Мы исследуем говор представительницы данной местности, проживающей в с. Урлук и родившейся здесь в 1927 г., Татьяны Алексеевны Фёдоровой. Записи сделаны в 2002 и 2003 гг. Т.Б. Юмсуновой и Л.Л. Касаткиной, в 2004 г. Т.Б. Юмсуновой и Л.Б. Махеевой.

Грамматическую специфику говора целесообразно рассматривать в области морфологии и синтаксиса.

Отмечаются следующие морфологические особенности говора семейских.

1. Наблюдается отличающаяся от литературного языка родовая принадлежность имени существительного: в один ле́то, свой заявле́нне, тёплый бряўно́. Таким образом, происходит расширение имён существительных мужского рода за счёт среднего. В.В. Колесов писал, что в говорах «объём каждого из родов определяется прежде всего тем, в какой мере «разрушена» категория среднего рода. <…> Массовый переход слов среднего рода в мужской происходит только в наиболее архаичном слое некоторых говоров, особенно к западу от Москвы» [1, 76-77]. Это подтверждает и Т.Б. Юмсунова, считая, что «данное явление вполне могло быть известно предкам семейских на материнской территории, поскольку оно представлено в говорах в районе Брянска, Севска, Рыльска, Щигров, Обояни и т.д., т.е. в Юго-Западной диалектной зоне» [2, 85].

2. У существительных ж. р. на –а (1-е склонение) в П. п. ед. ч. зафиксировано наряду с окончанием -е окончание [ы]: Он у Читы́ шесь ме́сяцеф лячи́лся w бальницы. «Представленная в семейских говорах система окончаний наблюдается, с одной стороны, в отдельных северо-западных говорах, разбросанных в южной части Псковской и Тверской областей, а с другой – в Юго-Западной диалектной зоне» [2, 87].

3. В В. п. ед. ч. встречаются случаи выравнивания места ударения по окончанию: па́хəтнуй зямлю́. Подобные формы характерны для говоров Юго-Западной диалектной зоны [3, 256].

4. У неодушевлённых существительных м. р. Р. п. ед. ч. при преобладании форм с -а наблюдаются и формы с -у: увальня́тцə с калхо́зу. В начале XX в. это явление в говорах семейских отмечал А.М. Селищев [4, 67-71]. Оно характеризует как южнорусские, так и севернорусские говоры.

5. Встречаются случаи употребления в П. п. с обстоятельственным значением места ударного окончания -у: нə втары́м ытажу́. Данная черта соотносит говоры семейских с говорами Юго-Западной диалектной зоны. Она также отмечалась А.М. Селищевым в начале XX в.

6. Как правило, в исследуемом нами говоре формы Т. п. и Д. п. мн. ч. чаще всего различаются, однако наблюдаются и случаи их совпадения: Лук до́брый был, с голо́вкам надёргаю. Это же окончание наблюдается в Т. п. личного местоимения вы: я за ва́м ни прие́ду, а также при склонении имён прилагательных: пла́чю го́рким слиза́м. Наличие такой формы характерно для большинства говоров Северного наречия (за исключением Архангельской группы), широкое распространение получила она и в Северо-Западной диалектной зоне. По мнению Т.Б. Юмсуновой, «предки семейских могли вынести это явление с материнской северо-западной территории. В Забайкалье данная диалектная черта была поддержана соседними сибирскими старожильческими говорами, также знающими это явление» [2, 90-91].

7. Широкое употребление имеет слова ма́тка (мать), в котором значение ж. р. передаётся окончанием -а и суффиксом -к-: этə ма́ткə сабра́лəсь; ни хачю́ к ма́тки ити́ть; на э́ту ма́тку. В говорах первичного образования это слово имеет наибольшее распространение в Западной диалектной зоне, встречается также в некоторых говорах Северо-Восточной диалектной зоны.

8. Наблюдается тенденция к употреблению местоименных прилагательных с утратой звука на месте <j> в интервокальном положении и ассимиляцией и стяжением возникших в результате этого соседних гласных в ударных и безударных окончаниях: яво́ннə, каку́. А.М. Селищев считал такое явление «наносными севернорусскими чертами». Он писал, что «семейщине свойственны нестяжённые сочетания: краснаj пагода, плахоjа лета, краснаjа лета» [4, 61]. Кроме того, такие формы свойственны и Северо-Западной диалектной зоне.

9. Личные местоимения 1 и 2 л. ед. ч. и возвратное местоимение в Р. п. имеет окончание -е: у мене́, у тебе́, у себе́. В Д. и П. пп. наряду  с формой мне встречается также форма мине́. Такой тип соотношения падежных форм характеризуется совпадением окончаний Р., В., Д. и П. пп. в одном окончании -е  и чаще всего встречается в говорах Южного наречия и псковских говорах. А.М. Селищев писал, что такие формы личных местоимений присущи всей семейщине, «только тарбагатайцы в числе прочих заимствований от своих соседей «сибиряков» взяли и формы этого местоимения на –’а: мин’а, тиб’а, сиб’а» [4, 59].

10. Наряду с личным местоимением он наблюдаются формы ед. ч. 3 л. И. п. м. р. wон и jон, реже – ин, ун: зəбале́л ён; агде́ ин; ун како́й-тə стал тако́й. Реже встречается наряду с формой ж. р. она форма joна́: яна́ к васьмо́му ма́рту прие́хəлə. Также употребляется форма личного местоимения мн. ч. И. п. з л. jоны́: яны́ уе́хəли.

Формы wон и jон осознаются носителями говоров как исконные. А.М. Селищев отмечал тенденцию вытеснения формы jон формой wон. Употребление форм jон, jона́, jоны́ соотносит говоры семейских с говорами Западной диалектной зоны.

11. Личное местоимение она имеет форму ей наряду с формами её, неё (ней) в Р. п.: а ей тро́и дяте́й; я у ей сё вы́спрəсилə.

Отсутствие начального н после предлога характерно для русских народных говоров, встречается в Юго-Западной и Северо-Западной диалектных зонах.

Встречается подобная форма и в В. п.: И ён ушо́ к няве́сты пришо́л к сваёй, ды ей от так абня́л; Как вы сьминя́ли-тə мине́ на ей?; Я так шо взяла́сь за ей дəк; А ку́рицу от так вот пыддаёть ей; Изба́ то́к(о) стаи́ть пат кры́шый ана, так от тəлкани́ ей, и ана́ вся раска́тицə. Такая форма распространена в говорах Северо-Западной диалектной зоны, кроме говоров вокруг Пскова, переходит она в соседнюю Северо-Восточную. «В разбросанном распространении оно наблюдается в Юго-Западной диалектной зоне: встречается в отдельных говорах вокруг Великих Лук, Смоленска, Брянска, Севска, Щигров, Обояни» [2, 99].

12. Личное местоимение я в Р. и В. пп. наряду с формой меня может иметь форму мне (реже ме, ми).

Р. п.: У мне адна́ дума́ пашла́; Мале́нькə мне пəмало́жə;  У ми зямли́ не́ту; Уш ме и вино́-тə есь.

В. п.: А ён пашо́л мне прəвəжа́ть; Вье́йный паца́н мне ишо́ так от брыка́ет ляжы́ть; Мне рибяти́шти фстричя́ють.

Форма мне встречается в Южном наречии, в рассеянном распространении наблюдается в Северо-Западной диалектной зоне.

13. Встречаются формы указательного местоимения «этот»: е́тому, е́тыю, е́тых, э́той, э́тым. На ле́тə хва́тить е́тəх праду́кту(в); Е́тыю Лари́ску ни признаёть; Тапе́ря я е́тəму Михаи́лу, гра́мəтный бы; Э́тəй де́душкаə наш хвара́л; Фсё рəсказа́л(а) э́тəм стару́хə-тə. 

14. В исследуемых говорах встречаются формы указательного местоимения «тот»: та́я, то́е, ты́ё. Да рю́мкə та́я Лари́скə вы́пилə; Нəмали́ла нə мине́ то́е; Пəлəвити́ сабра́лə ты́ё.

А.М. Селищев регистрировал наличие таких местоимений и проводил параллели с говорами липован Добруджи [4, 60]. Употребление таких местоимений встречается в говорах Западной и Юго-Западной диалектных зон.

15. Широко распространены следующие притяжательные местоимения: яво́нный, и́хну, ео́нный, вье́йный, е́йныи, е́йнəя, е́йный. Ма́тка-тə э́тə яво́ннə; Я э́ту де́ўку-тə прашу́ и́хну; Дя́дя-т(о) əт ео́нный Го́́шка; Вье́йный паца́н мне ишо́ так от брыка́ет ляжы́ть; Е́йныи пада́рти у нас лежа́ть; Чё е́йнəя, я фсё приташу́; Ён е́йный мужы́к был.

16. Широкое распространено в исследуемом говоре употребление [т’] в окончаниях 3 л. глаголов ед. и мн. числа, что характеризует Южное наречие, большую часть псковских говоров: ту́мəить, миша́ить, гəвари́ть, пиржəва́ить, пəгəвəря́ть, увальня́ить, па́шуть, про́сить, прəлива́ить, сиди́ть, ро́сьтить, жывёть, пи́шыть, хо́чить, глидя́ть, идёть, сидя́ть, нака́жыть, угəва́ривають. «Несомненно, эта черта была известна предкам семейских на материнской территории и перенесена ими в Забайкалье» [2, 103].

17. Встречаются единичные случаи употребления глаголов с отсутствием конечного т, т’ в форме 3 л. ед. и мн. числа: А он пи́шə письмо́; Чё д(а) ап чём не сле́дəвəи ду́мəиш?; Но на́шы гəваря́, што у нас де́душкə хwара́ить. «Подобные явления в русских говорах Европейской части России имеют два наиболее значительных ареала. Один находится в говорах Северо-Западной диалектной зоны, второй – в западной половине Юго-Восточной диалектной зоны и переходит в соседнюю Юго-Западную» [2, 104].

18. В возвратных глаголах часто проявляется зависимость постфикса от его положения после гласного или согласного: после гласных – постфикс -ся, после согласных – -си, -са: А ён əгляну́лса; Он жани́лси там; Ты за маи́ де́ньги рəжжыва́ися; Вот и ён и три го́дə би́лсə и би́лсə там; Спо́рим и руга́имси всё; На ма́тку накры́зилсə. Но такая позиционная прикреплённость выдерживается не всегда: Не хате́лə сказа́ть, што ты чё, па́ринь, балта́иси; Дава́й рəзайдёмся па-дру́жəшьти.

Такое явление встречается в говорах Северо-Западной и Юго-Восточной диалектных зон, «но там оно имеет более строгую позиционную прикреплённость» [2, 107]. Например, в говорах Северо-Западной зоны отмечается употребление постфикса -си в формах глаголов после согласного ш и постфиксов -си – -сы после согласного л; в говорах Юго-Восточной зоны постфикс –си употребляется после согласных л и ш [3, 249, 261].

19. В исследуемом говоре встречаются отдельные формы деепричастий на -вши: пада́wшы. Однако такое употребление нерегулярно, хотя в 1920-е г. А.М. Селищев отмечал такое явление «по всей семейщине» [4, 62]. Оно свойственно говорам Западной диалектной зоны. Форма на –вши имеет широкое распространение в западных среднерусских и севернорусских говорах.

В области синтаксиса наблюдаются следующие явления.

1. Деепричастия на –вши в речи семейских могут употребляться в значении сказуемого: На сут ужэ пада́wшы, я наза́т ни вазьму́.

Такое явление характерно для говоров Западной диалектной зоны.

2. Наблюдается употребление конструкций с предлогом с вместо предлога из: Начя́ли лю́ди увальня́тца, сəбира́тцə увальня́тцə с калхо́зу. Встречаются такие конструкции как в Западной диалектной зоне, так и в других регионах [3, 178-179, 244].

3. Наблюдается употребление И. п. существительных на -а в роли дополнения при глаголе: Да рю́мкə та́я Лари́скə вы́пилə. Сочетание глаголов с прямым объектом – существительным 1-го склонения в форме И. п. ед. ч. встречается в некоторых говорах Западной диалектной зоны, ещё более широко распространено в Северной диалектной зоне.

4. Отмечаются редкие случаи употребления предложений с главным членом причастием на -но, образованным от переходного глагола. Субъект действия стоит при этом в Р. п.: Два w нас пəхаро́нинə ма́линьтиё. Дя́динькə, спашы́ нам, ну у нас жэ ни па́хəнə. Все па́шуть, а у нас ня со́жынə.

Такая черта характеризует Северо-Западную диалектную зону, а также соседнюю Северо-Восточную. Незначительно распространена она и в Юго-Западной диалектной зоне.

5. Встречаются конструкции с повторяющимися предлогами: Я прие́хəл прасти́цə с табо́й, штоп ты ни пəдава́лə на э́тəт на сут. А я сижу́ на э́тə на плиты́ вот так. Въя ив(о) уш о так от дёрнул(а) з(а) э́тəт за ре́минь суды́. А там анны чириз даро́гу жы́лё с жынихо́м-тə  с э́тəм. «Повторение предлогов в словосочетании перед определением и определяемым словом обычно наблюдается при смысловом выделении, чаще всего это отмечается в сочетаниях «местоимение + существительное» или «существительное + местоимение» [2, 113].

6. Отмечаются пропуски предлогов у, в, к, с, на: Ско́лькə (у) тибе́ па́хəтнəй зямли́? Ён чё ш уе́хəл ади́н, ён там жэ́ницə, а (у) ей тро́и дяте́й. (У) мине́ то́жо тут симья́. Зəбале́л ён, (у) йиво́ зəбале́лə пе́чинь. И ади́н пə (о)днаму́, хто сиде́л там (в) кварти́ры, и фсе ушли́. (В) Читу́ яwо́ свазилё. Пато́м по́сьли я (в) патпо́льле зале́злə ды чё-т(о) от так гля́нулə. Я п (к) тибе́ сро́ду ни прие́хəл. Ра́ньшə жə дус(т) был, крəяли́н был, карбо́лкə была́, но дёгəть мы пато́м сиде́ли са́ми тут я (с) адно́й. А ён пато́ма (на) мине́ гля́нул.

В некоторых случаях происходит фонетическое стяжение: А (в) вəскрисе́ньне штоп сра́зу сьве́деньне. А Мару́ську атпра́вили (в) wаго́нчик.А пато́м (к) кусту́ патхо́(д)ить.

7. Встречается диалектный предлог коло (кол), употребляющийся в Р. п. со значением «возле, вблизи кого-, чего-либо; около»:  А мине́ тут аста́лсə кəл двара́ мале́нька. Ана́ кəлə вас кəлачём сьвярну́лəсь. Мо́жə, спа́ли кəл зьмей.

«Предлог ко́ло с пространственным значением имеет в русских говорах Европейской России широкое распространение. … По данным СРНГ (Словарь русских народных говоров), вариант кол менее употребителен. … В пространственном значении он отмечен в смоленских, псковских, новгородских, тверских, ленинградских, онежских говорах, в русских говорах Латвии» [2, 115].

8. Довольно широко распространена частица то без согласования, не отличающаяся от её употребления в литературном языке. Она может прикрепляться к именам и местоимениям, а также к глаголам и наречиям: Пае́хəлə-т(о) я к яму́ гляде́ть-т(о), де он жывёть-тə. А ён-тə ни прие́хəл, сты́днə жы е́хəть-тə, тё на́дə там гəваре́ть-тə. А чё – гы, – тибе́ шы́пкə бали́ть-тə? А счяс-тə ён, (в)и́днə, прəдаётцə в бальни́цы буты́лычькəм, та́к-тə иво́ не́ту. Я вот ве́нити-тə бра́лə.

«Постпозитивная частица то и её варианты свойственны большинству русских говоров, исключая говоры Юго-Западной диалектной зоны, примыкающие к Белоруссии и Украине» [2, 116].

9. Представлены в исследуемом говоре указательная диалектная частица е́вон: Он е́вон нə втары́м ытажу́.

10. Зафиксирована вопросительная частица неужо (неужели): – Ты шо за́муш падёш, бу(де)ш пирбира́дь жəнихо́ў. – Ой, ниужо́ пра́вда?

По данным СРНГ, употребление частицы неужо в указанном значении встречается в псковских и тверских говорах, в говорах Западной Брянщины [СРНГ, вып. 21: 191]. «Такие слова, имеющие незначительное распространение в говорах Европейской России, показательны для определения материнской основы говоров семейских» [2, 116].

11. Широко употребляется диалектный союз е́зли (если): Пашла́ бы, е́зьли де́душкə ни хвара́л. Я бы е́зьли нə адны́м ме́сьти лижа́лə дə утра́, я б дə утра́ и ни вида́лə яво́.

Согласно СРНГ, союз е́зли употребляется в южнорусских тамбовских говорах, а также в говорах Сибири [5, 322].

Итак, можно сделать вывод о соотношении грамматических особенностей исследуемого нами говора с той или иной диалектной зоной.

О связи с Юго-Западной диалектной зоной свидетельствуют следующие черты:

1) расширение имён существительных мужского рода за счёт среднего;

2) выравнивание места ударения по окончанию в В. п. ед. ч.;

3) употребления в П. п. с обстоятельственным значением места ударного окончания -у.

С Северо-западной диалектной зоной исследуемый нами говор сближают такие черты:

1) случаи совпадения формы Т. п. и Д. п. мн. ч.;

2) тенденция к употреблению местоименных прилагательных с утратой звука на месте <j> в интервокальном положении и ассимиляцией и стяжением возникших в результате этого соседних гласных в ударных и безударных окончаниях;

3) употребление предложений с главным членом причастием на -но, образованным от переходного глагола (субъект действия стоит при этом в Р. п.).

С говорами Западной диалектной зоны исследуемый нами говор соотносится в следующих чертах:

1) широкое употребление слова ма́тка (мать), в котором значение ж. р. передаётся окончанием -а и суффиксом -к-;

2) употребление форм jон, jона́, jоны́;

3) формы указательного местоимения «тот»: та́я, то́е, ты́ё;

4) отдельные формы деепричастий на -вши и употребление и в роли сказуемого;

5) употребление конструкций с предлогом с вместо предлога из.

Наличие окончания [ы] у существительных ж. р. на –а (1-е склонение) в П. п. ед. ч. наряду с окончанием -е сближает говор с отдельными северо-западными, разбросанных в южной части Псковской и Тверской областей, а также с Юго-Западной диалектной зоной. Наличие у неодушевлённых существительных м. р. Р. п. ед. ч. форм с -у  при преобладании форм с -а характеризует как южнорусские, так и севернорусские говоры. Наличие у личных местоимений 1 и 2 л. ед. ч. и возвратного местоимения в Р. п. окончания -е и, как следствие, совпадение окончаний Р., В., Д. и П. пп. в одном окончании чаще всего встречается в говорах Южного наречия и псковских говорах. Отсутствие начального н после предлога в личных местоимениях характерно для русских народных говоров, встречается в Юго-Западной и Северо-Западной диалектных зонах. Наличие подобной формы и в В. п. сближает исследуемый нами говор с Северо-Западной диалектной зоной, кроме говоров вокруг Пскова, переходит в соседнюю Северо-Восточную. В разбросанном распространении оно наблюдается в Юго-Западной диалектной зоне. Личное местоимение я в Р. и В. пп. наряду с формой меня может иметь форму мне, что характерно для Южного наречия, а в рассеянном распространении наблюдается также в Северо-Западной диалектной зоне. Употребление [т’] в окончаниях 3 л. глаголов ед. и мн. числа характеризует Южное наречие и большую часть псковских говоров. Единичные случаи употребления глаголов с отсутствием конечного т, т’ в форме 3 л. ед. и мн. числа имеют в русских говорах Европейской части России два наиболее значительных ареала: в говорах Северо-Западной диалектной зоны и в западной половине Юго-Восточной диалектной зоны с переходом в соседнюю Юго-Западную. Зависимость постфикса от его положения после гласного или согласного в возвратных глаголах  встречается в говорах Северо-Западной и Юго-Восточной диалектных зон.

Употребление И. п. существительных на -а в роли дополнения при глаголе сближает исследуемый нами говор с некоторыми говорами Западной диалектной зоны, ещё более широко оно распространено в Северной диалектной зоне. Наличие диалектного предлога коло (кол), употребляющегося в Р. п. со значением «возле, вблизи кого-, чего-либо; около» широко распространён в русских говорах Европейской России. Употребление постпозитивной частица то и её вариантов свойственно большинству русских говоров, исключая говоры Юго-Западной диалектной зоны, примыкающие к Белоруссии и Украине. Наличие частицы неужо в значении «неужели» встречается в псковских и тверских говорах, в говорах Западной Брянщины. Употребление союза е́зли отмечается в южнорусских тамбовских говорах, а также в говорах Сибири.

Несмотря на то, что говоры семейских активно контактируют с окружающими сибирскими старожильческими говорами (средне- и севернорусскими) и говорами местных бурят, а также подвергаются влиянию литературного языка, в традиционном слое сохраняются главные черты материнских говоров (Юго-Западной, Западной и Северо-Западной диалектных зон).

Разговорная лексика имеет свои словообразовательные и морфологические приметы. Например, разговорный характер придают речи слова с суффиксами субъективной оценки со значением ласкательности, неодобрения, увеличительности и др. (солнышко, холодина, грязища) и с суффиксами, имеющими окраску разговорности, или «суффиксами стилистической модификации» [Грамматика современного русского литературного языка 1970: 138]: -к- (ночевка, свечка), -яга (работяга, деляга), -ятина (дохлятина, пошлятина), -ша (докторша, билетерша); прилагательные оценочного значения (глазастый, худющий, здоровенный) и многое другое.

В повести «Майская ночь, или Утопленница» мы встречаем следующее образование форм слов, характерное для разговорной лексики:

• · употребление деепричастий совершенного вида с суффиксом -вши-: помолчавши, увидевши, побледневши, вздевши, поджавши, изжаривши, узнавши, разинувши, встретивши, давши, набивши, сказавши, оторвавши, завидевши, снявши и др.

Деепричастия совершенного вида с основой на гласный звук могут употребляться в двух формах: с суффиксом -в- и с суффиксом -вши-. Формам на -вши- присущ просторечный характер, формы на -в- общеупотребительны.

Формы деепричастий на -вши- можно обнаружить у классиков – И.С. Тургенева, А.С. Пушкина, Н.М. Карамзина, Н.В. Гоголя, у советских писателей – В.П. Катаева, братьев Стругацких. Они используются как яркие стилистические средства, несущие ту самую народную просторечную окраску, которая необходима для создания образов людей из простого народа. Известны исторические факты, когда русские писатели в процессе редактирования намеренно добавляли в текст деепричастия для усиления детализации, придания строкам наглядности и так называемой «народности».

В «Справочнике по правописанию и стилистике» Д.Э. Розенталя написано, что «из вариантов взяв – взявши, встретив – встретивши, купив – купивши и т.п. первый (с суффиксом -в-) является нормативным для литературного языка, второй (с суффиксом -вши-) имеет разговорный характер. Формы на -вши- сохраняются в пословицах и поговорках, например: Давши слово, крепись; Снявши голову, по волосам не плачут» [Розенталь 1997: 196].

• · употребление имен существительных, имен прилагательных и наречий с суффиксами субъективной оценки (-оньк-, -еньк-, -ушк-, -очк-): серденько, старушка, панночка, записочка, новёхонький, узенькие, молоденькие, низенький, беленькие, хорошенько и др.

Суффиксы субъективной оценки – это «суффиксы, служащие для образования форм имен существительных, качественных прилагательных и наречий с особой, эмоционально-экспрессивной окраской и выражением отношения говорящего к предмету, качеству, признаку. Суффиксы субъективной оценки придают словам различные оттенки (ласкательное, сочувствия, пренебрежения, презрения, уничижения, иронии, также реального уменьшения или увеличения)» [Розенталь, Теленкова 1976].

Суффиксы субъективной оценки влияют на экспрессивные и стилистические свойства производных слов, что характерно именно для разговорной речи. Они являются специальным языковым средством выражения эмоциональности субъективного плана.

• · редупликация (удвоение слов): вон-вон, мало-помалу, быстро-быстро, еле-еле, помню-помню, где-где и др.

Редупликация, то есть повтор, это «полное или частичное повторение корня, основы или целого слова как способ образования слов, описательных форм, фразеологических единиц» [Розенталь, Теленкова 1976].

Редупликация используется для усиления экспрессивности речи, для передачи интенсивности повторяемого признака.

• · нелитературное употребление форм глаголов, причастий и деепричастий: заведывает (вместо заведует) домом, вырезываться (вместо вырезаться) из земли, упрятывает (вместо прячет) галушки, приготовляясь (вместо готовясь) слушать, поворачивавшийся (вместо поворачивающийся) язык, становят (вместо ставят) перед воскресением и др.
• · лишние, или не «такие, какие нужно» [Рахманова, Суздальцева 2010], приставки или суффиксы: покамест (вместо пока), попереодевайтесь (вместо переодевайтесь).

Итак, проанализировав словообразовательные особенности разговорной речи в повести «Майская ночь, или Утопленница», мы можем сказать, что Н.В. Гоголь в данном произведении использует множество разговорных форм слов, образование которых происходило в основном суффиксальным способом – с помощью суффикса деепричастия -вши- и суффиксами со значением субъективной оценки, а также посредством редупликации, нелитературного употребления форм глаголов, причастий и деепричастий и вставки «лишних» приставок или суффиксов. На основании этого можно сделать вывод, что рассмотренные лексические единицы несут в себе разговорно-бытовой характер.

Это обстоятельство в конечном счете определяет модернизацию системы управления современным университетом с целью оптимизации управления им. Еще совсем недавно считалось, что существовало три основных направления повышения эффективности функционирования вузов  системы образования: оптимизации организационной деятельности  органов государственного управления образованием (фактор внешней среды); повышение квалификации профессорско-преподавательского состава (фактор внутренней среды) активное развитие студента (фактор внутренней среды) [8, с. 231].

При этом отмечалось, что как иронично замечает С. Чернышева, университетские профессора учат своих студентов современным концепциям маркетинга и менеджмента, но часто сами университеты не используют этих концепций в своей административной деятельности [9, с. 4].

Эту же мысль подчеркивает и европейский ученый Т. Купе, исследуя организации и фирмы, подавляющее большинство экономистов обращается к примерам крупных корпораций, однако пока мало изучают организации, где они сами работают, а именно – университеты [10, с. 21].

Таким образом, проблема отношений университета и государства лежит в нескольких плоскостях. Как показывает практика многих стран, необходимым условием повышения качества высшего образования является усиление ответственности высших учебных заведений за результаты своей деятельности, расширение и углубление университетской автономии.

Поэтому приходится соглашаться с известным мнением Л. Кондрашовой о том, что модернизация профессиональной подготовки в высшей школе невозможна без обновления ее структурных элементов и системы управления образовательным процессом в целом [4, с. 41].

В результате практически во всех государствах, которые возникли в ходе самораспада СССР, начался интенсивный поиск новой организационной модели функционирования высших учебных заведений в условиях реальной автономии, что открывает их новые организационные возможности для реализации в масштабах национального, мирового и евразийского рынков.

Основополагающим в этой ситуации является расширение прав университетов по самостоятельному принятию управленческих решений, распределению финансовых ресурсов, прозрачности и доступности для общественно-государственного контроля всей их академической и финансовой деятельности.

Учитывая традиции и правовую практику детальной регламентации деятельности университета, вполне естественно, что теперь на пути становления качественно новых взаимоотношений между университетом и государством возникают очевидные препятствия, например действующее налоговое законодательство, статус университета как неприбыльной организации, что не позволяет должным образом осуществлять инновационную деятельность, предоставлять научно-технические, сервисные и хозяйственные платные услуги внешним организациям.

В результате имеем парадоксальную ситуацию: с одной стороны, государство не выделяет достаточно средств для нужд высших учебных заведений, а с другой – заведения не могут сами для себя зарабатывать деньги, реализуя собственные научные разработки или консультативные услуги.

Становится вполне очевидным, что фокус современных реформ управления вузами должен быть прежде всего направлен на утверждение университетской автономии. Главной целью введения настоящей, а не показной университетской автономии является не получение каких-то привилегий для определенной группы вузов в форме исключения из существующей системы правил и норм, а стратегический настрой академического сообщества на изменение самой системы управления, профессиональных академических отношений, законодательного поля в системе высшего образования.

Упорядочение университетской жизни согласно основным принципам университетской автономии должно восприниматься не столько как самоцель реформирования высшей школы, а как необходимое условие реализации надлежащего высшим учебным заведением своей цели: эффективного сохранения и распространения знаний через учебный процесс, научного развития, воспитания образованного человека и ответственного гражданина.

Решение данного противоречия сохраняется за системой корпоративного управления вузами. Поэтому в области дальнейшего совершенствования системы управления университетами настойчиво прокладывает себе дорогу идея государственно-частного партнерства (управления) высшим учебным заведением.

И поэтому далеко не случайно, что именно ей в современной литературе отводится достаточно большое внимание как со стороны кадров, занимающихся разработкой теоретических проблем управления вузами, так и со стороны – практиков, то есть, менеджеров образования, которые заняты повседневным оперативным управлением учебно-воспитательной работой и организацией научно-исследовательской деятельности факультетов, институтов, НИС, стартапов, профильных кафедр, специализированных  лабораторий и временных творческих групп в сфере образования.

Обратим внимание на тот факт, что теоретическое осознание и практическое воплощение на практике  системы государственно-частного партнерства (управления) в сфере образования должно отражать как минимум два аспекта: первый – определение морфологического субстрата, на который возлагается реализация согласованных между государством и вузом функций; второй – четкое разграничение этапов управленческого цикла, в реализации которых могут принимать те или иные субъекты данного организационного взаимодействия с определением степени ответственности за качество вносимых ими предложений и степень реализации принятых по их инициативе управленческих решений. Рассмотрим эти моменты более подробно.

В морфологическом отношении система государственно-частного партнерства (управления) – виртуальная структура, которая состоит из представителей государства, университета, бизнеса, общественных организаций, гражданского общества, наконец, самих студентов и их органов самоуправления. Здесь наблюдается в каждом регионе своеобразная комбинация субъектов, готовых на практике участвовать в управлении вузами. Поэтому нет смысла здесь их перечислять, поскольку они представлены достаточно известными представителями организационного потенциала региона, академической среды, бизнеса, гражданского общества, студенчества.

Обращает на себя внимание тот факт, что анализ морфологии данной виртуальной системы государственно-частного партнерства (управления), ограничивается, как правило, перечислением субъектов и предложениями, которые следует от них ожидать. Это далеко не исчерпывающий анализ данной организационной структуры. Дело в том, что, несмотря на свой виртуальный характер, данная система должна иметь три, а то и больше, подструктуры.

Первая из них – маркетинговая, то есть отлеживающая потребности региона; вторая – аналитическая, то есть обобщающая маркетинговую информацию в горизонте современных мировых тенденций в профессиональном  образовании;  третья – юридическая, то есть оформляющая требования (потребности) национального, регионального и мирового рынков рабочей силы в нормативно-правовые документы для подачи их в органы государственной власти и корпоративного управления вузов; четвертая – инициативная или лоббистская, на которую возлагается функция внесения предложений в сферу управления образованием, сопровождения на период обсуждения, принятия и реализации с последующей оценкой экономической эффективности, политической целесообразности и культурологической результативности.

В функциональном отношении тоже есть смысл вычленить критерий или определить меру участия социальных партнеров в разработке, принятии, реализации и коррекции управленческих решений в сфере профессионального образования.  Мы считаем, что таким критерием может быть так называемый управленческий цикл.

Напомним, что управленческий цикл (management cycle) – это в самом общем виде завершенная последовательность повторяющихся действий, направленных на достижение поставленных целей. Управленческий цикл начинается с уяснения задачи или проблемы и заканчивается достижением определенного результата. После этого цикл управления повторяется. Частота его повторения определяется конкретным типом и природой управляемой системы. В социальных системах этот цикл повторяется непрерывно. Конечная цель управления системой может достигаться одним или несколькими циклами управления. Циклическая реализация процессов позволяет устанавливать и фиксировать характерные черты, общие зависимости, единые закономерности процессов и обеспечивать на этой основе их рациональную процессуализацию и предвидение. 

Для системы управления высшим образованием считаем слишком упрощенным рассматривать управленческий цикл как широко известные четыре элементарные функции управления, а именно: планирование, организация, мотивация и контроль. Здесь ясно, что каждым отдельным вузом нарабатывается «своя» схема, «свой» алгоритм принятия управленческих решений. Иногда он формализуется в соответствующих нормативно-правовых документах или регламентах подготовки и принятия решений, например, ректоратом или Ученым советом учебного заведения.

Обзор многочисленных литературных источников позволяет выделить следующий перечень функций управления учебным заведением: планирование, руководство, организация, координация, контроль, принятие решений, объединение и сплочение коллектива, мотивация, оценка, коммуникация, представительство, ведение переговоров, заключение соглашений и тому подобное.

По данным исследования Г. Ельниковой, в проанализированных ею исследованиях выделения функций управления общеобразовательным учебным заведением распределилось следующим образом: функцию планирования выделяют 78% авторов (в том числе 40% из них к этой функции относят предсказания и программирования); функцию подготовки и принятия управленческого решения – 40%; организации – 93%; мотивации или стимулирования – 36%; регулирования – 46%; координации – 36%; контроля, учета и анализа – 93%; функцию анализа выделяют в отдельную специфическую деятельность 22% исследователей [см.:3, c. 75-77].

Учитывая определенную сложность уточнения функций управления учебным заведением, полезно также обратиться к исследованию Л. Онищук, в котором на основе анализа существующих классификаций управленческих функций в ретроспективе их развития делается вывод о существующей тенденции осложнения управленческой деятельности руководителей разных уровней и разных систем, а также содержания управления под влиянием внутренних и внешних факторов [6, с. 10, 17].

Если внимательно подойти к формированию системы государственно-частного партнерства (управления) в образовании, то окажется, что самым слабым звеном здесь окажется участие студентов в управлении учебно-воспитательным процессом. И для объяснения определенных трудностей делегирования части властных полномочий ректората вуза отдельно уполномоченным студентам или органам студенческого самоуправления с опорой на процесс принятия управленческих решений есть своя аргументация.

В ходе отдельного исследования Е. Невмержицкой было установлено, что юноши и девушки вполне способны принимать участие в построении системы государственно-частного партнерства (управления), поскольку в структуре их организма возникают и функционируют соответствующие знания, умения и навыки, обслуживаемые организационным сознанием [5].

К тому же, в структуре личности будущего выпускника именно в этот период интенсивно формируются соответствующие механизмы, обслуживающие этот процесс, а именно: механизмы смыслопорождения, целеполагания, самоопределения, самоактуализации и самореализации. Формированию у студента знаний, умений и навыков управления способствуют педагогический менеджмент, личностное самоуправления и две его распространенные формы: тайм-менеджмент и лайф-менеджмент.

Такая личность формирует у себя особый вид сознания, а именно – организационное сознание, что делает ее самодостаточной, а системы, в которые она вовлечена – самоорганизованными и способными к саморазвитию при любых обстоятельствах. Результатом определенной зрелости организационного сознания студенческого контингента есть приобретение вузами фазы гомеореза, то есть саморазвёртывания с сохранением исходных параметров социальной системы.

Обращение именно к студенчеству далеко не случайное, поскольку информационный этап развития планетарного сообщества ведет к тому, что старые формы взаимоотношений вуза и студента по принципу «субъект-объектных» канут в лету, а рождающиеся новые – «субъект-субъектные» настоятельно требуют личного участия юношей и девушек в самоопределении и самоорганизации в сфере высшего образования. Поэтому остановимся на этом моменте и рассмотрим его более детально, поскольку он в будущем будет играть принципиально новую роль в управлении сферы университетского образования.

Исследование Е. Невмержицкой показало, что для реализации идеи социального партнерства существует главное условие или внешний фактор возможности делегирования части властных полномочий, принадлежащих органу административного управления – ректорату вуза – органам студенческого самоуправления и выяснилось, что не все фазы управленческого цикла возможно передать студенчеству. Наиболее реально уже сегодня привлечь органы студенческого самоуправления к планированию, организации учебно-воспитательного процесса и включить его в мониторинг качества образования [5].

Тем самым заложена технологическая карта участия системы студенческого самоуправления в процессе принятия управленческих решений относительно организации и корректировки учебно-воспитательной деятельности, что значительно усиливает эффективность данного процесса, поскольку появляется устойчивая обратная связь в системе управления вузом.

Университет как социальная система благодаря этому приобретает режим гомеостата, что означает постоянство и консервативность, поскольку в качестве управленческого инструментария здесь выступают, во-первых, корпоративная идеология и система корпоративных ценностей, а во-вторых, здесь на полную мощность работают легенды, мифы, архетипы, исторические прецеденты, обряды, ритуалы и традиции высшего учебного заведения, сложившиеся в течение прошлого периода его существования.

Таким образом, построение корпоративной системы государственно-частного партнерства (управления) на практике имеет специфическую форму демократизации управления путем делегирования ректоратом высшего учебного заведения части своих административных полномочий представителям студенчества, бизнеса, рынка, гражданского общества, общественным организациям, что неминуемо ведет к децентрализации власти государственного образца в сфере  высшего образования.

Главный признак системного или мультипликационного эффекта заключается в том, что студенческая самоорганизация и управленческая деятельность ректората вуза ведут к образованию системы ценностно-смысловой детерминации управления учебным заведением образования [1]. Это значительная прибавка в сфере саморазвертывания атрибутивных свойств социальной системы, поскольку она приобретает важные качества, а именно качеств целостности и саморегуляции, присущие так называемым простым социальным организмам[2].

Подводя итоги, выделим следующие идеи. Во-первых, информационная фаза развития современного общества остро ставит вопрос о демократизации управления государственными вузами за счет делегирования части своих административных полномочий другим участникам социального процесса – бизнесу, гражданскому обществу, общественным организациям, наконец, студенчеству, поскольку в будущем юноши и девушки призваны будут самостоятельно формировать направления собственного развития.

Во-вторых, перспективной просматривается модель государственно-частного партнерства (управления) на основе вовлечения в организационно-административную деятельность новых субъектов как с внешней среды, так и из числа участников внутрикорпоративной жизни – преподавателей и студентов.

В-третьих, такая система для обеспечения качественного исполнения делегированных ректоратом части  административных полномочий обязана иметь виртуальную структуру, которая должна иметь, как минимум,  несколько подструктур, а именно: маркетинговую для отлеживающая потребности региона; аналитическую для обобщения маркетинговой информации в горизонте современных мировых тенденций в профессиональном  образовании; юридическую для нормативно-правового оформления требований (потребностей) национального, регионального и мирового рынков рабочей силы в нормативно-правовые документы, с целью  подачи их в органы государственной власти и корпоративного управления вузов;  инициативную или лоббистскую, на которую возлагается функция внесения предложений в сферу управления образованием, сопровождения на период обсуждения, принятия и реализации с последующей оценкой экономической эффективности, политической целесообразности и культурологической результативности.

В-четвертых, функционал системы государственно-частного партнерства (управления) есть смысл определять на основании содержания управленческого цикла, что позволяет разложить алгоритм принятия управленческих решений на вполне определенные этапы и определить на какие из них возможно привлекать общественность и какие именно ей следует передать полномочия из арсенала государственного управления вузом.

В-пятых, поскольку управленческий цикл для системы образования является неопределенным, то мы считаем, что демократизация высшего образования являются: во-первых, длительный во времени процесс, во-вторых, его следует вводить в жизнедеятельность вузов поэтапно; в-третьих, ведущим каналом или формой демократизации высшего образования здесь должен быть образовательный менеджмент в отличие от педагогического менеджмента, поскольку именно он играет  решающую роль в формировании саморегуляционного комплекса социального организма вуза.

В-шестых, особое внимание следует уделить участию в децентрализации управления университетом студенчеству, поскольку оно по своим атрибутивным возможностям, вполне готово для принятию на себя части организационно-распорядительных функций администрации высшего учебного заведения, с одной стороны, а с другой – информационная цивилизация несет в себе принципиально новую технологию образования, которая отправляет в утиль конвейерное обучение технократической цивилизации и ставит юношей и девушек перед свободным выбором жизненной траектории, то есть ее планированием, проектированием, организацией  и управлением.

Фонетические изменения на стыках морфем сводятся к простым заменам фонем по конкретным правилам, либо такие замены полностью отсутствуют.

Следует отметить, что количество таких сложных слов, в настоящее время ориентированных на стандарт раздельного написания чрезвычайно велико: tariff office «страховая компания»; tariff shelter «тарифное укрытие», «тарифная защита» (высокими пошлинами на импорт конкурирующей продукции); tariff wall «тарифный барьер»; chemistry laboratory «химическая лаборатория»; orange blossom «оранжевый цветок» (традиционно для невест); orange book «оранжевая книга» (отчёт Министерства сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия Великобритании в оранжевом переплёте); orange chip «апельсиновый цукат»; orange peel 1) «апельсиновая корка»; 2) «текстура кожи» (пористая – апельсиновая корка, фарфоровая –гладкая); Orange State «Апельсиновый штат» (Флорида) [3], [4], [2, с. 243] и т.п.

В качестве не менее показательного использования сложных слов, богатых имплицитными смыслами, можно привести функционирование арабизмов в составе фразовых глаголов:

Zero in «сосредотачиваться, концентрироваться» (на ком-л., чём-л.)

1. a. To aim or concentrate firepower on an exact target location

b. To adjust the aim or sight of by repeated firings

2. To converge intently; close in.

Zero out «неуплата налогов»

1. To eliminate [a budget or budget item] by cutting off funding

2. To reduce to zero [4].

Целесообразно отметить, что появление данных фразовых глаголов обусловлено конверсией (существительное, глагол) и семантической деривацией, благодаря которой лексика приобретает высокий экспрессивный потенциал который находит свое выражение в различных функциональных стилях (разговорном, научном, официально-деловом и т.д.).

Одним из самых известных исследований возникновения и развития культур и цивилизаций является книга немецкого исследователя Освальда Шпенглера (1880-1936 гг.) «Закат Европы» [1, 2], основной идеей которой выступает теория множественности культур, каждая из которых проходит свой цикл от рождения до увядания. В контексте современных глобальных социокультурных изменений данная теория требует переосмысления, так как, являясь для многих исследователей неоспоримой, всё же, с позиций современной постнеклассической методологии она может быть поставлена под сомнение. Кроме того, современная глобализирующаяся культура, характеризируемая как «сетевая культура», развивается на основе цивилизационных, а конкретнее, технологичных преобразований, что меняет традиционное представление о цивилизации как последнем этапе развития культуры. А это означает, что культурно-цивилизационная динамика может осуществляться иначе, чем её объяснял О. Шпенглер.

Проблематика культурно-цивилизационной парадигмы О. Шпенглера. Возникшим ранее теориям единства и преемственности культур О. Шпенглер противопоставил идею множественности культур, согласно которой нет единого поступательного культурно-исторического движения, так как при его наличии вряд ли было бы возможно культурное своеобразие. Это позволило, с одной стороны, объяснить, что представляет культура сама по себе, с другой стороны – рассмотреть её развитие в истории и выделить 8 типов культур. Но, несмотря на различия, каждой культуре, согласно О. Шпенглеру, присущи общие стадии развития: детство, юность, зрелость и увядание. С этой позиции все культуры одинаковы, так как каждая из них есть природно-социальный организм.

Также О. Шпенглер выдвинул теорию одновременности явлений, суть которой в том, что культура может проходить также ещё три стадии своего развития: 1) мифо-символическую, 2) стадию метафизико-религиозной высокой культуры и 3) стадию поздней цивилизационной культуры. Эти стадии могут иметь одновременный характер, могут переходить от одной к другой. Цивилизация является этапом отмирания процесса развития общества: «цивилизация есть неизбежная судьба культуры…, это те самые крайние и искусственные состояния, осуществить которые способен высший вид людей. Они – завершение, они следуют как ставшее за становлением… Они – неизбежный конец» [1, с. 68-69].

Различия между культурой и цивилизацией проведены О. Шпенглером по политическому основанию, так как, применив метод исторической морфологии, он с политических позиций проследил изменения культурно-цивилизационных аспектов существования обществ. В связи с этим цивилизация охарактеризована О. Шпенглером в политическом смысле: «Империализм – это чистая цивилизация. В его появлении лежит неотвратимая судьба Запада… Он являет собой политический стиль… будущего» [1, с. 76]. Противопоставление культуры и цивилизации здесь основано на понимании культуры как творческого начала, а цивилизации как технического средства, применяемого для обеспечения комфорта, а не для духовного совершенствования. С политических позиций цивилизация представлена О. Шпенглером как система управления обществом, включающая в себя все необходимые для этого инструменты: технологии, деньги, армию и другие институты.

Духовную сферу жизни общества О. Шпенглер рассматривал по аналогии с материальной жизнью. В связи с чем применил к изучению культуры эмпирическую методологию, основанную на биологической морфологии как науке о форме и строении организмов. С её помощью он пытался исследовать процессы изменения в культуре, определив понятие «культура» довольно двойственно: «Я различаю возможную и действительную культуру, т. е. культуру как идею – общего или личного – существования, и культуру как тело этой идеи, как сумму сделавшихся доступными восприятию пространственных и ощутимых её выражений, как-то: поступки и настроения, религия и государство, искусство и науки…» [1, с. 90]. Но исследовать изменения в культуре без выявления её структуры невозможно, так как структура – есть константа системы, её каркас, фундамент, относительно которого возможно различие процессов, могущих быть или не быть понятыми как изменения.

Поэтому О. Шпенглер предпринял попытку структурирования культуры с позиций метафизического подхода, определив символы элементами культуры, которую он теперь охарактеризовал как символически выраженную систему, в ней реализует себя душа. Душа культуры – это символ. Каждая культура отличается доминирующим символом, в котором наиболее отчётливо выражены идеи конкретной культуры. Все возможные проявления человеческой деятельности образуют тело культуры, которое есть совокупность символов: «Все, что есть, есть также символ. Все, начиная с телесных проявлений … вплоть до форм политической, хозяйственной, общественной жизни…» [1, с. 245]. Символы указывают на прафеномен, являющийся первопричиной мира: «мы будем говорить не о том, что такое мир, а о том, что он обозначает» [1, с. 243]. Именно прафеномен, согласно О. Шпенглеру, есть действительный субъект истории, проводником которого являются народы.

Выбор метафизического подхода к структурированию культуры, возможно, обусловлен популярными в то время «философией жизни» и идеями И. В. Гёте. Исходное понятие его философии – «прафеномен», – отождествлён О. Шпенглером с «прасимволом» [3]. Идея прафеномена в шпенглеровской интерпретации созвучна идеям немецкого мыслителя-пессимиста А. Шопенгауэра, которого часто называют предтечей «философии жизни». Именно он сравнил существующую реальность с древнеиндийским образом «майя» (сновидение, иллюзия), поэтому первым фактом сознания назвал суждение о том, что «мир – это моё представление». Абсолютным началом всего сущего является, по мнению А. Шопенгауэра, мировая Воля, которая воспринимается как мотивация. Совокупность явлений и действия человека ей подчинены, свобода действий человека ограничена закономерностями. Абсолютно свободна только Мировая Воля [4].

Будучи представителем «философии жизни», О. Шпенглер по аналогии с данными рассуждениями практически отождествил Мировую Волю с прафеноменом, выраженным символически в культуре. Согласно его позиции, каждый символ имеет свой смысл, так как различные культуры не детерминированы внешними факторами в связи с тем, что их судьба сводится к саморазвёртыванию души. Взаимовлияние культур может происходить только на цивилизационной основе, то есть как использование технических достижений, что позже О. Шпенглер объяснил в работе «Человек и техника» [5], или только потому, что культуры впитывают из другого культурного опыта то, что соответствует их собственным потребностям.

По сути О. Шпенглер разработал свой вариант культурно-цивилизационной парадигмы, в основе которой лежит метафизический подход, синтезированный с морфологией в её биологической трактовке. Тип построения знания, основанный на данной методологии, привёл его к пониманию культурно-цивилизационных процессов в материалистическом ключе: культурное развитие понимается как эволюция организма, отождествляемого с обществом.

Но непрояснённым, во-первых, остался вопрос о том, почему в трактовке О. Шпенглера общий для всех прафеномен проявляется в разных культурах по-разному, вследствие чего отрицается единый культурно-исторический процесс; а во-вторых, субъекты создания символов и процессы символизации остались не объяснены, а поэтому под сомнением находится символическое структурирование культуры, предпринятое О. Шпенглером.

Причиной сложности ответа на первый вопрос для О. Шпенглера, вероятно, стала применённая им исследовательская методология, а для ответа на второй вопрос следовало бы подробнее изучить жизнь и деятельность человека в культуре. Попытаемся прояснить эти вопросы.

Первый методологический парадокс О. Шпенглера и метафизика. В науке ХХI века прочно утвердилось положение о зависимости результатов исследования от применяемой учёными методологии. Если с этих позиций оценивать результаты проведённого О. Шпенглером в начале ХХ века исследования вопросов культурно-цивилизационного развития обществ, то можно заметить присущую ему методологическую эклектичность, состоящую, прежде всего в одновременном смешении и даже отождествлении эмпирической и теоретической методологии. Речь идёт о попытке синтеза метафизического подхода как метатеоретической методологии с морфологическим эмпирическим подходом, традиционно применяемым к исследованию материальных объектов и процессов.

Метафизический подход берёт своё начало в учении древнегреческого философа Аристотеля, согласно которому метафизика есть учение о метаэмпирической (сверхприродной) реальности [6]. Поэтому понятие «метафизика» стало применяться «для обозначения того, что лежит за пределами физических явлений, в основании их» [7, с. 133]. Предметом метафизики является понятие, порождённое усилиями человеческого разума, метафизика «рассматривает “вещи божественные” и “общие основания сущего”, которые являются имматериальными» [8, с. 220]. Позже, в эпоху Нового времени, из метафизики была рождена онтология как учение о сущем [9, с. 54]. Возможно, попытка синтезирования морфологического подхода в биологической трактовке с метафизикой стала пионерской инициативой О. Шпенглера по преодолению метафизики в классическом её понимании и началом формирования постметафизического мышления, направленного на критику метафизики [10, с. 5]? В данном случае метафизический подход был применён О. Шпенглером к изучению диалектического процесса, каковым в его интерпретации является культурное развитие как развитие социального организма, проходящего повторяющиеся циклы своего становления, развития и увядания.

Сама по себе трактовка общества как организма не нова. Но отождествление материальных и идеальных аспектов деятельности общества в понятии «душа культуры», необходимом О. Шпенглеру для выявления структуры культуры, была методологически парадоксальной и смелой его инициативой, которая в своё время вряд ли могла быть реализована плодотворно. Причиной является отсутствие в методологическом арсенале начала ХХ века парадигмального инструментария, с помощью которого возможно синтезированное изучение бинарных дихотомических объектов – духа и материи, например, которые в контексте исторического развития отражены О. Шпенглером в понятиях «культура» и «цивилизация».

Возможно, поэтому в исследовании развития европейской культуры в «Закате Европы» мы не находим христианское учение: ведь оно основано на диалектике бинарных оппозиций (души и тела) и на идеях вневременности, а значит внеисторичности, а поэтому противоречит общей концепции О. Шпенглера, так как с христианских позиций культуры развиваются бесконечно. Удивляет и его пренебрежительное отношение к факту исторического формирования западноевропейской культуры на основе христианского учения! Достаточно вспомнить начало послеантичного периода истории (примерно IV-VI века), когда после разрушения Западной Римской империи германскими племенами в V веке на части её территории сформировалась современная Европа. Наибольшее распространение среди европейцев того времени получило религиозное учение – христианство, которое несло в себе идеи мира, братства, любви, спасения, что было так необходимо для прекращения долгих междуусобных европейских войн. Очень быстро христианское мировоззрение стало доминирующим в Европе и способствовало её и культурному, и цивилизационному развитию. Христианское учение было полностью проигнорировано О. Шпенглером, так как не соответствовало логике построения его концепции.

Кроме этого, духовная жизнь обществ рассмотрена им не посредством категорий духовной жизни: «замысел философии жизни… ставит своей задачей проникнуть в существо бытия истинно интуитивно, изнутри, через постижение глубочайшего онтологического значения категорий человеческой духовной жизни. Но у Шпенглера этот замысел остаётся неосуществимым и, при его понятиях, совершенно неосуществимым» [11, с. 38]. Это произошло, согласно С. Л. Франку, по причине превознесения О. Шпенглером категории «судьба», которую он противопоставил «как основную категорию исторически-жизненного постижения, идее “закона”, …эта идея судьбы оказывается совершенно неприменимой к человечеству… Не имеет судьбы и каждая отдельная культура, потому что роковой, неизменный, предопределённый путь от младенчества, через зрелость к старости умиранию не есть судьба в духовном смысле слова; это – биологический закон природы» [11, с. 41].

Замысел О. Шпенглера преодолеть внешний историзм путём раскрытия символически вечного смысла истории разбивается об его исторический релятивизм, который «есть плод старого, внешнего подхода к истории. У Шпенглера есть, в сущности только субстрат истории, как бы внутренняя материя истории, в лице того Urseelentum, в лоне которого таятся души культур и из которого они выходят, но нет внутреннего носителя, субъекта истории — никакого понятия, которое соответствовало бы, например, понятию «мирового духа» у Гегеля» [11, с. 41]. На некоторые из этих ошибок впоследствии обратил внимание А. Тойнби и постарался их исправить в своей работе «Постижение истории» [12]. Так же, полемизируя с О. Шпенглером, позже по-своему продолжил развитие многих его идей и П. Сорокин в своей концепции социокультурной динамики, обосновав закономерности развития культуры на основе закономерностей развития общества [13].

Только когда в науке конца ХХ – начала ХХI веков появился междисциплинарный методологический бинарно-синтезированный инструментарий — синергетическая парадигма, — первоначально применяемая в физических науках, а позже перенесённая и в исследовательское поле социально-гуманитарных наук, стало возможным изучение вопросов развития общества неотъемлемо от его самоорганизующего начала, каковым с позиций культурно-цивилизационного подхода периода развития поснеклассической науки являются ценностно-нормативные константы, выступающие в качестве структурных элементов культуры, что будет обосновано нами далее. Преимущество социосинергетического подхода состоит в том, что с его помощью возможно выявление не только структурных элементов изучаемого объекта, что традиционно присуще метафизике, но и понимание динамики объекта, попытки изучения которой с ХХ века осуществлялись посредством структурно-функционального подхода.

Поэтому первый методологический парадокс исследования О. Шпенглера состоит в следующем: в изучении культурно-цивилизационного развития он отождествил теоретическую и эмпирическую методологии, синтезировав метафизический подход как метатеоретическую методологию с морфологическим эмпирическим подходом в его биологической трактовке, традиционно применяемым к исследованию материальных (биологических) объектов и процессов. Такая методология не позволила О. Шпенглеру объяснить вопрос о том, почему в его трактовке общий для всех прафеномен проявляется в разных культурах по-разному, вследствие чего отрицается единый культурно-исторический процесс.

Второй методологический парадокс О. Шпенглера. «Аnimal symboliсum» или «Нomo moralis»? Второй методологический парадокс О. Шпенглера происходит из первого: в своей попытке применения метафизического подхода к исследованию культуры О. Шпенглер назвал прафеномен культуры прасимволом, тем самым отождествив форму культуры с её содержанием, что привело к сведению цели социокультурной деятельности к тотальной эстетизации, то есть формализации жизни.

На излишнюю эстетизацию метафизики и в целом философии культуры О. Шпенглера указывал в своё время и российский философ С.Л. Франк: «Его исторические, как и его философские интуиции суть интуиции художественные, эстетические… Та сила, которая у него творит культуру, есть, собственно, художественная сила духа» [11, с. 45]. При этом субъекты создания символов и процессы символизации остались не объяснены, а поэтому под сомнением находится символическое структурирование культуры, предпринятое О. Шпенглером. Для понимания данной позиции следовало бы подробнее изучить жизнь и деятельность человека в культуре.

Решением этой сложнейшей для того времени задачи спустя несколько лет занялся другой немецкий философ Э. Кассирер (1874-1945) – разработчик философии символических форм, назвавший создателем символов не некий прафеномен, а вполне реального человека, наделённого способностью к символизации и проявляющего творческую активность по созиданию самого себя посредством символов как конституирующе-конструируемых посредников в актах мышления: с помощью символов человек творит культуру [14, с. 88].

Для Э. Кассирера довлеющим признаком человека являлась способность рационально мыслить, что было выражено им в функциональном понимании символов, перенесённом на общую характеристику человека, получившего таким образом определение «animal symboliсum» – «существо символическое» [15]. Однако это положение впоследствии было опровергнуто на основе результатов эмпирической науки ХХ века: довлеющим признаком, являющимся более устойчивым, чем способность к символизации, и характеризующим сущность человека, являются морально-нравственные регуляторы действий человека, которые организуют и корректируют правильность его поведения. У человека есть моральный «механизм» априорного действия [16, с. 135-137]. В случае «символического» определения Э. Кассирером остались нерешёнными вопросы цели и оснований той или иной символической деятельности человека [17, с. 121]. Решить их помогает характеристика, утверждаемая И. Кантом, – homo moralis, – сохраняющая свою актуальность в науке ХХ в. и ставящая в центр своего внимания побудительные мотивы деятельности и последствия этой деятельности, что говорит в пользу большей состоятельности морального определения человека [18, с. 111].

Моральную необходимость и обусловленность человеческих поступков немецкий философ И. Кант объяснял с помощью категорического императива, выражающего долженствование, основанное на моральных приоритетах: «…Сколько бы ни было естественных оснований, побуждающих меня к хотению, сколько бы ни было чувственных возбуждений, они не могут быть источником долженствования, они могут произвести …условное хотение, тогда как долженствование, провозглашаемое разумом, ставит этим хотениям меру и цель, даже запрещает их или придаёт им авторитет» [19, с. 439-440].

Разделяя позицию И. Канта, так же считаем мораль важнейшей этической категорией, а этические нормы необходимыми в процессе социального взаимодействия. Чем оно активнее, тем больше востребованы в обществе этические (моральные и нравственные) нормы. Они по сути и лежат в основе культуры, структурируют её в направлении развития к достижению социальных идеалов. По мере цивилизирования общества социальные акторы становятся более индивидуалистичными: меньше зависят от социума, так как большую часть социальных действий заменяет субъектонейтральная техника, а это значит, что уменьшается количество социальных взаимодействий и снижается социальная активность. Часть принятых в конкретном обществе норм либо не востребуются, либо совершенствуются относительно новых условий жизни общества. Если количество ненужных норм очень велико, то развитие культуры становится регрессивным. Если же нормы модернизируются или создаются новые более актуальные ценности и социальные регуляторы, то, скорее всего, это означает прогрессивное развитие данной культуры, которое может трактоваться даже как формирование новой культуры или цивилизации.

То есть цивилизирование как технология может способствовать развитию культуры. Этот процесс происходит постоянно, но особенно заметным он становится в периоды социальных кризисов, которые в контексте социосинергетической парадигмы являются точками бифуркации, из которых общество, руководствуясь актуальными целями, выбирает тот аттрактор, который приведёт к их достижению. Цели здесь являются социальными идеалами, состоящими из соответствующих им ценностей, норм и структурируемых ими.

Поэтому считаем, что структура культуры не символична, а ценностна и нормативна; по форме она иерархична (от более значимых ценностей и норм к менее значимым). Если вспомнить историю, то чаще всего в обществах преобладает идея всеобщего блага как высшей ценности, от которой исходят и структурируются другие ценности, обеспечивающие достижение этого блага. Например, ещё Аристотелем представлена иерархизация благ, которая представляет собой пирамиду, чье «подножие составляют блага-только-средства, а вершину — благо-как-только-цель» [20]. По утверждению современного российского философа А. А. Гусейнова, «идея высшего блага как абсолютного добра, завершенности всех желаний, той сверхцели, которая маячит за всеми прочими целями и придаёт им субъектное единство, делая их целями данного субъекта, … выражает логику самой нравственности, её место в сознании личности и общества. Как бы ни разнообразилось конкретное наполнение нравственных понятий (добра, совести, справедливости и других) в разные эпохи и в разных культурах они имеют между собой то общее, что рассматривается как высшая санкция человеческой легитимности действий» [21, с. 8]. «Место морали там, где все зависит от решения индивида, от его решимости взять на себя риск поступка. Поступок есть форма нравственной ответственности потому, что он не может быть совершен никем, кроме того, кто его совершает, ибо в той точке бытия, в которой имеет место поступок, находится только он» [21, с. 12]. «Нравственность… связана с ситуациями выбора, ход и исход которых не поддается рационально взвешенному расчету. Она представляет собой готовность личности принять на себя риск неопределенности, броситься в пучину незнания» [21, с. 15]. Рассуждения А.А. Гусейнова подкрепляют мысли С.Л. Франка о том, что «реальность не сводится только к опыту материального мира, так как она включает в себя ещё и духовный (подлинный, непостижимый) род бытия, а также третий промежуточный между ними слой «идеальных сущностей» или «чистых форм», которые закреплены в культуре в виде ценностей» [22]. Другими словами, смысл морали состоит в «сообразовании частных интересов во имя блага индивидов и социума» [23, с. 79], а нравственность есть характеристика средств (ими чаще всего являются социальные отношения – справедливые, честные, гуманные и другие), применяемых для достижения моральных целей. Символы исторически изменчивы, поэтому не могут быть постоянными структурными элементами культуры.

Согласно В.А. Фриауфу, проследившему эволюцию символа, в древности он имел сакральное значение, но в настоящее время в некоторых цивилизованных странах символ инструментализировался и приобрёл значение преимущественно утилитарно-функциональное [24]. Суть символа – в оформлении и передаче информации, в том числе ценностно-нормативной. Но применение этой информации возможно только благодаря человеку, исходя из ценностных приоритетов, принимающему решения о том, с какой целью и в каких условиях она может быть полезной.

Ценности являются смыслами, содержанием, оформленным с помощью символов. Нравственные ценности обеспечивают решение задач социальной регуляции. При этом они «формируются в содержательном поле многообразия культуры…  Ценность не является вещью, ее онтологический статус — значимость, отношение, регулятивность, перспективное видение предмета» [25, с. 224-226]. Согласно современным исследованиям, развитие цивилизации возможно только на основе стратегии реализации высших духовных ценностей [26]. Поэтому правильнее было бы понимать культуру как ценностную и нормативно-регулятивную систему. Такое понимание делает возможным изучение культурно-цивилизационного развития в динамике изменений и цикличности общественных процессов.

Из проведённого анализа следует второй методологический парадокс исследования О. Шпенглера, состоящий в следующем: отождествление формы культуры с её содержанием. Такая позиция методологически эклектична и привела к тому, что субъекты создания символов и процессы символизации остались не объяснены, а поэтому под сомнением находится символическое структурирование культуры.

Самое интересное в этом то, что методологические эксперименты, подобные предпринятым О. Шпенглером, позволяют сделать вывод, парадоксальный для методологии науки как таковой: отрицательный результат есть положительный результат! Прежде всего он таков, потому что позволяет понять, как не надо проводить исследование, понять ошибку и найти другой, возможно, более истинный путь. И этот положительный результат не замедлил себя ждать: впоследствии появились исследования Э. Кассирера, А. Тойнби, П. Сорокина и других мыслителей, осознавших ошибки и преимущества предшественников, и реализовавших свой творческий потенциал в ценных для науки трудах.

Результаты и выводы. Таким образом, в представленной работе были изучены методологические особенности культурно-цивилизационной парадигмы О. Шпенглера. В результате впервые автором были выявлены методологические парадоксы его исследования и сделан вывод об их  положительном значении, так как парадоксы, по своей сути противоречивые и трактуемые часто как одновременно и истина, и ложь, являясь «узловыми моментами ставшего и одновременно становящегося знания, часто выступают как индикаторы кризисного состояния», способствуя «выдвижению новых исследовательских программ» [27], с которыми впоследствии мы смогли познакомиться, благодаря работам А. Тойнби, П. Сорокина и других исследователей.  В то же время полученные выводы подтверждают положение постнеклассической науки о зависимости результатов исследования от применяемой учёными методологии.

Представлена и обоснована авторская позиция, согласно которой культуру следует понимать как ценностную и нормативно-регулятивную систему. Такое понимание делает возможным изучение культурно-цивилизационного развития в динамике изменений и цикличности общественных процессов. Также, согласно авторской позиции, исследование культурно-цивилизационного развития общества, проводимое на основе социосинергетического подхода, может быть более продуктивным по сравнению с исследованием О. Шпенглера [28, с. 562]. Результаты работы могут быть применены в социально-философской науке, философской, культурной и социальной антропологии, философии культуры и культурологии.