных сознанию человека, и вся последующая история искусства есть осознание, т.е. обнаружение, разворачивание, переживание, моделирование либо обыгрывание этих смыслов в процессах культурно-исторического бытия и его становления. Художественное сознание рефлексийно по своей природе (структурно, генетически, функционально), ибо именно рефлексия и порождаемые ею законы мышления являются  одним из главных механизмов акта осознания как в живой реальности, так и в искусстве.

Искусство занимается о-сознанием, т.е. актуализацией, тех первосмыслов, которые мифологическому мироощущению даны имманентно и бессознательно; оно есть образная экспликация уже существующих первообразов. Однако если эти первообразы-архетипы существуют в «нульмерном», «свернутом» пространстве замкнутого мифологического универсума, то их последующие художественные инкарнации требуют многомерного пространства, причем количество измерений этого вновь рожденного (из мифа) континуума стремится приблизиться к тому реальному пространственно-временному миру, который дан человеку в его бытии. Опыт исследования рефлексийных структур, генерирующих процессы смыслопорождения и образотворчества в системе художественного текста (на примере поэтик Чехова, Достоевского, Пастернака и др.) приводит к выводу, что в четырехмерном пространстве-времени четвертый порядок рефлексии полностью исчерпывает ее возможности. Мифологическое сознание  не знает  рефлексии. Что это значит? В мифологическом мировосприятии бытие и сознание о бытии, реальность и ее отражение «в головах людей», мир и его единственно-возможная образно-гносеологическая модель абсолютно тождественны и полностью исчерпываются друг другом, можно сказать, что в замкнутом «нуль-мерном» смысловом континууме мифа возможное и действительное исчерпывают друг друга без  каких-либо зазоров. В монистическом универсуме мифа и в самом деле «все действительное возможно, все возможное действительно». Не ошибемся, если скажем, что мифологическое сознание  очень уверено в себе и ничему не удивляется, поскольку в рамках собственной модели мира всегда и всему может найти объяснение – уже потому, что для мифа не только нет ничего за пределами этой модели, но, главное, нет представления об этих пределах и собственной предельности, ограниченности; поэтому неизбежно миф все принимает «феноменологически», как данность, сам факт существования которой уже и есть исчерпывающее объяснение этого существования. (Этиологические мифы, как правило, и не ставят себе реально-гносеологических целей, они откровенно фантазийны и их действительная задача – не столько объяснить происхождение объекта, или причину, природу явления, сколько утвердить этой условной этиологией его «статус-кво» в бытии). Мифологическая модель мира всегда воспринимается  как модель действующая, равномасштабная самому миру и адекватно функционирующая в рамках эмпирического  опыта носителей мифологического сознания.

Мифологическое сознание  не знает внутреннего разделения с самим собой, не знает недоверия к себе, в него не закрадываются сомнения в том, что его «зеркало» может быть кривым, или в том, что оно является не единственно возможным зеркалом в этом мире, а одним из множества зеркал, отражающих мир под разными углами. Собственно говоря, и о самом существовании «зеркала» мифологическое сознание   не знает; не только зеркала, но даже и «стекла», «призмы», вообще никакой преграды нет между его взором и миром. Оно существует в мире как эмбрион в чреве матери, связанный с ней  пуповиной, живущий с  ней едином ритме и воспринимающий свои ощущения от окружающей реальности как единственно  возможное и действительное ее состояние. Носитель мифологического сознания, конечно, не отождествляет себя, как индивид, с миром, он знает дистанцию между реальностью и своим «я»; но для него тождественны,  не имеют никаких зазоров его представления о реальности и реальность как она есть. Он не  ведает о своей субъективности, хотя знает о своей субъектности. Мир для него такой же субъект; дистанция между «я» и миром для него – дистанция между субъектами, способными преодолеть эту дистанцию, поскольку они одноприродны и существуют в одноприродном им универсуме; киплинговская формула «мы с тобой одной крови – ты и я» – достаточно точная модель этих отношений. Даже если этот субъект уничтожает другого (убивает врага в битве, или животное на охоте),  этим актом он не столько разрывает отношения с ним, сколько еще больше утверждает их неразрывность: так, например, поедание добытого животного воспринимается как акт приобщения этих двух субъектов друг к другу, подтверждает их внутреннюю сопричастность и  одноприродность (единородность). Об этом свидетельствуют  многочисленные наблюдения исследователей – антропологов, этнографов, мифологов,  культурологов. Именно это сознание-ощущение внутреннего всеединства лежит в основе логики метафор – базовой, по мысли многих исследователей, для мифологического типа культуры. (См., например, об этом: [Фрейденберг, 1997]; [Макуренкова, 2004]).

В мифе нет объективирующей дистанции, существующей между субъектом и объектом, поскольку нет объектов как таковых, это мир тотальной субъектности; возникновение объекта, создающего непреодолимую дистанцию между явлениями реальности вследствии своей смысловой полярности по отношению к субъектности бытия, невозможно в гомоморфной  монистической вселенной мифа.

Границы и дистанции по отношению к Другому (миру, человеку, даже божеству) для мифологического сознания   существуют лишь как границы и дистанции пространственные и временные, но не смысловые, а потому принципиально преодолимы («другой», даже если он твой враг, – одной с тобой природы); границы и дистанции в отношении к себе для него отсутствуют вовсе. Отсутствие  границ и дистанций означает отсутствие рефлексии в мифологическом сознании: как рефлексии, направленной на свое восприятие и отражение мира (свои модели мира), так и рефлексии, направленной внутрь себя, на восприятие себя самого как особой смысловой  инстанции, позволяющей различать в себе свое «я» и свое отражающее зеркало как инструментарий, данный этому «я».

Каким образом в мифологическом сознании – замкнутом (что, конечно, не равно изолированности) и целостном, неделимом, самотождественном и самодостаточном, однородном и непрерывно-континуальном – возникает линия «надрыва», проходящего через точку трагического либо комического недоумения по отношению к миру и самому себе – вопрос, на который человеческая культура пытается ответить всей своей историей, и художественной культуре здесь принадлежит, пожалуй, первейшая роль, оспаривать которую может лишь философия (впрочем, по словам  Ф.М. Достоевского «философия есть та же поэзия, только высший градус ее!»).

Факт разрушения целостности первичного мифологического сознания самим мифом метафорически объяснен в  истории грехопадения, наиболее известной в ее библейском варианте, хотя сюжет этот существует и в других версиях. Большинство попыток деметафоризации и демифологизации этого сюжета, богословских и философских его толкований не всегда можно назвать особенно успешными; как правило, этот миф поддается наиболее убедительной экспликации именно на тех путях, по которым идет искусство, воплощая в своих образах и сюжетах доселе не открывшие своей сокровенной сути архетипы. Однако даже самые гениальные художники указывают на  феномен демифологизации сознания, на факт разрушения его первичной целостности, приводящего либо к распаду, либо к рождению новой целостности, но не берутся объяснять глубинных причин и механизмов этих  явлений и тем более, не дают возможности подвести эти факты под некие общие закономерности. Напротив,  всякий раз обнаруживается индивидуальная непредсказуемость каждого нового акта «рождения сознания» или несостоявшегося его рождения.

Один из фундаментальных и глубинно-значимых смыслов, открываемых при этом искусством, состоит в том, что рождение нового сознания в личности взаимообусловлено с актуализацией внутренних возможностей личности. Художественный образ обладает способностью эксплицировать имплицитно существующие внутренние возможности отражаемого объекта; он, по определению В.А. Зарецкого, моделирует индивидуальное или коллективное сознание, состояние личности или состояние мира одновременно в их данности, и в их неисчерпаемой потенциальности [Зарецкий, 1999, с. 89]. Поэтому искусство, даже не объясняя конкретных «фактологических» причин утраты человеком первозданной целостности, оказывается способным открыть ему пути нового самоопределения в бытии: обрести вновь свою внутреннюю цельность, но уже не имманентно-бессознательно, как в мифе, а пройдя сквозь точку осознанного выбора в бесконечном поле возможностей.                                                

Мифологическое сознание, так же как и художественное, ориентировано преимущественно на законы образного мышления; именно образ является здесь первичным элементом. Однако это мышление еще  дожанровое, или протожанровое, и рождение жанрового сознания знаменует собой начало деконструкции мифологического сознания; и это понятно: мифологическая модель мира универсальна и едина в пространстве определенной этнокультуры, в то время как каждый жанр предполагает свою собственную концепцию мирообраза. Миф по отношению к образу есть гиперсистема; возможности смыслопорождения мифа как макроструктуры и образа как микроструктуры  энергийно и субстанциально тождественны; логоически они эквиваленты, в то же время образ и миф сравнимы друг с другом как микроэйдос и макроэйдос, поэтому, к примеру, архетипический образ Мирового древа может быть приравнен к мифологеме Мирового древа, образ грехопадения – к мифологеме грехопадения  и т.д.

Постмифологическое, художественное, сознание порождает жанровые эйдосы, существующие не просто в качестве гиперструктур, организующих сюжетно-образные элементы текста в целостные системы, но в качестве образно-смысловых моделей, обладающих определенным рефлексийно-семантическим избытком, логоической дистанцией по отношению к своим первоэлементам. Жанр – это не только гиперструктура, но и метаструктура, которая наделена способностью к «осознанию» и интерпретации первичных образно-смысловых парадигм мифа. Поэтому жанр, так же, как и миф, является макроэйдосом по отношению к образу, и одновременно – метаэйдосом по отношению к образу и мифу. Действительно, уже упоминавшийся выше образ грехопадения (=мифу грехопадения) будет по-разному эксплицирован в разных жанровых контекстах; в зависимости от характера его аксиологической «транскрипции» он может трансформироваться в сюжеты многих жанров «минорной гаммы»: трагедии, элегии, сентиментальной повести, баллады, плача, духовного стиха, даже мелодрамы (к примеру, мелодраматические обертоны приобретает этот сюжетный архетип в повести А. Дружинина «Полинька Сакс»); жанры «мажорной гаммы» также могут обращаться к интерпретации этой мифологемы (здесь уместно вспомнить такие жанровые формы как бурлеск, травестия, пародия, мениппея и другие карнавализованные жанры); в равной мере к этому архетипическому образу и сюжету обращаются «нейтральные» жанры, либо дистанцирующие эмоциональное и гносеологическое содержание образа и текста (басня, притча, фабулат, биография), либо предполагающие их интеграцию и высший синтез, преодолевающий  дистанцию между «минором» и «мажором», эмоционально-чувственным и интеллектуально-гносеологическим началом сознания: древний эпос, мистерия, сказание, легенда, сказка, роман, житие, исповедь и др.).

Итак, жанровое мышление – это уже  рефлексийное мышление, предполагающее смысловую дистанцию между реальностью и ее отражением в миро-моделирующих законах жанра. Каким  образом и по каким причинам совершается «пробуждение от мифа» и приходит «понимание того, что искусство – это миф, в котором уже не живут, – его рассматривают, осмысляют, осознают» [Ахутин, 1990, с. 7] – вопрос, на который мы вряд ли сможем сейчас ответить. Однако мы можем отчетливо видеть, что сознание при этом проходит некую точку бифуркации, равную акту инициации и знаменующую переход от состояния «in potencia» в состояние актуализированное, от «сна» к непрерывно-становящемуся бодрствованию. Подобная актуализация-инициация сознания является для искусства: 1) его интенционально выраженной функцией и целью по отношению к адресату; 2) предметом и объектом изображения, художественного исследования, моделирования; в то же время, момент или импульс актуализации сознания из возможного в действительное есть выражение самой субстанциально-энергийной сущности художественного образа  и сознания как таковых, т.е. в-третьих, процесс актуализации сознания есть также первопричина, первоисточник и материал образотворчества и художественного смыслопорождения как в синхроническом, так и в диахроническом аспекте. Иначе говоря, по своей природе художественное сознание всегда есть о-сознание; оно исследует, познает, моделирует процессы осознания; оно инициирует и генерирует акты осознания; оно порождается актами осознания.

Не только жанровая, но и стилевая, и образная системы в художественном тексте возникают и живут в условиях взаиморефлексии, взаимоотражения их элементов. В таких же отношениях существуют в произведении сюжет и фабула. Сюжет есть не что иное, как осознание и осмысление фабулы, художественно оформленная рефлексия по поводу фабулы, и является, следовательно, метауровневой структурой относительно нее. Подобное понимание логически следует из того определения сюжета, которое, на наш взгляд, остается, одним из наиболее корректных и точных на сегодняшний день: «Сюжет – динамический срез текста (равнопротяженный ему), учитывающий движение мысли автора-творца как на уровне героев, так и на уровне зафиксированного в произведении авторского сознания вне геройного опосредования» [Егоров и др., 1978, с. 14]. Согласно этому определению, сюжет составляет развитие событий, изображаемых в произведении, совместно с развитием авторского взгляда на них; совершенно очевидно, что сюжет здесь определяется как осмысление, осознание событий фабулы. Добавим, однако, что и события фабулы  отбираются  художником, а значит изначально рефлексийно ориентированы на возможности сюжетопорождения и обладают первичной, элементарной степенью рефлексийности по отношению к «сырой» эмпирической действительности. Мы намеренно здесь не углубляемся в вопрос о соотношении «эмпирических» событий, сюжета-архетипа, фабулы и актуализированного сюжета произведения с точки зрения рефлексийных взаимоотношений между ними, поскольку парадигма этих  взаимоотражений достаточно легко может быть реконструирована через основные положения, излагаемые в цитируемой статье.

Итак, искусство взаимосвязано с рефлексийным становлением сознания двояко и обоюдонаправленно: искусство является одним из механизмов этого становления, в то же время, рефлексия есть один из главных принципов и механизмов образотворчества и смыслопорождения в искусстве, то есть становления-развития самого искусства. Это становится особенно ясно, если учесть, сколь значимы в современной эстетике и культурологии разнообразные «постбахтинские» концепции, описывающие и объясняющие диалогическую природу искусства, художественного сознания и культуры в целом: диалогизм в предлагаемой здесь исследовательской системе координат есть одна из важнейших форм самореализации рефлексийного типа сознания.

Все может быть взломано!

Предисловие

Данная статья посвящена теоретическим основаниям взлома социальной системы, как таковой.

Для чего нужны знания взлома социальной системы?

В-первых, это возможность и способы создания конкурентных преимуществ, например, через тот же перехват управления конкурентов, ибо истина «Победителей не судят» не опровергнута, хотя бы по причине того, что судят победители.

Во-вторых, необходимо знать, где и как могут взломать вашу организацию, знать методы взлома социальной организации и т. д., дабы предпринять превентивные меры по защите своей организации, пока она еще Ваша.

В-третьих, существует необходимость систематизировать знания в данной области, представляющей на данный момент не совокупность знаний, а разрозненные, неупорядоченные, информационные массивы, разбросанные по различным областям общественных отношений, в большей части скрытые от общества, ибо «знание – сила», особенно в нашу цифровую эпоху, в частности, по причине того, что главное условие сохранения конкурентного преимущества в условиях глобального мира – это ограничение распространения определенного знания рамками экономического субъекта в течение максимально возможного времени [1].

Частичная работа по исследованию взлома социальных систем была проделана автором в рамках  менеджмента деформаций [2-11], ибо идеальную, точнее оптимальную, социальную систему взломать сложнее, чем реальную, имеющие различные деформации: управленческие, структурные и т. д.

Отметим сразу, что знания, изложенные здесь достаточно абстрактны, поэтому применение в определенной ситуации требует конкретизации с учетом контекста сложившихся обстоятельств, контекста внешней среды, контекста внутренней среды, самой внутренней среды и иных факторов, влияющих на траекторию осуществления взлома социальной системы, т. е. кейс взлома определенной социальной системы требует конкретизации абстрактных конструкций и схем взлома социальной системы.

Контекст, для целей данной статьи, – это все, что находится за некоторой, чаще всего предполагаемой, границей определенной социальной системы. Мы исходим  из того, что на социальную систему влияет абсолютно все, даже на первый, да и на последующие взгляды, отсутствует видимая (исчисляемая) связь между некоторым фактором и социальной системой. Отметим, что исчисляемость связи – вопрос технологии. Верно и то, что социальная система влияет на все. Стоит помнить как изречение Гермеса Трисмегиста: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу», так и эффект бабочки Рэя Бредберри, научно подтвержденные квантовой физикой. Следует отличать контекст социальной системы  от внешней среды социальной системы, что будет показано в дальнейшем.

Вопрос влияния контекста социальной системы требует отдельных научных исследований, и, в нашем цикле статей контекст социальной системы затронем в пределах разрабатываемой темы. Отметим что Э. Гидденс считал, что  что социетальные общности существуют только в контексте интерсоциенталъных систем, рассредоточенных вдоль пространственно-временных  пределов [12, с. 241]. Данный перевод [12] вызывает определенные вопросы: что такое социентальная общность, что такое интерсоциальная система и как социентальная общность соотносится с социальной системой? С определенной проблематикой научного перевода автор статьи сталкивается постоянно, например [13, с. 113], поэтому обратимся к первоисточнику: «societal totalities  are found only within the context of intersocietal systems· distributed along time-space  edges [14, p.164], т. е.  «общественные совокупности встречаются только в контексте межобщественных  систем, распределенных по пространственно-временым границам». Таким образом, Э. Гидденс рассматривает контекст в отношении общественной совокупности, отличающейся от социальной системы.

Отметим, что термин «социентальная общность» породил значительный пласт научных исследований в российской науке.

В силу некоторой ограниченности человеческого мышления (человеческий мозг потенциально безграничен, но человеческое мышление построено в достаточно узких рамках, задаваемых, в-первую очередь, сенсорными ограничениями, а так же  системами мышления, в частности, языковой ограниченностью, межъязыковыми коммуникациями, средой воспитания и т. д.), человек может одномоментно оперировать крайне ограниченным  объемом информации, что следует из закона Миллера [15]. Отметим, что данное ограничение верно для кратковременной человеческой памяти, и, следовательно, данный предел может быть преодолен, что будет показано в дальнейшем.

Следовательно, необходимо учитывать следующее ограничение в отношении, как воздействия (взлома), так и противодействия взлому социальной системы: человек может одномоментно учитывать семь факторов. Для получения запланированного результата необходимо желательно и уметь выбирать из множества факторов семь факторов, наиболее влияющих на взлом или противодействие взлому социальной системы в выбранный  темпоральный интервал. При этом матрица определяющих факторов взлома социальной системы в силу темпоральности является динамической, поэтому она, матрица, меняется в ходе взлома социальной системы, например, по причине изменения социальной системы, но стоит отметить, что само изменение социальной системы затруднительно по причине ее гомеостаза [17-18], что в частности облегчает, взлом социальной системы, ибо дает возможность прогнозирования поведения социальной системы.

Следует отметить, что изменение матрицы взлома социальной системы зависит от скорости данного взлома.

Основные теоретические положения взлома социальной системы

Для понимания феномена «взлом социальной системы» необходимо построить теоретическую модель социальной системы.

Для начала определимся с феноменом «социальная система».

Социальная система, в основном, исследовалась социологами.

Т. Парсонс считал (в простейшем случае), что социальная система -  это множество индивидуальных действующих лиц, взаимодействующих друг с другом в ситуации, которая обладает по меньшей мере физическим аспектом, т. е. находится в некоторой среде действующих лиц, мотивация которых определяются тенденцией к оптимизации удовлетворения, а их отношения к ситуации, включая также отношения друг к другу, определяются и опосредствуются системой общепринятых символов, являющихся элементами культуры. [19, С. 77].

Обратимся к первоисточнику:  «a social system consists in a plurality of individual actors interacting with each other in a situation which has at least a physical or environmental aspect, actors who are motivated in terms of a tendency to the “optimization of gratification” and whose relation to their situations, including each other, is defined and mediated in terms of a system of culturally structured and shared symbols». [20, p. 5], т. е. «социальная система состоит из множества отдельных субъектов, взаимодействующих друг с другом в ситуации, имеющей, по крайней мере, физический или экологический аспект, субъектов, мотивированных в рамках тенденции “оптимизации удовлетворения” и чье отношение к их ситуациям, в том числе друг к другу, определяется и опосредуется в условиях системы культурно структурированных и общих символов».

Тем самым, по  Т. Парсонсу, социальная система – это, прежде всего, ограниченное и определяемое определенной культурой ситуативное взаимодействие субъектов, стремящихся к оптимизации удовлетворения.

По рассуждению Э. Гидденса,  система (system) – выстраивание по определенному образцу  через пространство и время социальных отношений, понимаемых как воспроизводимые практики  [11, c. 501].

Обратимся к первоисточнику: «system – the pattering of social relations across time-space, understood as reproduced practices [14, p.  377], т. е. «система – это копирование (репликация) социальных отношений во времени-пространстве, понимаемое как воспроизводимые практики».

Таким образом, по Э. Гидденсу, социальная система – это воспроизводство (репликация) социальных систем.

Следует отметить, что если по Т. Парсонсу социальная система – это дальнейшее развитие физических и биологических систем, то Э. Гидденс социальную систему противопоставляет физическим и биологическим системам.

По мнению  Н. Лумана социальная система состоит «из коммуникаций и из их отнесения в качестве действий. Ни один из этих моментов не был бы способен к эволюции без другого» [21].

По первоисточнику: «Auf die Frage, woraus soziale Systeme bestehen, geben wir mithin die Doppelantwort: aus Kommunikationen und aus deren Zurechnung als Handlung. Kein Moment wäre ohne das andere evolutionsfähig gewesen» [22, s. 240], т. е.  «На вопрос о том, из чего состоят социальные системы, мы даем двойной ответ: из коммуникаций и из их отнесения в качестве действия. Ни один фактор не был бы способен на эволюцию без другого».

Соответственно, по Н. Луману, социальная система – это действующая коммуникация.

Ремарка. При конструировании понятия какого-либо феномена необходимо стараться обходиться минимально возможным набором характеристик данного явления, т. е. надобно отсекать лишние характеристики, коих может быть бесконечное множество, до тех пор, пока не останется то минимальное количество характеристик, без которых понятие данного феномена исчезнет. Тем самым мы получим опорное понятие феномена, которое можно разворачивать через присвоение дополнительных характеристик, позволяющих получить новое знание о феномене.

Покажем опорное понятие феномена «социальная система»:

социальная система – это социальное целенаправленное темпорально-пространственное субъектно-объектное взаимодействие.

Социальность предполагает, что социальная система возможна только при наличии общественных отношений, однозначно включающих в себя людей. Без людей социальная система не существует, хотя, например, с позиции этологии, этологической экономики сие не бесспорно, т. к. существуют социальные системы муравьев или пчел и т. д. Различие между ними в степени их детерминированности. Но в рамках данного исследования примем, что социальная система однозначно включает в себя людей, минимальное количество которых должно составлять двух людей. Возможно существование социальной системы, включающей только одного человека, который может взаимодействовать с самим собой в различных ипостасях и различными аспектами, что особенно выпукло проявляется с развитием электронных коммуникаций. Изучение данного явления требует отдельных исследований и выходит за рамки данной статьи.

Тем самым существует человеческий предел социальной системы, который равен 2:

                                                                    (1)

где,

SS – социальная система (social system)

р – человек (person)

При этом необходимо учитывать, что человек включает себя в социальную систему при условии, если данное включение влечет за собой выгоду для данного человека [23-25], тем самым существует предел выгоды человека от включения человека в социальную систему:

                                                             (2)

где

b – выгода (benefit);

- выгода человека от включения в данную социальную систему;

- выгода человека от включения в иные социальные системы.

Верно так же утверждение, что социальная система включает человека, если это включение человека в социальную систему выгодно социальной системе – предел выгоды социальной системы от включения человека в социальную систему:

                                                      (3)

где

- выгода социальной системы от включения человека в данную социальную систему;

- выгода других социальных систем от включения человека в данные социальные системы.

Целенаправленность предполагает, что у любой социальной системы есть цель (смысл) ради которой и сформировалась социальная система, будь то получение прибыли или завоевание мира. Одним из эффектов достижения цели является последующее разрушение социальной системы, ибо достижение поставленной цели лишает  смысла дальнейшего существование социальной системы.

Поэтому, декларируемая российским государством и наукой цель экономических систем  – получение прибыли, заведомо проигрышна для российских экономических систем по сравнению социальными системами, достигающих более абстрактные, возвышенные цели, ибо при достижении прибыли экономическая система начинает разрушаться.

Таким образом, социальная система, достигающая более абстрактную, идейную цель, заведомо сильнее, в перспективе, социальной системы, преследующей приземленную цель, что и показывает исторический опыт.

Социальная система с более высокой идейной  целью  использует социальные системы с менее идейной целью в качестве инструмента достижения своей цели по причине большей вариативности своих реакций, коридор которых создает цель.

Так образом, конституционно декларируемое отсутствие цели, которая формализуется в идеологию, чревато разрушением российского этноса и государства, отсрочиваемое только массивностью, следовательно, достаточно большой инерционностью российской социальной системы.

Таким образом, можно выделить целевой предел социальной системы:

                                                      (4)

где,

d – цель (destination).

Постцелевое существование социальной системы можно выразить следующим образом:

                                                                                       (5)

Темпорально-пространственность – это ограничение социальной системы бытийными условиями существования. Если темпоральный лимит жестко детерминирован, т. к., подразумевает однонаправленность времени, то пространственный лимит зависит от множества факторов и может быть изменен самой социальной системой в достаточно широких пределах, особенно в современную цифровую эпоху, позволяющую быть одномоментно в нескольких пространственных точках, тем самым наблюдается определенный отрыв пространства действия от времени действия.

Покажем развитие действия социальной системы в темпорально-пространственном измерении (рис. 1).

В данной модели (рис. 1) выделены три стадии развития социальной системы:

- досоциальная стадия, когда человек (р) не включен в социальную систему, следовательно, любое действие человека одномоментно во времени и происходит в одной точке пространства, т. е. существует одна темпорально-пространственная точка действия;

- стадия доцифровой социальной системы (SS), когда человек включен в некоторую социальную систему и может использовать ее в качестве инструмента, тем самым некоторое действие человек может быть одномоментным во времени и происходить в нескольких пространственных точках, например через делегирование полномочий;

- стадия цифровой социальной системы, в которой происходит увеличение пространственных точек действия человека за счет цифровизации общественных отношений. Данная стадия выделена по причине того, что из-за цифровизации общественных отношений произошел качественный скачок общественного развития.

Следовательно, на стадии социальной системы действие может происходить в  темпорально-полипространственной точке, растянутой в пространстве.

Можно выделить темпорально-пространственный предел социальной системы, выраженной следующей системой уравнений:

                                                             (6)

где,

са – коммуникационная доступность  (communication accessibility) социальной системы, представляющей собой в случае экономических отношений экономически эффективное расстояние хозяйственной деятельности[26-27], в нашем случае, для социальной системы – эффективное расстояние действия социальной системы. Измеримость эффективности коммуникационной доступности социальной системы рассмотрим в последующих публикациях.

Субъектно-объектность – это элементное наполнение социальной системы, состоящей из активных элементов, воздействующих на другие элементы социальной системы, и пассивных элементов, подвергающихся воздействию.

Активными элементами могут быть как люди, так и идеи (смыслы), например религии, бренды, даже здания, например храмы.

Любой элемент социальной системы может быть:

- активным, т. е. субъектом;

-  пассивным, т. е. объектом;

- активно-пассивным, т. е. субъект-объектом.

Субъектно-объектность элементов социальной системы зависит от «жесткости» самой социальной системы, например для поселений автором была предложена системная конструкция, в которой активными элементами являются люди, пассивными элементами – здания [29].

Возможно выделение субъектно-объектного предела социальной системы. Предварительно можно отметить, что данный передел, скорее всего, занимает подчиненное положение по отношению к вышеуказанным пределам социальной системы. Так же отметим, что низший субъектно-объектный предел равен  человеческому пределу социальной системы, таким образом, стоит задача по определению верхнего субъектно-объектного предела социальной системы, что требуют дальнейших исследований, которые будут представлены в дальнейших публикациях.

Покажем простейшую модель социальной системы (рис. 2), которая будет опорной в дальнейших рассуждениях.

В данной модели выделены IE – внутренняя среда (internal environment) и EE – внешняя среда   (external environment), которые разделяет BSS – граница социальной системы (border of the social system)

Во внутренней среде выделены три взаимосвязанных составляющих:

- MP – управленческий процесс (management process), в который входят  MR – управленческая реакция (management response) и MD – управленческое решение (managerial decision)

- SM – орган (субъект) управления (subject of management)

- MO – объект управления (management object).

На основе опорной модели социальной системы (рис. 2) можно выделить следующие места взлома социальной системы:

- взлом внешней среды;

- взлом внутренней среды в т. ч.:

- взлом субъекта внутренней среды;

- взлом объекта внутренней среды;

- взлом управленческого процесса, в т. ч.:

- взлом управленческого решения;

- взлом управленческой реакции;

- взлом границы внутренней среды.

На основе сконструированного понятия «социальная система» можно предложить следующие точки взлома социальной системы через взлом пределов социальной системы:

-  взлом через человеческий предел социальной системы;

- взлом через целевой предел социальной системы;

- взлом через темпорально-пространственный предел социальной системы;

- взлом через субъектно-объектный предел социальной системы.

Определимся с применением понятия «взлом» для целей настоящего исследования.

Отметим, что современная человеческая цивилизация – это цивилизация взлома, а взлом успешнее, если применяются более мощные инструменты взлома, чем у конкурирующих социальных систем.

Bellum omnium contra omnes (войну всех против всех) не отменено, ибо это имманентное состояние существующей человеческой цивилизации, умело задрапированной гуманитарными одеждами и прикрытой, точнее временно ограниченной, общественным договором в трактовке Т. Гоббса. Драпировка и гуманитарные одежды чаще всего слетают в кризисных ситуациях.

В условиях гуманизации общественных отношений, возникшей, по мнению автора, по причине преодоление экономических дефицитов и возникновением экономики переполненности [31, 32], «война всех против всех» стала глубинным фактором общественных отношениях.

Люди, объединяются в социальные системы, чтобы увеличить свою выгоду, при этом существует двойственная, дуальная, системная кольцевая причинность, т. к.  социальная система для индивидуума является средством увеличения своих возможностей, а также индивидуум для социальной системы, является средством увеличения ее возможностей – человек порождает социальную систему, но и социальная система порождает человека. В качестве аналогии можно привести соотношение труда и средств труда, которые автором были объединены в труд, в широком смысле,  по причине того, что средства труда являются продолжением труда, в узком смысле, например [30]. Соответственно, сейчас, в условиях цифровой экономики, хотя в более широком смысле, в условиях цифрового социума, формируется кольцевая причинность труда, в узком смысле, и средств труда.

Любое взаимодействие двух (и более) социальных систем приводит к следующим состояниям:

- временный паритет социальных систем;

- поглощение, в той или иной форме, социальной системы другой социальной системой. Одной из форм поглощения является взлом социальной системы;

- уничтожение системы другой социальной системой.

Социальная система максимизирует свою выгоду, выраженную в присвоении ресурсов, для достижения цели своего существования, поэтому по причине неопределенности качественного и количественного объема необходимых ресурсов для достижения цели, социальная система пытается захватить все ресурсы, что порождает противодействие других социальных систем.

Наиболее оптимальным, с позиции минимизации  затрат ресурсов, для социальной системы является поглощение другой социальной системы через ее взлом.

Взлом – это проникновение социальной системы или отдельного индивидуума  в другую социальную систему с целью превращения ее в ресурс  для достижения своей цели.

Формы и способы взлома социальной системы будут рассмотрены в дальнейших публикациях.

Заключение

Социальная система – это социальное целенаправленное темпорально-пространственное субъектно-объектное взаимодействие.

Выявлены следующие пределы социальной системы:

- человеческий предел социальной системы, в т. ч.:

- предел выгоды человека от включения человека в социальную систему;

- предел выгоды социальной системы от включения человека в социальную систему;

- целевой предел социальной системы;

- темпорально-пространственный предел социальной системы;

- субъектно-объектный предел социальной системы.

В рамках модели развития действия социальной системы в темпорально-пространственном измерении (рис. 1) выделены три стадии развития социальной системы:

- досоциальная стадия, когда человек не включен в социальную систему, следовательно, любое действие человека одномоментно во времени и происходит в одной точке пространства, т. е. существует одна темпорально-пространственная точка действия;

- стадия доцифровой социальной системы, когда человек включен в некоторую социальную систему и может использовать ее в качестве инструмента, тем самым некоторое действие человек может быть одномоментным во времени и происходить в нескольких пространственных точках, например через делегирование полномочий;

- стадия цифровой социальной системы, в которой происходит увеличение пространственных точек действия человека за счет цифровизации общественных отношений. Данная стадия выделена по причине того, что из-за цифровизации общественных отношений произошел качественный скачок общественного развития.

Следовательно, на стадии социальной системы действие может происходить в  темпорально-полипространственной точке, растянутой в пространстве.

На основе опорной модели социальной системы (рис. 2) о выделены  следующие места взлома социальной системы:

- взлом внешней среды;

- взлом внутренней среды в т. ч.:

- взлом субъекта внутренней среды;

- взлом объекта внутренней среды;

- взлом управленческого процесса, в т. ч.:

- взлом управленческого решения;

- взлом управленческой реакции;

На основе сконструированного понятия «социальная система» можно предложить следующие точки взлома социальной системы через взлом пределов социальной системы:

-  взлом через человеческий предел социальной системы;

- взлом через целевой предел социальной системы;

- взлом через темпорально-пространственный предел социальной системы;

- взлом через субъектно-объектный предел социальной системы.

Любое взаимодействие двух (и более) социальных систем приводит к следующим состояниям:

- временный паритет социальных систем;

- поглощение, в той или иной форме, социальной системы другой социальной системой. Одной из форм поглощения является взлом социальной системы;

- уничтожение системы другой социальной системой.

Взлом – это проникновение социальной системы или отдельного индивидуума  в другую социальную систему с целью превращения ее в ресурс  для достижения своей цели.