Все это свидетельствует о том, что человечество зашло в определенном смысле в тупик.  Необходимо понять, что вызвало такие глобальные негативные изменения и что необходимо предпринять для спасения погибающего подлунного мира. Нашу планету ныне можно сравнить с «Титаником», который на всех парах движется к катастрофе. «Между тем бездна ничто уже заполняет этот корабль,  – пишет в своем исследовании С.В. Поросенков, –  проникая в каждого пассажира и поглощая в растущей волне самоубийств, психических болезней, многообразных актах насилия свои первые жертвы. Но на раздающиеся возгласы увидевших раскрывающуюся бездну ничто в измерениях океана сущего хотя бы притормозить корабль и понять, что происходит, «Титаник» человечества лишь ускоряет движение»¹.   Нам важно осознать, что происходит с личностью, живущей в эпоху своеобразного «шока будущего», что происходит с индивидом, который не успевает перестроиться вслед за молниеносными изменениями современного социума. Как найти ответы на фундаментальные вопросы человеческого существования в эпоху глобальных перемен и катастроф? Есть ли они у кого-либо?

Известный факт, что в экзистенциальной философии рассматривается человек, находящийся в кризисной эпохе, испытывающий на себе негативные изменения самой сущности экзистенции. В силу этого экзистенциализм становится достаточно актуальным направлением современной философской мысли. Но ответы на злободневные вопросы современности можно искать и нужно искать не только в трудах представителей этого философского направления, но и в классической литературе: проблема кризиса цивилизации и человеческого существования отражена в достаточно большой части творчества Достоевского.

Но все же, на наш взгляд, было бы ошибкой называть Достоевского  своеобразным предшественником экзистенциальной философии, так как имеются фундаментальные отличия идей Достоевского от большинства постулатов данного философского направления, которые необходимо учитывать.

Во-первых, необходимо упомянуть о цивилизационных отличиях творчества писателя от произведений большинства представителей экзистенциальной философии. Европейской Реформацией была сконструирована достаточно специфическая «модель» человека: если средневековое общество было во многом традиционным, межличностные связи были достаточно крепкими, то новое буржуазное общество требовало, чтобы эти межличностные связи распались. Рыночной системе необходим индивид, свободно вступающий в акт купли-продажи на рынке рабочей силы. Проблемы обособленности и одиночества, межличностное отчуждение, отчуждение индивида от своего собственного Я – это удел современного «открытого общества» (если пользоваться терминологией К. Поппера). И в творчестве Достоевского содержится данная проблематика, но, в отличие от экзистенциалистов, для русского писателя подобное социальное одиночество человека – это общественная «аномалия», нечто патологическое. Большинство экзистенциалистов, особенно атеистического крыла,  замечают подобную социальную «аномалию», но не хотят рассматривать иную «модель» личности, которая  видела бы в своем ближнем не конкурента, а друга. Актуальность творческого наследия Достоевского в наши дни заключается в том, что он еще в ХIХ веке предупреждал читателя об опасности неразумного эгоизма, когда индивид не хочет видеть никого вокруг себя. С разрушением советского цивилизационного проекта,  русское общество, которое во многом было традиционным, подверглось существенной трансформации. В свете подобного изменения социальной сферы актуальным видится произведение Достоевского «Записки из подполья». Западное общество состоит из личностей во многом похожих на главного персонажа этого произведения, для них не существует самих понятий – общество, солидарность, взаимовыручка. «Великая революция индивидуализма, провозглашенная вместе с победой Запада в холодной войне и наступившим вследствие этого «американским веком», – пишет в своей монографии А.С. Панарин, –  выразила себя в новом идеологическом кредо: никакого общества как обязывающей нас реальности нет вовсе – общество есть простая сумма самоопределяющихся индивидов, друг с другом не связанных и ничем друг другу не обязанных. Общество, общественное благо, общественный интерес –  все это объявлено химерами старого авторитарно-традиционалистского и тоталитарного сознания, агрессивно нетерпимого к проявлениям «свободной индивидуальности» »².  И сегодня творчество Достоевского есть своеобразный протест  против такого губительного, сугубо индивидуалистического подхода, столь характерного для некоторых представителей атеистической экзистенциальной философии. С разрушением русского социума, а советское общество во многом было традиционным, наступает эпоха торжества атеистических экзистенциалистов, для которых личность обречена на тотальное одиночество.

Во-вторых, если в экзистенциализме атеистического направления социальное отчуждение неустранимо, так как иные – это всегда нечто сокрытое от нас, то в религиозном экзистенциализме остается последняя надежда на Бога, через него можно преодолеть многие коммуникативные барьеры.   Но главное отличие позиции Достоевского от экзистенциалистов как религиозного, так и атеистического направления заключается в том, русский писатель осознавал, что без коренного изменения социальных отношений, царящих в обществе, невозможно преодолеть отчуждение одной личности от другой. Эта идея объединяет Достоевского с К. Марксом. Разумеется, мы не можем назвать писателя сторонником всей теории социализма, которую разработал немецкий философ и экономист, но по вопросу причин социального отчуждения оба мыслителя высказывают поразительно схожие идеи. Достоевский, в отличие от большинства экзистенциалистов, предлагает объединить «расколотую» противоречиями человеческую цивилизацию, но «проект» русского писателя во многом отличается и от подхода К. Маркса. Достоевский не приемлет саму идею социальной революции, в результате осуществления которой человек может стать своеобразным средством достижения этой «великой» цели. Достоевский, в отличие от немецкого мыслителя, был против превращения личности в средство достижения социального прогресса. Главное отличие позиции русского писателя от воззрений К. Маркса и экзистенциалистов заключается в том, что преодоление межличностного отчуждения, по мнению писателя, возможно через систему православной соборности, которую Достоевский позиционировал как   органичное сочетание единичного и всеобщего, единого и разнообразного, индивидуального и коллективного. Соборное единство предполагает принятие личностями, в него входящими, общих высших ценностей, но при этом сохраняются неповторимые черты каждого отдельного человека. Достоевский выступает как против индивидуализма, разрушающего человеческую солидарность, так и против светского коллективизма, нивелирующего личность; и соборность, по мнению писателя, синтезирует эти феномены, включая в себя их лучшие качества и преодолевая недостатки. 

В-третьих, одной из важных проблем экзистенциальной философии является также вопрос утраты личностью смысла собственного существования. Человек современной эпохи испытывает на себе влияние так называемого «экзистенциального вакуума», он не в силах найти ответ на вопрос, для чего необходимо существовать. Присутствует подобная проблематика и в творчестве Достоевского: практически во всех романах писателя есть люди, задумывающиеся над смыслом жизни. Но коренное отличие позиции писателя от идей атеистических экзистенциалистов заключается в том, что русский мыслитель настаивает на неустранимости Бога (устранения которого, например, желал Ж.П. Сартр), потому что  только в диалоге с ним можно обрести смысл собственного существования. Вслед за Ф. Ницше атеистические экзистенциалисты констатировали богооставленность современной цивилизации. И вместе с медленным  процессом богоубийства западным обществом был порожден процесс нарастания абсурдности существования личности. Огромные массы людей потеряли всякий смысл собственного присутствия в мире. Представители атеистического экзистенциализма пытаются обрести смысл существования человека вне вечности. По мнению же Достоевского, подлинный смысл бытия человека на земле возможен, если личность неуничтожима, индивидуальное существование личности не прекращается вместе с физической смертью. Православная вера помогает человеку обрести послежизненный смысловой вектор, происходит своеобразная победа над абсурдом экзистенции.

В-четвертых, еще одной общей темой, объединяющей Достоевского и экзистенциалистов, является вопрос о феномене человеческого страха. 

Уже после Достоевского немецкий философ К. Ясперс введет в научный обиход понятие «пограничной ситуации». Находясь между жизнью и смертью, существованием и Ничто, человек испытывает леденящее сердце чувство трепета. Наиболее ярко, после теоретических разработок К. Ясперса, эту проблему рассмотрел Ж.П. Сартр в художественном произведении «Стена». Ужас главного героя этого произведения порождает страх физической смерти. Он отвергает Бога, и надвигающаяся смерть вводит его в состояние оцепенения. М. Хайдеггер в своих работах много раз писал о том, что страх перед всемогущим Ничто помогает личности вернуться к самой себе, осознать себя подлинной, настоящей. Позиция же Достоевского заключается в том, что  он говорит о феномене «социального страха», поэтому фобии персонажей Достоевского несколько иного рода. Например, Раскольников из романа «Преступление и наказание» не боится смерти,  страх Ничто не возвращает его к самому себе. Раскольников не находится во власти всесильного dasMan. Он страшится совсем иного: главный герой романа «Преступление и наказание»  опасается быть разоблаченным, в этом смысле фобии персонажа порождены не ужасом Ничто, а социальным окружением Раскольникова. Совершенное Раскольниковым преступление разъединяет его с другими, он утрачивает связь с миром, страх одиночества трагически беспокоит его. В творчестве Достоевского предпринята попытка преодоления трепета смерти. По мнению писателя, только мужество  религиозной веры способно победить фобию несуществования. Если сравнивать романы Ф.М. Достоевского и Ж.П. Сартра, то можно обнаружить, что герои русского писателя не боятся умирать, потому что личность для верующего человека неуничтожима. Смерть возможна во времени, вне времени ее не существует. В этом еще одно принципиальное отличие позиции Достоевского от большинства представителей атеистического экзистенциализма.

В-пятых, следующей общей темой, казалось бы, объединяющей Достоевского и экзистенциалистов, является вопрос о социальной и личной свободе личности. Впрочем, проблематика данного рода занимает центральное место только у двух представителей этой философии – Н.А. Бердяева и Ж.П. Сартра. В творчестве М.Хайдеггера, А. Камю и М. Буббера вопрос о свободе не является ключевым.

Н.А. Бердяев и Ж.П. Сартр – достаточно разные мыслители, но объединяет их скрупулезное исследование феномена социальной и индивидуальной свободы человека. Оба мыслителя испытали достаточно мощное влияние Достоевского. Разумеется, русский писатель ближе к идеям Н.А. Бердяева, чем к  философии «последнего атеизма» Ж.П. Сартра. Несмотря на то, что французский мыслитель называет Достоевского предшественником экзистенциальной философии, при более тщательном изучении творческого наследия русского писателя можно обнаружить фундаментальные различия между экзистенциалистами и Достоевским. Неоспоримо то, что наиболее разительным является отличие Достоевского от Ж.П. Сартра. Свобода, за которую ратует французский философ, коренным образом отличается от взглядов русского мыслителя на эту проблему. По мнению Ж.П. Сартра, никакая внешняя сила не ограничивает человека, индивид не ищет  больше опоры у всесильного Бога, он не помогает личности найти траекторию индивидуального развития. Человек абсолютно свободен, свободен не только от надличностного Абсолюта, но и от других личностей, всемогущего государства, от всевозможных обязательств перед другими. Но нужно отдать должное Ж.П. Сартру: наряду с абсолютной свободой человека, он говорит и о его ответственности. Отличие позиции Достоевского от системы философских идей французского мыслителя заключается в том, что религия, по мнению русского писателя, способна помочь человеку создать «конструктивную»  систему личной ответственности.  Вне религиозных догматов свобода может переродиться в стихию хаотическую и разрушающую. Так, в романе «Братья Карамазовы» имеется мудрая мысль о том, что «если Бога нет, то все дозволено». Ни закон, ни правовые нормы не способны погасить пламя анархической (вседозволенной) свободы личности, утратившей связь с Богом. В отличие от М.А. Бакунина и Ж.П. Сартра, Достоевский настаивает на том, что религия – это не одна из форм духовного порабощения человека, Бог не закабаляет человека, а напротив, он дает ему настоящую, подлинную свободу. Бог – освободитель человека, а не его поработитель. «Решение антиномии таково: Бог хочет, чтобы мы исполняли Его волю (и в этом смысле хочет повиновения), – пишет в своей книге Б.П. Вышеславцев, – однако же не как рабы, не как наемники, а как друзья и сыны (и в этом смысле не хочет просто повиновения). Бог хочет любви, а во всякой любви есть свободное избрание, во всякой любви есть сочетание двух воль и двух свобод. Сын отвечает на этот «призыв» свободной любовью. На приказ тирана он ответил бы отказом в повиновении»³.

Необходимо отметить, что в исследовании проблемы социальной и индивидуальной свободы Достоевский значительно ближе к идеям религиозного экзистенциализма, чем к системе взглядов Ж.П. Сартра. С разрушением тоталитарных режимов не исчезает проблема социальной свободы, в этом особая актуальность романа «Братья Карамазовы» и особенно  одной из глав этого произведения – главы «Великий Инквизитор». В этой части романа Достоевский предупреждает читателя о том, что внутренняя, психологическая свобода личности, пожалуй, важнее свободы внешней, социальной. Напомним, что Великий Инквизитор не говорит о том, что необходимо поработить человечество, лишить его свободы избрания путем грубого насилия над отдельной личностью, напротив, он говорит об узурпации свободы совести.

В конце ХХ века появилось достаточно большое количество исследований феномена «манипуляции сознанием». Большинство авторов связывают появление данного метода управления «массовым обществом» с техническими и технологическими изменениями социума, но технологии – это всего лишь средство  воплощения замыслов индивида. Актуальность творческого наследия Достоевского в том, что он предупреждает читателя об опасности подобных манипулятивных технологий. Человек ХХI века в гораздо меньшей степени принадлежит себе, и его, если пользоваться терминологией М. Хайдеггера, –  проживают другие. Внешне личность абсолютно свободна, нет уже жестоко подавляющих свободу тоталитарных государств, но внутренне, психологически на личность надели еще более тяжелые оковы. «Причина в том, что манипуляция сознанием, производимая всегда скрытно, лишает индивидуума свободы в гораздо большей степени, нежели прямое принуждение, – отметил в своем исследовании С.Г. Кара-Мурза. – Жертва манипуляции полностью утрачивает возможность рационального выбора, ибо ее желания программируются извне. <…> Возникает новый, худший вид тоталитаризма, заменившего кнут гораздо более эффективным и более антигуманным инструментом – «индустрией массовой культуры», превращающей человека в программируемый робот»⁴. И Достоевским практически впервые в истории человеческой мысли  глубоко осознана эта проблема, он предупреждает читателя о всей опасности этого «нового» вида «духовного тоталитаризма». Необходимо отметить, что в работах Н.А. Бердяева эта проблема практически не рассматривается, «Легенду о Великом Инквизиторе» философ подвергает анализу под углом коммунистического и католического проекта.

Нами названо достаточно много фундаментальных отличий позиции Достоевского от философии основных представителей экзистенциализма. Наиболее существенны противоречия в трактовке человека и сущности межличностного взаимодействия у писателя с представителями атеистического крыла данного направления философии, поэтому представляется некорректным называть писателя предшественником данной философской концепции. Но необходимо заметить, что и некоторые идеи  русских религиозных экзистенциалистов существенно отличаются от подлинной позиции писателя. В этом смысле творчество Достоевского гораздо ближе к православному догматическому учению, чем позиция его экзистенциального интерпретатора – Н.А. Бердяева. Русский экзистенциальный мыслитель, в отличие от Достоевского, достаточно далеко отошел от святоотеческого учения,  писатель же  с каждым романом приближался к нему. «В «Преступлении и наказании», «Бесах», «Братьях Карамазовых» введены длинные евангельские отрывки – такие, как эпизоды с воскрешением Лазаря (Ин 11, 1-44), –  отмечает в своем исследовании С. Сальвестрони, – с бесноватыми из Гадаринской страны (Лк 8, 32-36), Послание Лаодикийской церкви (Ап 3, 14-17), фрагмент из эпизода Свадьбы в Канне Галилейской (Ин 2, 1-11), а также огромное количество прямых и косвенных цитат из Святого Писания, количество которых неуклонно нарастает к последнему роману настолько, что почти каждая страница содержит эти цитаты»⁵.

Церковь – объединенный организм, и оттого в словах и делах подвижников религии, проследовавших раньше нас к Господу, мы ищем предвестия себе. Над могилой Ф.М. Достоевского написано: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Дискуссии  о том, какие именно зерна посеял мыслитель, не затихают по сей день. Следует отметить, что именно церковно-православное значение творчества Достоевского отмечали в своих трудах святитель Николай (Японский), преподобный Иустин (Попович), митрополит Антоний (Храповицкий) и многие другие деятели православной Церкви. Перу преподобного Иустина принадлежит фундаментальное и наиболее полное на сегодняшний день  исследование религиозных воззрений Достоевского, в котором он называет Достоевского «великим, бесстрашным православным апостолом». Если Достоевский с каждой новой книгой приближался к православной догматической традиции, то, например, Н.А. Бердяев все дальше отходил от нее, развивая сугубо индивидуальные религиозно-философские построения. В своем фундаментальном исследовании В.В. Зеньковский отметит: «Для Запада Бердяев был и, вероятно, надолго останется выразителем духа Православия. Конечно, он впитал в себя многое из Православия, глубоко вжился в его дух, – но не знал он никаких затруднений и в том, чтобы одновременно повторять идеи Беме, порой Баадера, Шеллинга. В области догматической Бердяев нимало не считался с церковной традицией, без колебаний отклонялся от нее, легко вбирал в себя чужие религиозные установки, отсюда его убеждение, что он защищает некое «универсальное» (или «вечное») христианство. Когда Бердяев окончательно утвердился в мысли о «примате свободы над бытием», то тогда ему стало совсем легко уходить в вольные построения»⁶.

Целая плеяда мыслителей России  уловила гностические элементы философских построений Н.А. Бердяева, которые вышли за пределы догматов православной Церкви. Л. Шестов, например, в своем исследовании философии Н.А. Бердяева настаивал на том, что бердяевское учение имеет некоторые элементы нехристианского происхождения. В. Зеньковский и Л. Шестов находят в философии Н.А. Бердяева частицы немецкой мистики Я. Беме. Делая вывод, Л. Шестов утверждает, что Н.А. Бердяев не столько религиозный философ, сколько культуролог.

Не менее категорична в своей оценке недогматичности бердяевской философии и П.П. Гайденко, указывающая, что пафос некоторых религиозных рассуждений писателя является «люциферическим»; автор утверждает, что Н.А. Бердяев достаточно серьезно расходится с догматической православной традицией. В своей книге о Достоевском Н.А. Бердяев утверждал, что русский писатель –  носитель «нового христианства», который тоже все дальше отстранялся от церковной догматической традиции. Но, на наш взгляд, можно говорить о том, что Н.А. Бердяев выдает желаемое за действительное и приписывает Достоевскому некоторые свои черты. Ложность подобной реконструкции творчества писателя была замечена многими исследователями духовного наследия Достоевского. В частности, современный критик В.А. Котельников в целом справедливо указал, что Н.А. Бердяев принимает Достоевского лишь как соучастника бунтов, апологета небывалой свободы; но когда оказывается, что писатель мыслил свободу в глубоко церковных категориях, Николаю Александровичу приходится произвольно выводить писателя за пределы христианства исторического, пытаясь сделать из него глашатая «христианства нового».

Произвольность такой интерпретации была очевидна для многих читателей Н.А. Бердяева. Протоирей В.В. Зеньковский убежден, что Н.А. Бердяев в определенном смысле субъективен, утверждая, что «антропология Достоевского отличается от антропологии святоотеческой. Достоевский, конечно, примыкает к исконной христианской (то есть святоотеческой) антропологии»⁷.

Также представляется не совсем корректным преувеличивать воздействие творчества Достоевского на представителей религиозного экзистенциализма. Связано это с тем, что    многие представители экзистенциальной философии трактовали творчество Достоевского достаточно односторонне, субъективно и искаженно. Необходимо отметить, что идейное наследие писателя действительно многомерно и полифонично, но оно, разумеется, не содержит только экзистенциальной доминанты.  Экзистенциальный подход к анализу творчества Достоевского не совсем корректен, так как помогает нам приоткрыть только одно измерение, одну сторону многогранного наследия писателя. Подобный «однобокий» подход, на наш взгляд, не способен отразить весь спектр идейного наследия мыслителя. Голос Достоевского-экзистенциалиста едва различим, он есть, но это не громоподобный голос. В этом смысле М. Бахтин, безусловно, прав, утверждая, что творчество писателя значительно сложнее, чем всевозможные социально-философские доктрины. Учитывая противоречивость высказываний писателя, появляется соблазн сказать, что он был весь соткан из сомнений, якобы не имел устойчивого мировоззренческого ядра: «Достоевский так же двойственен, как и Спиноза, как и все почти великие будители человечества. Для читателя – это источник постоянных, тягостных недоразумений. Он не знает, где «настоящий» Достоевский»⁸. Нам представляется, что это не совсем так, необходимо настроить себя на восприятие несхожего с другими голоса Достоевского, и именно тогда возможна объективная реконструкция его творчества.  Достоевский экзистенциален лишь в постановке своих вопросов, но не в их разрешении. Мир философских систем,  составляющих  сущность экзистенциальной философии, гораздо уже мира Достоевского. Интерпретировать творчество Достоевского через призму данной философии правомерно, но это означает исследовать только одну сторону творчества писателя при всей его полифоничности и многомерности.

С тех пор и по настоящее время представители политических, психологических, социологических, философский и других наук пытаются найти ответы на вопросы: каковы причины, побуждающие свободных индивидов становиться частью толпы? Если в составе массы человек утрачивает свою индивидуальность, способность к критической оценке, то не является ли вполне рациональным стремление избежать явной деградации?

Японский социолог Такада Ясума, исследуя феномен массы, выдвинул гипотезу о том, что манипуляции общественным сознанием всегда предшествует манипуляция сознанием отдельного индивида.

Анализируя развитие общества с помощью понятий ассоциации и диссоциации, сотрудничества и конфликта, интеграции и дезинтеграции, Ясума выдвинул теорию о «стремлении к общности» как основе интеграции.  За довольно короткий срок произошли существенные изменения социального, экономического, культурного и т.д. характера, к которым психологически обычный человек не был готов. С разрушением прежних отношений индивид почувствовал себя одиноким, потерявшим свое место в мире прогрессирующей науки и техники. Именно это, по мнению Ясума, побудило человека искать и устанавливать новые связи. Таким образом, масса представляет собой совокупность людей, спасающихся от одиночества и стремящихся обрести некий смысл своего существования, который помогает определить лидер.

Несмотря на то, что данная теория, не найдя своих сторонников, так и не была более подробно разработана, и поэтому вызывает сомнения в адекватности части своих положений, она объясняет гипотезу Лебона о склонности масс к подчинению и подверженности манипулятивному воздействию. Лебон, Фрейд, Московичи, Канетти и др. исследователи феномена массы рассматривают саму суть явления, однако не акцентируют внимание на мотивах, побуждающих индивида стремиться к включению в массу. Прежде чем манипулировать толпой, необходимо эту толпу собрать, что также достигается путем манипуляции сознанием, однако в ход идут уже другие механизмы. Согласно логике Ясума, чтобы создать толпу нужно воздействовать на чувство страха одиночества и отторжения индивида. Однако данный подход может быть уместен, если речь идет о массе как количественном и визуальном явлении. Если же под массой понимать явление качественное, в ход вступают совершенно иные механизмы ее формирования.

Теория массы получила свое развитие в трудах  Х…Ортега–и–Гассета. Для последнего масса – это качественное понятие: «средний человек». «В сущности, чтобы ощутить массу как психологическую реальность, не требуется людских скопищ. По одному–единственпому человеку можно определить, масса это или нет. Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью»[1].

Врожденная психическая функция подражания, инстинкт послушания, стремление к некоторому образцу, свойственные «человеку массы», отсутствие теоретического понимания социальной реальности и потребность в вере не позволяют  принимать разумные решения. В результате, предпосылка, что общественность имеет мнение, является ложной. Но без мнения, по утверждению Ортега–и–Гассета человеческое общество стало бы неким подобием хаоса.

Как и Ясума, Ортега–и–Гассет пытается найти ответ на вопрос: почему появился «человек массы». Основной причиной он называет скученность и переполненность современных городов. «Вырванные из родных мест, из своей почвы люди, собранные в нестабильные городские конгломераты, становились массой и с переходом от традиции к модернизму на рынок выбрасывается множество анонимных индивидов, социальных атомов, лишённых связи между собой»[2].

Представления Ортега–и–Гассета о «человеке массы» легли в основу теории Ж. Делеза и Ф. Гватари о «номадической» массе, представляющей небольшие контактные группы, и, в настоящее время, являются основой доктрины манипуляции сознанием.

Современные исследования манипуляции сознанием сводятся к изучению феноменов массы и массового человека, возможностям манипулятивного воздействия на них, особенностям и последствиям такого воздействия, а также к анализу манипулятивных технологий и методов, психологической защиты от манипуляции, мировоззренческого значения манипулятивного воздействия на человека.

Отмечая, что в настоящее время манипуляция сознанием является необходимым условием существования и развития общества [3],  исследователи (С.Г. Кара-Мурза, Е.Л. Доценко, Ю.А. Ермаков и др.) называют скрытый характер воздействия, сам факт которого не должен быть замечен объектом  манипуляции основным признаком последней, и утверждают, что манипуляция сознанием осуществляется  во всех сферах и на всех уровнях организации общества [4].

Например, согласно Э. Шострому, манипуляция сознанием – распространенное явление: практически любой человек – в той или иной степени и сфере жизни — «манипулятор». «Современный человек – это манипулятор, кем бы он ни был – продавцом автомобилей, уговаривающим нас совершить покупку… или мужем, скрывающим свою зарплату от жены… Манипуляторов – легион. В каждом из нас живет манипулятор, который бесконечно применяет всяческие фальшивые трюки с тем, чтобы добиться для себя того или иного блага» [5].

В отечественной науке проблема манипуляции сознанием масс как самостоятельная начала изучаться лишь с конца ХХ в., что отразилось в сравнительно небольшом количестве исследований данного феномена, по сравнению с западной наукой.

В фокусе внимания российских исследователей находятся такие проявления массового сознания, как общественное мнение, массовые настроения, действия масс. Специфическими для отечественной науки являются положения об иррациональности сознания масс, о повышенной внушаемости последнего, что дает возможность таргетированного внешнего воздействия, манипулирования сознанием масс.

Отечественный исследователь Ю.В. Ирхин, развивая взгляды Ортега–и–Гассета,  выделяет следующие типичные признаки индивида, ставшего частью массы:

1) индивид постепенно начинает терять свои уникальные индивидуальные особенности, действует под влиянием исходящих от массы импульсов;

2) мыслительный процесс замедляется, основополагающим мотивом действий становятся чувства, эмоции и инстинкты, которые опять таки, поступают индивиду из массы;

3) как следствие указанного, значительно снижаются интеллектуальные способности индивида, а также ценностный уровень;

4) исчезает чувство ответственности, в составе массы индивид способен на такие мышления и действия, которые он бы не совершил, находясь в ином состоянии.

Таким образом, в настоящий момент в науке существует единообразие теоретических рассуждений о феномене массы: чаще всего она расценивается как сугубо негативное явление, вызывающее деградацию личности. Большинство исследователей поддерживают позицию о повышенной внушаемости массы, рассматривая ее как ингибитор [6] носящих положительную окраску социальных процессов. Таким образом, принижая значение манипуляции в формировании общественного сознания и сознания отдельного человека, большинство современных ученых утверждают, что личность может и должна стать независимым от манипуляций актором общественных отношений.

Вершиной философских исканий русского писателя Н.А. Бердяев считает роман «Братья Карамазовы», и особенно его главу «Великий Инквизитор». В этой легенде Достоевский сталкивает между собой два мировых начала, которые и ныне привлекают внимание всего человечества. Писатель задается вопросами: какая цивилизация будет более привлекательна для личности, и на каком основании ее строить? Это может быть, с одной стороны, идея всесторонней свободы, а с другой – эта цивилизация может быть построена на основаниях суровой необходимости. Человечество находится перед выбором.

Вопрос о свободе связан у Н.А. Бердяева и Ф.М. Достоевского не только с развитием католической идеи, но и с вопросом исторической судьбы социализма. Оба мыслителя в юношеские годы находились под влиянием различных социалистических учений, но они отвергли это учение именно за то, что в коммунистической теории нет места свободе волеизъявления человека. Если Достоевский только предвидел эти роковые последствия, то Н.А. Бердяев созерцал их в реальности: Советская Россия выслала мыслителя в 1922 году, так как новое государство не нуждалось в свободно мыслящем философе.

Находясь в эмиграции, Н.А. Бердяев в книге о Достоевском писал: «Религия социализма не есть религия свободных сынов Божьих, она отрекается от духовного первородства человека, она есть религия рабов необходимости, детей праха. Так как нет смысла жизни и нет вечности, то остается людям прилепиться друг к другу, как в утопии Версилова, и устроить счастье на земле»[1]. Достоевский в своей главе «Великий Инквизитор» предупреждает нас о подобной опасности. Н.А. Бердяев считает, что писатель говорит не только о внутренней диалектике католической идеи, но и в не меньшей степени о социализме. Социализм, сторонником которого был Достоевский в молодые годы, неприемлем поздним Достоевским из-за того, что в нем изымается свобода человека. Без свободы строится цивилизация, в основу которой кладется лишь необходимость. Происходит диалектическое превращение коммунизма из учения, утверждающего подлинное царство свободы, в свою собственную противоположность. Пролетариат, разорвавший все буржуазные цепи, которыми его сковывала капиталистическая цивилизация, сам заковал себя в еще более крепкие оковы.  Свобода в буржуазном обществе была лицемерна, это была свобода немногих, в социализме же произошло полное отчуждение свободы от всего общества. В своей книге о Достоевском Н.А. Бердяев акцентирует внимание  на том, что учение социализма принимает все три дьявольских искушения, которые отверг Христос: «Он принимает соблазн превращения камней в хлебы, соблазн социального чуда, соблазн мира сего»[2].

Когда К. Маркс работал над своей книгой «Капитал», он   был уверен в полной правильности своих теоретических разработок. Царство буржуазного голода, мир нужды будут побеждены новой организацией экономического базиса, стоит только перейти от теории к практике. Полигоном для воплощения этого грандиозного замысла стала Россия, где так и не произошло обещанного превращения камней в хлебы. Материалистическая философия, царившая в СССР, в немалой степени способствовавшая разрушению любых идеалистических философских систем, настаивала на том, что жизни после смерти не существует, религия объявлялась мистификацией и обманом.

Но главным пороком социалистической идеологии является, по мнению Достоевского и Н.А. Бердяева, отсутствие духа свободы, внешнее, обусловленное деятельностью аппарата принуждения, и внутреннее психологическое рабство человека в коммунистическом государстве. Можно привести сотни примеров борьбы с любым инакомыслием, которая переходила в физическое уничтожение оппозиции. На первых этапах построения советского государства был в короткие сроки  сформирован жесткий аппарат политического контроля. Любые попытки мыслить альтернативно, вне сущности коммунистической идеологии, достаточно жестоко пресекались. В советский период, например, не печатали роман Достоевского «Бесы». Н.А. Бердяев в книге о Достоевским справедливо указывал на то, что  деструктивная духовная сущность русской революции была практически полностью предсказана писателем, и именно в «Бесах» звучат эти проникновенные пророчества. Петр Верховенский рассказывает Ставрогину о главном свойстве нового социального учения: «Мы уморим желание, мы пустим пьянство, сплетни, доносы»[3]. Еще более пророческими для России оказались слова Шигалева: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавляю, однако же, что, кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого другого»[4].

Идея социалистического проекта поражала современников К. Маркса своим гуманистическим потенциалом, современники же В.И. Ленина реально осознали своеобразный диалектический  переход от любви к человеку в сторону антигуманизма. Путь к новому идеальному обществу проходил через жестокое насилие над личностью, великая цель оправдывала практически любые средства ее осуществления. «Все горе и зло, царящее на земле, все потоки пролитой крови и слез, –  пишет в своей книге «Крушение кумиров» С.Л. Франк, –  все бедствия, унижения, страдания, по меньшей мере на 99 % суть результат воли к осуществлению добра, фантастической веры в какие-либо священные принципы, которые надлежит немедленно насадить на земле, и воли к беспощадному истреблению зла»[5]. В момент осуществления социалистического проекта происходило не только попрание свободы человека, но и частое физическое устранение всех несогласных с данной теорией личностей. Эту страшную аномалию осуществления коммунистического идеала во многом предсказал Достоевский. Известный социолог А.А. Зиновьев в своей книге, в которой исследуется глубинная сущность коммунистической идеологии, рисовал достаточно пессимистическое будущее данного социального учения. Его социологический анализ во многом схож с тем, о чем писал Достоевский в «Бесах» и «Братьях Карамазовых». В том, что говорил А.А.Зиновьев о сущности коммунистического царства необходимости, улавливается влияние творчества Достоевского,  особенно главы «Великий Инквизитор»: «Все население страны будет прочно закреплено за определенными территориями, а на них – за определенными учреждениями. Перемещения будут производиться только с разрешения и по воле руководящих инстанций. Произойдет строгое расслоение населения, и принадлежность к слою станет наследственной. Законсервируется бюрократическая иерархия. Определенная часть населения будет регулярно изыматься в армию рабов для особого рода неприятных и вредных работ и для жизненно непригодных районов. Будет строго регламентировано не только рабочее, но и свободное время индивидов. Будут строго регламентированы все средства потребления. Никакой оппозиции»[6]. Таким пессимистическим коммунистическое будущее видел А. А. Зиновьев. Волею судеб это общество было разрушено.

Мы не будем вдаваться в детальный анализ причин распада СССР. Пал ли он сам, или разрушение СССР было результатом поражения в «холодной войне»? Нам важен другой вопрос: можем ли мы теперь на долгое время забыть предупреждение Достоевского, которое он так пронзительно выразил в главе «Великий Инквизитор»? Вместе с крушением национал-социализма в Германии и социализма в России настала эра полного освобождения человечества от всех оков и цепей. Некоторые западные интеллектуалы отвечают на этот вопрос положительно. Ф. Фукуяма, например, пишет о своеобразном конце истории: через тернии всех этапов цивилизационного развития просветленное человечество все-таки вошло в новое царство свободы, все цепи, сковывающие личность многие столетия, сорваны. Развитие человеческой цивилизации входит в свой эсхатологический этап, освобождено все, что можно было освободить, все тоталитарные идеологии и режимы дискредитированы и уничтожены. Видный французский постмодернист сравнил этот цивилизационный процесс с оргией освобождения. «Нам остается лишь изображать оргию и освобождение, притворяться, что ускорив шаг, мы идем в том же направлении, – пишет в своей книге Ж. Бодрийар, – на самом же деле мы спешим в пустоту, потому что все конечные цели освобождения остались позади, нас неотступно преследует и мучает предвосхищение всех результатов, априорное знание всех знаков, форм и желаний»[7]. 

Но реальность оказалась несколько другой. Произошло лишь внешнее освобождение человеческой цивилизации, внутренне (психологически) на каждого жителя планеты были надеты еще более суровые оковы.

Ч. Ломброзо в одной из своих книг, посвященной проблеме анализа психологических особенностей гениев, среди множества их индивидуальных качеств выделил главную особенность подобных личностей. Гениальные мыслители, по мнению итальянского криминалиста, способны предсказывать будущее. Появляется своеобразное сверхвиденье   социальных процессов, гении созерцают то, что скрыто от взора их менее одаренных современников. И это всецело может быть отнесено к Достоевскому. В «Легенде о Великом Инквизиторе» писатель предупреждает нас не только об опасности тоталитарных режимов, это лишь внешняя сторона его пророчеств, он говорит об угрозе узурпации свободы совести. Это, в конечном итоге, может привести человечество к превращению индивида в программируемый автомат. И человечество в полной мере уже охвачено этим катастрофическим процессом, манипулирование сознанием стало главным фактором цивилизационного управления. От жестокого насилия над человеком был совершен диалектический переход к духовному насилию над личностью. Людей уже не расстреливают у заранее вырытых рвов, как это делалось в массовом порядке в национал-социалистическом или в коммунистическом государстве, а программируют извне. 

В фундаментальном исследовании этой серьезной социальной проблемы С.Г. Кара-Мурза упоминает роман Достоевского «Братья Карамазовы»: «Описывая внутренний мир всех участников акта манипуляции сознанием, художники порой создают сложные модели, которые потом надолго становятся уже предметом научных исследований. В «Братьях Карамазовых» Достоевский «расщепил» душу человека, представив каждую ее часть в виде отдельного участника сложного конфликта. <…> Но главное, он создал провидческую модель, почти алгоритм «русской манипуляции», которая безукоризненно работает именно при наличии в общественной среде «всех Карамазовых». Наши политики, по советам своих умненьких экспертов-культурологов, раз за разом безотказно используют этот алгоритм. А мы, вместо того, чтобы Достоевского внимательно прочитать, все ищем какие-то психотропные лучи»[8]. Поясним данную фразу одного из крупнейших современных российских социальных философов. Манипуляция сознанием достигает максимального эффекта лишь в том случае, когда поглощает все сегменты социокультурного пространства. Социум есть расколотая структура, он состоит из личностей со специфическими мировоззренческими признаками, неповторимым внутренним миром, индивидуальным стилем общения, речи, эстетическими и этическими особенностями. Но манипуляция должна быть универсальной, способной подчинить все социальное целое, а не отдельный сегмент общества. Эффективная манипуляция сознанием подчиняет воле актора манипуляции и интеллектуала-нигилиста И. Карамазова, и праведника  Алешу, и деструктивно-криминального Смердякова. Роман «Братья Карамазовы» в данном контексте чрезвычайно злободневен и актуален.

Разберем «модель манипуляции», которую описал Достоевский в «Братьях Карамазовых». Главный принцип любых манипулятивных действий – это их незаметность для окружающих. Жертва манипуляции и не подозревает, что ее изначально лишили свободы личностного выбора. Человека теперь не принуждают, используя грубое насилие, а перепрограммируют, задают алгоритмы поведения и действий извне. Грубое физическое насилие вызывает у насилуемой личности озлобленность и недовольство, насилие же в виде духовного наркотика – приятно. Жертва манипуляции и не замечает, что уже не принадлежит себе, ее проживают другие.

В экзистенциальной традиции эту опасность для личности ярко выразил М. Хайдеггер, а до него – Достоевский. Человек не только отчужден от других людей, но и от себя самого, от своего собственного настоящего «Я». Немецкий мыслитель рассуждает о том, что эмоционально-нравственная   по­требность  в  близком,  однозвучном   мире, тоска по своему аlter ego, вызывае­мая одиночеством, постоянно заглушается стра­хом перед возможной враждебностью, насмеш­ливостью этого чуждого самости мира, перед угрозой попасть к нему в плен, быть «использованным». В резуль­тате развития  самоотчуждения человека от общества оно прямо перерождает,  нравственно-психологически    опустошает    внутренний  мир индивида; он  уже не имеет больше ничего своего и даже испытывает в некотором роде страх, что от него может по­требоваться это свое. «Человек сам для себя становится настолько иным, – пишет в своей книге С. В. Поросенков, – что открытость бытия в его самопонимании сведена к констатации «есть», подобно тому, как «есть» электрон, есть камень, которые в простоте своего «есть» вовсе никак себя для себя не обнаруживает»[9].

Н.А. Бердяев в книге о Достоевском приравнял идеи, высказанные Великим Инквизитором, к католическому или социалистическому учению. Но это несколько «узкий» подход. Теория духовного тоталитаризма (манипуляции), пожалуй, в большей степени относится к современной постиндустриальной цивилизации, которая сделала манипулирование сознанием своим главным оружием духовного порабощения личности. «В информационный век «контроль за умами людей» становится главным ресурсом власти, – пишет Р. Т. Мухаев, – сегодня в 130 странах мира ведется телевещание; 2,5 миллиарда человек смотрят передачи на экранах 600 миллионов телевизоров; еще более многочисленная аудитория слушает радиопередачи по 1,3 миллиарда приемников. 81 транснациональная корпорация контролирует 75% производства и распространения новостей на планете»[10]. Свобода современного индивида есть мнимая свобода. Личность убеждена в том, что никакая сила в мире не способна подтолкнуть ее к тому или иному выбору. Но это лишь иллюзия сознания современного человека. Массовое общество тщательно контролируется, детально разработаны методы управления целыми народами. Свобода современного человека – миф, ничего общего не имеющий с  реальностью. Актуально как никогда в свете теории манипуляции сознанием звучат слова Великого Инквизитора в романе Достоевского, который говорит Христу: «Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим»[11].

Манипулятивные технологии используются во всех сферах современного общества, начиная с банальной рекламы, способствующей продвижению какого-либо бренда в рыночной среде и заканчивая политическими технологиями, способствующими продвижению целых партий или отдельных личностей в высшие эшелоны власти. В политических выборах, например, утрачивается сама возможность независимого выбора человека. Миллиарды людей через средства массовой информации получают «духовный наркотик», их воля и разум поражены. Телевидение создает искаженную виртуальную реальность, своеобразный симулякр. «Человек, с детства прикованный к телевизору, – пишет в своей книге «Манипуляция сознанием» С.Г. Кара-Мурза, –  уже не хочет выходить в мир, полностью верит именно шарлатанам, которые манипулируют фигурками и кнопками»[12].

В романе Достоевского Алексей Карамазов заявляет, что такой циничный план по внутреннему порабощению человека мог быть разработан только масонами. Создана скрытая от глаз человечества могущественная организация, которая правит миром, выбирая различные методы воздействия. Появилась своеобразная интеллектуальная элитарная структура, которая рассматривает остальное человечество в качестве неразумных детей. Пророчески в этом смысле звучат слова Великого Инквизитора в романе «Братья Карамазовы»: «Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке»[13].

Впрочем, детальный анализ методологии манипуляции сознанием интересует нас в меньшей степени, чем моральная сторона этой проблемы. Великий Инквизитор утверждает, что кража свободы совести происходит из любви к человеку: необходимо обмануть человечество для его же блага. Свобода деструктивна, психологический тоталитаризм (манипуляция), напротив, конструктивен. Закрытая организация интеллектуалов, построенная по типу масонской ложи, берет всю ответственность за цивилизационное развитие на себя: «И все будут счастливы, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, хранящие тайну, только будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла»[14]. В своем фундаментальном исследовании деформирующей  идеологии индустриального общества, которое тотально господствует над личностью, Г. Маркузе отметил, что индивид через средства манипуляции утрачивает чувство реальности. Речь идет именно о миллиардах «счастливых младенцев», о которых писал в своем романе Достоевский: «Индивид не знает, что происходит в действительности; сверхмощная машина образования и развлечения объединяет его вместе со всеми другими в состоянии анестезии, из которого исключаются все вредоносные идеи. И поскольку знание всей истины вряд ли способствует счастью, именно такая общая анестезия делает индивида счастливым»[15]. Мечта любого манипулятора – это возможность воздействия на сознание больших масс индивидов, которых можно будет лишить собственного Я и полностью подчинить собственной воле. Эти технологии достаточно хорошо исследованы как в философской, так и в политологической литературе. Огромные массы людей потеряют всякую возможность критически осмысливать навязанную им информацию или систему образов, их будут рассматривать в качестве неразумных маленьких детей, которые всецело повинуются направляющей их руке. Их не лишают жизни, они всего лишь приравнены к механическим автоматам, которым задают необходимую программу, и они ее покорно исполняют, не замечая патологичности подобного отношения. В своей книге Р. Лэнг напишет: «Мы будем особо интересоваться людьми, переживающими себя как автоматы, роботы, части машин и даже как животные. Подобные личности справедливо рассматриваются как сумасшедшие. Однако почему мы не считаем теорию, стремящуюся превратить личности в автоматы или животных, равным образом безумной»[16]. Автор этого высказывания считает манипулятивные технологии своеобразным новым массовым  сумасшествием постиндустриального общества, он глубоко обеспокоен этической стороной вопроса, когда для манипуляторов человек предстает не высшей целью, а всего лишь средством.   Свобода в современном постиндустриальном обществе лицемерна: с одной стороны, цивилизация в меньшей степени опирается на грубое принуждение, но, с другой –  современный человек стал мишенью своеобразного «информационного тоталитаризма

Ю. Карякин в книге о Достоевском отметил, что идеи, высказанные писателем, актуальны во все времена. Кажется, будто Достоевский не писатель-реалист, как он себя называл, а писатель-фантаст. И многие из его пророчеств, которых не понимали его современники, уже сбылись. Этот дар пророка является самым существенным подтверждением гениальности Достоевского.

Под политическим мифом понимается устойчивый и эмоционально окрашенный стереотип восприятия политических реалий прошлого и настоящего, порожденный потребностью ориентации личности и социальных групп в политическом процессе, а также форма политической активности, содержанием которой является конструирование стереотипных представлений о политических реалиях прошлого и настоящего [1, c. 79]. Российский исследователь О.Г. Рюмкова рассматривает политический миф как архетипическую конструкцию, обосновывающую существование определенной политической системы [2, с. 23]. По мнению Е.Л. Яковлевой, политический миф «представляет собой специально созданную конструкцию, призванную объединять людей, воодушевлять, стимулировать и направлять их действия» [3, с. 42]. Политическому мифу присущи символизм, дихотомия добра и зла, ритуализм, стереотипизация исторического опыта, ориентированность на бескомпромиссность и агрессивное поведение.

Политические мифы являются средствами сохранения политического опыта, они создают коллективное представление народа о своем идеализированном прошлом, соотносимым с идеей стабильности. Часто политический миф выполняет компенсаторные функции, способствуя самосохранению существующих общностей и росту их влияния.

В настоящее время масс-медиа активно транслируют политические мифы в общество. Являясь мощным средством воздействия на аудиторию, масс-медиа актуализируют в сознании граждан определенные политические проблемы, создавая актуальную повестку дня. Мифологизация осуществляется за счет многократного дублирования одной информации и дозирования или утаивания другой. Мифы внедряются в сознание путем фрагментарно представленных в СМИ лозунгах, призывах, визуальных символах, публичных церемониях. Характерным приемом распространения политических мифов является подмена фактов мнениями, что достигается путем приглашения «авторитетных специалистов», внушающих аудитории определенную точку зрения. При этом в качестве обоснования той или иной концепции вместо фактической аргументации ими, как правило, используются оценочные суждения. Таким образом, масс-медиа преподносят аудитории не факты, а их интерпретацию, часто заведомо тенденциозную.

Способность рационального осмысления информации и ее критического анализа у аудитории современных масс-медиа снижается за счет избыточности и фрагментарности информационного потока. Масс-медиа активно воздействуют на процессы, происходящие в современном обществе, осуществляют социальный контроль и управление, они способны как интегрировать общество, так и привести к его дезинтеграции. Ценности, идеалы, стереотипы мышления современного человека во многом формируются под влиянием СМИ. По справедливому замечанию французского философа А. Моля, масс-медиа фактически контролируют всю нашу культуру, пропуская ее через свои фильтры, выделяют отдельные элементы из общей массы явлений и придают им особый вес, повышают ценность одних идей и обесценивают другие, поляризуя таким образом все поле культуры. Причем то, что не попало в каналы массовой коммуникации, почти не оказывает влияния на развитие современного социума [4, с. 17].

Политические мифы, активно транслируемые современными СМИ, становится мощным средством интеграции и дезинтеграции общества. Особенно активно мифологизация используется для мобилизации значительных слоев населения в период избирательных кампаний. Политические мифы оказывают мощное воздействие на эмоциональную сферу человека, они направлены на подавление критического мышления. Миф апеллирует к архаическим пластам сознания человека, глубинным ментальным установкам этнического самосознания. В мифе соединяются архетип и ритуал, стереотипы поведения и базисные ценности. Мифы, с одной стороны, порождаются массовым сознанием, с другой стороны, являются продуктом сознательного конструирования, оказывающим мощное воздействие на сознание масс. В структуре политического мифа А.В. Черноус выделяет три основных компонента: ценностная составляющая, на основе которой выстраивается групповая или личностная идентификация, мотивационная часть, направляющая поведение индивида или группы, коммуникативная составляющая, представляющая собой технологию передачи информации [5, с. 50].

К основным мифам, используемым в политической практике и активно транслируемым масс-медиа, относят миф о вражеском заговоре, миф о «золотом веке», миф о герое-спасителе, миф о единстве и др. [6]. В политической мифологии широко используется архаическая символика, образы отца и матери, идея родины. Политический миф базируется на идее деиндивидуализации: людям внушается мысль, что их собственная жизнь ничтожна по сравнению с задачами, стоящими перед общностью. Именно в этом заключается антигуманистическая сущность политической мифологии. Одной из задач политического мифотворчества является построение ложных причинно-следственных связей. Реальные причины негативных социально-политических явлений через создание образно-эмоционального ряда подменяются вымышленными, не имеющими связи с действительностью, но простыми и понятными обывателю причинно-следственными связями.

В сложные исторические периоды масс-медиа активно конструируют мифы о заговоре, устроенном врагами. Под образом врага в данном случае понимается «идеологический и психологический стереотип, позволяющий строить политическое поведение в условиях дефицита надежной информации о политическом оппоненте и о среде в целом» [7, с. 370]. Создание образа коллективного врага позволяет отвлечь мнение общества от насущных проблем. Конструирование и персонификация образа врага используется для объяснения существующих трудностей и позволяет снять ответственность за них с реальных действующих лиц, ответственных за их возникновение. Как правило, образ врага используется властью в тех случаях, когда она осознает угрозу утраты легитимности. Он базируется на ментальной оппозиции «свой – чужой», «мы и они», глубоко укоренившейся в человеческой психике. Причем, основной акцент делается на эмоциональном, а не рациональном восприятии врага, используются такие мощные эмоции как страх и ненависть. Часто образ врага визуализируется, причем вымышленный визуализированный образ подменяет собой реальный. Враг наделяется только отрицательными характеристиками, подчеркивается его агрессивность, коварство, жестокость. Характеристики врага противопоставляются идеализированным характеристиками «своей» общности, они рассматриваются как диаметрально противоположные. «Свои» отождествляются в мифе с абсолютным добром, «чужие» – с абсолютным злом. Именно с врагом в массовом сознании связываются все беды и несчастья, обрушивающиеся на «свою» общность, что является средством мобилизации масс. Через образ врага осуществляется негативная идентификация социальной общности, сплачивающейся для борьбы с чуждыми ей силами.

Базовым приемом конструирования политических мифов, применяемым масс-медиа, является обращение к идее «золотого века» – неким истокам истории и культуры этнической общности, наделяемым только положительными характеристиками. Идея возвращения к истокам, к традиционным ценностям преподносится как способ избавления от всех бед, обрушившихся на общность в силу отступления от неких базовых, исконных принципов, воспринимающихся некритически в качестве неких «священных столпов».

Важным элементом политической мифологии является сакрализация лидерства, основанная на идее почитания предков. Как известно, всем изученным архаическим сообществам присуще почитание предков, сакральное отношение к ним. В современной мифологизации политического лидерства важное место занимает сакрализация лидера-предшественника, наделяющегося героическими и сверхъестественными мистическими качествами. Фигура лидера-«предка» легитимирует власть его «потомка»-последователя. Сам политический лидер наделяется героическими качествами, успехи связываются с его именем, а неудачи – с происками «врагов». Кроме того, сам лидер заботится о фиксации, закреплении в памяти потомков его «героических» деяний.

Итак, действенность политического мифа определяется его связью с традициями социальной общности и смысловой ясностью, позволяющей в ситуации неопределенности получить четкий и однозначный ответ на волнующие общество проблемы. Политические мифы искажают истинное положение вещей, смещают акценты на выгодные их создателям смысловые установки. Мифология становится эффективным средством борьбы за власть и ее удержания и активно транслируется в общество посредством масс-медиа.