Родольф как «холодный» «любовник», для которого «Эмма ничем не отличалась от  других любовниц», вплетается в смысловую целостность героя сб. «Чёток» Ахматовой (проникнутого, как известно, поэтическим диалогом с Блоком), «порабощающего» героиню своей «холодной» «демонической» властью: «Было душно от жгучего света. / А взгляды его – как лучи. / Я только вздрогнула: этот Может меня приручить». (Из цикла «Смятение» сб. «Чётки») [1, с.45]

В романе Флобера «встреча» с Родольфом для Эммы является, с одной стороны, исполнением «заветной мечты её молодости» – реальной возможности «высвободить» «долго сдерживаемую страсть», с другой, – выражает её безвольность: «– Что я безумная делаю? Что я делаю? – твердила Эмма. – Я не должна вас слушать. <…> О Родольф! – медленно проговорила она и склонилась на его плечо. <…>… пряча лицо, вся в слезах, она безвольно отдалась Родольфу» [2, c.201-202]. Но это бессилие вынужденное и не имеет сущностной принадлежности. В данном случае психологически тонко демонстрируемая Флобером слабость поведения героини объясняется силой страсти Эммы Бовари, пытающейся скрыть за видимостью супружеского счастья в качестве «докторши», «госпожи Бовари», свою сладострастную натуру. Поэтому неожиданное появление Родольфа, первого «настоящего» «любовника», становится внешним событием, усилившим оставшийся в её душе, после разлуки с Леоном,  «костёр» любовных воспоминаний, в результате позволившим в создавшейся «паутине» жизни Эммы («неутолённые чаяния», «думы о счастье», «её никому не нужная нравственность», «домашние дрязги») «хлынуть» наружу  всей ею «сдерживаемой страсти». Заметим, Родольф благодаря своей проницательности, как знаток женщин, угадав в Эмме «очаровательную любовницу» и  увидев ложность счастливой жизни «госпожи Бовари» («Бедная девочка! Она задыхается без любви, как рыба без воды на кухонном столе» [2, c.173]), также становится её зеркалом: чтобы привлечь внимание, он, отрицая светскую мораль, рамками которой была зажата Эмма, акцентирует внимание на страсти, «источнике героизма, восторга, поэзии, музыки, искусства», взрывая тем самым мысли, глубоко таившиеся в её душе [2, c.186]. Поэтому, видимая на протяжении всего любовного романа с Родольфом безвольность Эммы Бовари, в последствие, в свиданиях с Леоном, превратившаяся в не менее властную, но уже обезумевшую страсть, порабощена также магнетизмом натуры Родольфа,  сумевшего «приручить», всецело подчинить и, частично изменив мещанский ритм её жизни, умело ею манипулировать:

«Образ возлюбленного с такой неудержимой  силой притягивал её к себе, что у неё кружилась голова. Душа её, вновь исполнившись обожания, рвалась к нему. <…> Какая-то неодолимая сила влекла её к нему» [2, c.225].

Вследствие этого Эмма, мечтательная по натуре, постоянно имеющая тенденцию стирать границы воображаемой и реальной действительности, абсолютно не замечая создавшуюся иллюзию якобы открывшегося счастья, позволяет в продолжение всех свиданий с «любовником» полностью поглотить свою сущность:

«Он [Родольф – Н.В.] был с нею бесцеремонен  <…> сделал из неё существо испорченное и податливое [2, c.231] <….> порабощал её. Эмма теперь уже почти боялась его. <…>  Родольфу удалось ввести этот роман в желаемое [для него – Н.В.] русло…» [2, c.211].

Но в отличие от Эммы, полностью поглощённой властностью «любовника» и безумием собственной страсти, героиня Ахматовой, обнаруживая «холодный» магнетизм фигуры возлюбленного, дистанцируется («Я только вздрогнула: этот…»), позволяя тем самым избежать, в противоположность героини Флобера, этапу физической смерти: « Наклонился – он что-то скажет… / От лица отхлынула кровь. / Пусть камнем надгробным ляжет / На жизни моей любовь». («Было душно от жгучего света…» из цикла «Смятение» сб. «Чётки») [1, с.45]

В данном случае, Ахматова, рефлексируя на поведение «возлюбленного», актом поэтической воли умерщвляет порывы Ахматовой-женщины, не менее страстной, чем Эмма Бовари, преодолевая нарастающий трагизм  собственных чувств. Возникшее уподобление любви «надгробному камню», спровоцированное, возможно, и контекстом Флобера, подчёркивает постоянство бытия поэта в  границах «любви-смерти» как способность сохранять и художественно трансформировать внутреннюю силу своих чувств: «Вы, приказавший мне: довольно, / Поди, убей свою любовь! / И вот я таю, я безвольна, / Но всё сильней скучает кровь». («Покорно мне воображенье» из сборника «Чётки») [1, с.51]

«Безвольность» героини Ахматовой носит характер самообладания, в отличие от Эммы, так  и не сумевшей вычеркнуть из памяти  оставленный Родольфом неизгладимый след властности в течение всей своей жизни: «Её только пугала мысль о возможной встрече с Родольфом. Хотя они расстались навсегда,  Эмма всё ещё чувствовала над собой его власть» [2,c.310]. «Властность» возлюбленного у Ахматовой не проникает в потаённые уголки души героини: здесь поэтом подчёркивается внутренняя сила её чувств (на требование «убей свою любовь» возникает контрастное «сильней скучает кровь»). Состояние «скуки» не носит характера опустошения (как у Эммы), а является внутренним толчком поэтической рефлексии.

В демонически притягательном («красив проклятый») лирическом герое, «холодном» «любовнике», заметна также способность поглощать, полностью завладевать всем существом героини: « Ты всегда таинственный и новый, / Я тебе послушней с каждым днём. <…> / Запрещаешь петь и улыбаться, / А молиться запретил давно. / Только б мне с тобою не расстаться, / Остальное всё равно! / Так, земле и небесам чужая, / Я живу и больше не пою, / Словно ты у ада и у рая / Отнял душу вольную мою» («Два стихотворения» из цикла «Подорожник»). [1, с.133]

Но в отличие от Родольфа, жаждущего постоянной победы над «любовницами», страстного, ищущего, как и Эмма Бовари, новых плотских ощущений жизни, абсолютно циничного и расчётливого в своих действиях,  лирический герой Ахматовой способен затрагивать духовно-душевные качества героини («вольная душа», поэзия как песня и молитва), проникая  тем самым в сокровенную интимность её сущности.

«Холодность» поведения Родольфа выражена Флобером и через мотив «нежности», в котором видится наигранность чувств, впоследствии перешедшая в бесцеремонность по отношению к Эмме, обезумевшей от своей страсти и не желающей видеть изменчивость к ней «любовника»:

«Он уже не говорил ей, как прежде, тех нежных слов, что трогали её до слёз, не расточал тех бурных ласк, что доводили её до безумия. <…>  Эмма не хотела этому верить, она стала ещё нежнее с Родольфом, а он всё менее тщательно скрывал своё равнодушие» [2, c.210-211].

Ахматова, используя флоберовскую ситуацию как определённую проекцию действий «холодного» любовника, указывает на мир вещей и воображаемых чувств, с которым связывается образ Родольфа и к которому привязана Эмма Бовари,  и констатирует как христианская «молчальница» истинность («нежность» – «тиха») своей «настоящей» любви: «Настоящую нежность не спутаешь / Ни с чем, и она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь / Мне плечи и грудь в меха. / И напрасно слова покорные / Говоришь о первой любви. / Как я знаю эти упорные / Несытые взгляды твои!» («Настоящую нежность не спутаешь…») [1, с.53]

Во взгляде героя лирики Ахматовой, пронзающем («упорные», «несытые взгляды»), пленительном, испепеляющем (как «лучи» «жгучего света») прочитывается также и взгляд Родольфа, способный манипулировать поведением Эммы: демонически притягательный – во время ярмарки («он пристально смотрел на Эмму. <…> И её отхватывало томление» [2, c.188]) и плотски требовательный – во время прогулки на лошадях: «Родольф, как-то странно усмехнулся, стиснул зубы, расставил руки и, глядя на Эмму в упор, двинулся к ней. Эмма вздрогнула и отшатнулась» [2, c.201].

«Нежность» в данном случае неоднозначна и зависит от субъекта проявления. Эмма, в силу переполнения желания воплотить свою чувственность, абсолютно не видит играющего с ней Родольфа, для которого она – очередная жертва его прихоти, лишь в отличие от других его приключений жизни, сумевшая увлечь своим безумием. У Ахматовой в данной ситуации лирическая героиня позволяет проявить слабость, подчёркивая силу значимости для неё фигуры лирического героя, но в то же время сохраняет и свою независимость: не позволяет управлять своим чувственным миром. Её героиня несла в себе, говоря словами Анненского, «мужское начало протеста и дерзания» [3, c.106]: «Слаб голос мой, но воля не слабеет, / Мне легче даже стало без любви». [1, с.75]

Таким образом, сила чувств героини Ахматовой, не превратившаяся в безумие «слепой» страсти Эммы Бовари, сохраняется силой воли («слаб голос», но «воля не слабеет») христианской души поэта Ахматовой.

Образ Леона как литературный подтекст в поэзии Ахматовой связывается, прежде всего, с биографическим героем Б. Анрепом и позволяет выявить ещё один пласт темы «встречи-разлуки» лирики Ахматовой.

Мотив «воспоминания», будучи сквозным, как у Флобера, так и у Ахматовой, представляет возможность увидеть разницу отношений героинь к событиям «невстречи» и к объектам «любовной памяти».

Так Ахматова, например, в стихотворении  «Как белый камень в глубине колодца» из цикла «Белая стая», вспоминая события «встречи-разлуки»,  акцентирует внимание на глубине христианской интимности души героини: «Как белый камень в глубине колодца, / Во мне одно воспоминанье. / Я не могу и не хочу бороться: / Оно – веселье и оно – страданье. <….> / Чтоб вечно жили дивные печали. / Ты превращён в моё воспоминанье». [1, с.116]

В уподоблении «воспоминания» «белому камню» выражена ценность как самой «любовной памяти», так и её объекта, которые для Ахматовой нераздельны («Ты» – «моё воспоминанье»). Ахматова-Кассандра, осознавая неминуемую судьбоносность встречи («не могу и не хочу бороться») и, подчёркивая неразрывность «радости-страданья», как пути женщины-поэта Любви, вписывает события собственных переживаний во вневременную бытийность («Ты» – «моё воспоминанье», чтоб «дивные печали» «жили вечно»). «Воспоминание», принимая форму собственной легенды, творимой поэтической памятью Ахматовой, вплетается в общий пратекст «любовной памяти» – контекст «Песни Песней». Сочетание «дивные печали», в данном случае, находится в одном семантическом  ряду с «дивным городом» («И вижу дивный град, и слышу голос милый…» из стихотворения «Не оттого ль, уйдя от лёгкости проклятой….» из цикла «Белая стая» [1, с.117]), и вбирая в себя категорию «вечного», воплощает состоявшуюся Встречу вечномужественного и вечноженственного в художественном сознании Ахматовой. Поэтому, «любовная память» не становится «костром» разгоревшейся страсти Эммы Бовари («…память о Леоне стала как бы  средоточием её тоски. Она горела в её душе ярче, нежели костёр…» [2, c.167]), а превращается в «воспоминание»  как благодать: «Ты – солнце моих песнопений, / Ты – жизни моей благодать». («Как площади эти обширны»  из  цикла «Белая стая») [1, с.90]

Для Эммы «разлука» с Леоном явились отправной точкой, фокусирующей возникшие в её душе вереницы переживаний, в которых оказалось сопряжённым желаемое («то, что она воображала») и действительное («то, что она испытывала»): «разлетевшиеся сладострастные мечты», «думы о счастье, ломавшиеся на ветру, как сухие ветки», «её никому не нужная нравственность», «её неутолённые чаяния», «домашние дрязги» [2, c.167]. «Воспоминания», о «самых далёких» и «совсем недавних происшествиях», так и не давшие возможность «разжечь кручину», способствуют постепенной утрате эмоционального накала возникшей феерии страсти Эммы («…пламя погасло <…> разлука мало-помалу притушила любовь, привычка приглушила тоску…» [2, c.167]).

Таким образом, ситуация «воспоминания» позволяет увидеть как разницу значимости объектов «любовной памяти» (у Ахматовой – постоянное – «солнце моих песнопений» [1, с.90], «неугасимый свет» [1, с.190], у Эммы –  мимолётное – «единственная радость её жизни, единственная надежда на счастье» [35, c.]), так и характер поведения героинь. Для Эммы, требовавшей постоянной поддержки любви/страсти  извне, отъезд Леона в Париж, оборачивается «мрачной полосой» её жизни. Состояние постепенного опустошения Эммы Бовари уподобляется Флобером «зареву пожара, залившему багрянцем пасмурное небо»,  которое «с каждым днём бледнело, а потом и совсем потухло», «луч солнца не пробирался, со всех сторон её обступила тёмная ночь, и она вся закоченела от дикого, до костей пробирающего холода» [2, c.167]. Для Ахматовой «свет обретённого счастья» не исчезает  ни в первых стихах после отъезда Анрепа в эмиграцию («Сразу стало тихо в доме» из сб. «Подорожник» [1, с.128]), ни в написанных через сорок пять лет после расставания  с ним (хотя и прорывается горькая жалоба: «Всем обещаньям вопреки / И перстень сняв с моей руки, / Забыл меня на дне» (цикл «Из «чёрных песен») [1, с.291] ), но она не переходит ни  в гнев, ни в проклятья и завершается как бы грустно примирительным аккордом в другом стихотворении: «Я знаю, ты моя награда / За годы боли и труда, / За то, что я земным отрадам / Не предавалась никогда, // За то, что я не говорила / Возлюбленному: «Ты любим», / За то, что всем я всё простила, / Ты будешь Ангелом моим». («Я знаю, ты моя награда…» из цикла «Белая стая») [1, с.113-114]

Более того, в поздних стихах 1961 г., адресованных ему же, происходит позиционная трансформация. Ахматова всё более ясно ощущая свою нравственную, религиозную и историческую правоту, вплетает в «любовный» контекст памяти и подчёркивает в своей лирике тему морального торжества человека, оставшегося верным родине, несмотря на пережитые бедствия: «Он больше без меня не мог: / Пускай позор, пускай острог… / Я без него могла». («Всем обещаньям вопреки…» из цикла «Из «чёрных песен») [1, с.291] См. также: «Прав, что не взял меня с собой / И не назвал своей подругой, / Я стала песней и судьбой, / Ночной бессонницей и вьюгой». «Прав, что не взял меня с собой…» из цикла «Из «чёрных песен») [1, с.290]

С темой «воспоминания» у Ахматовой, как и у Флобера, тесно связана тема «ожидания», которая позволяет видеть заметное детальное сходство происходящих событий в отношениях Ахматовой и Анрепа и Эммы и Леона. Так, в частности, месяц   «апрель» в романе Флобера – месяц «разлуки» – отъезда Леона в Париж, у Ахматовой в стихотворении  «Ждала его напрасно много лет…» из цикла «Подорожник» – время  «встречи-разлуки» с Б. Анрепом: «Ждала  его напрасно много лет. / Похоже это время на дремоту. / Но воссиял неугасимый свет / Тому три года в Вербную субботу. / Мой голос оборвался и затих – / С улыбкой предо мной стоял жених. // А за окном со свечками народ / Неспешно шёл. О, вечер богомольный! / Слегка хрустел апрельский лёд / И над толпою голос колокольный, / Как утешенье вещее, звучал, / И чёрный ветер огоньки качал». [1, с.140]

Ахматова, вписывая «встречу-разлуку» в общий «пасхальный текст», акцентирует внимание на вечном браке Христа и Церкви (Христос – жених, Церковь – невеста), на целостности вечномужественного. В события Воскресения Христова, в торжество Христа как «распятого Эроса» [4, c.47], поэт включает «ожидание» Встречи – события  категории «вечного» («воссиял неугасимый свет») – постоянного Воскресения в Памяти образа «истинного возлюбленного».

«Голос колокольный», «вечер богомольный» и «чёрный ветер», входящие у Ахматовой в общую картину «долгожданной» «встречи», содержат и семантические  переклички с  флоберовским подтекстом:  состояния Эммы до и после «разлуки» с Леоном:

«однажды вечером она сидела у открытого окна… <…>   тотчас же зазвонил к вечерне колокол. Это было в начале апреля <…>  колокол всё звонил, в воздухе по-прежнему реяла его тихая жалоба. <…> Под этот мерный звон Эмма унеслась  мыслью в давние воспоминания юности и пансиона» [2, c.154].

«Тихая жалоба» колокола – это «звучание» души Эммы Бовари, охваченной плотским томлением к Леону, это та «разверзнувшаяся мрачная бездна» – «душевная пытка» героини – преодолеть которую ей так и не удалось. Душа героини Флобера, жаждущая полнейшего освобождения в молитве («она готова была дать любой обет, лишь бы на него ушли все её душевные силы, лишь бы оно поглотил её всю без остатка» [2, c.154]) и не получившая его, подобная «мутному пятну» света в храме, после «разлуки» с Леоном, превращается в «тоску», в «мрачное отчаяние».

У Ахматовой «вечер», «чёрный ветер», входящие в общий «пасхальный» контекст, являются преодолением тьмы светом – появлением «истинного жениха» – для поэта. Семантический переход от её «голоса» («Мой голос оборвался и затих…») до «голоса колокольного» подчёркивает высоту и христианскую твёрдость веры героини, принявшей Встречу как «вещее» «утешенье». Кроме этого, в упоминаемых в стихотворении «трёх годах», обнаруживается период «трёхлетней разлуки» Эммы и Леона и той страсти, которая в нём «проснулась», а также, по-видимому, некоторое предчувствие Ахматовой возможной несдержанности чувств со стороны Б. Анрепа. Это подтверждается воспоминаниями Б. Анрепа об особом отношении к Ахматовой: «Преклонение перед ней, стремление к её близости было полно счастья религиозно-эротического чувства, она оставалась в моём существе неприкосновением близости, но проникало в самую суть моих отношений к ней и одевалось в упоительную радость, в её поэзию» [5, c.58]. Однако, чувства, таившиеся в Анрепе, при последней встрече с Ахматовой в Париже хлынули наружу: «Прощайте». Протянула руку. Внезапный порыв: я поцеловал её безответные губы и вышел в коридор в полудурмане, повернул не туда, куда надо, добрался кое-как до выхода, долго шёл по  Chaps Elysees и до ночи сидел в кафе» [5, c.63].

Тема «любви» как «мучительной пытки» («любовной пытки») у Ахматовой также имеет  частичное текстуальное и семантическое  сходство с «любовью» Эммы  и Леона: «О, жизнь без завтрашнего дня! / Ловлю измену в каждом слове, / И убывающей любови / Звезда восходит для меня. <…> // Тебе я милой не была, / Ты мне постыл. А пытка длилась, /  И как преступница томилась / Любовь, исполненная зла» («О, жизнь без завтрашнего дня!») [1, с.163]

«В убывающей любови» героини Ахматовой заметна схожесть с невоплощённой страстью Эммы: «Всю унизительность этого убогого счастья Эмма сознавала отчётливо, и, тем не менее, она держалась за него  то ли в силу привычки, то ли в силу своей порочности» [2, c.324]. Строки  «Тебе я милой не была», ловлю измену в каждом слове» намекают на заметно  проступающую «холодность» Леона: «По зрелым размышлениям он пришёл к выводу, что его любовница начинает как-то странно себя вести и что в сущности недурно было бы от неё отделаться» [2, c.323]. Кроме этого, в мотиве «огня» («в огне расплавится гранит») просматривается и «огонь запретной любви» Эммы, не находящий взаимного отклика в Леоне, становится «огнём», сжигающим её сущность:

«А когда Эмму  особенно сильно жёг внутренний огонь  – огонь запретной любви, ей становилось нечем дышать, и она, возбуждённая, вся охваченная  страстью, отворяла окно и с наслаждением  втягивала в себя холодный воздух» [2, c.323].

Ахматова, в отличие от героини Флобера, имеет возможность персонифицировать чувство: «любовь-преступница» «томилась». «Огонь» героини Ахматовой не самоиспепеляющий, а направленный на «изменяющего» героя. Строка «Ты постыл. А пытка длилась..» обнаруживает безысходность «душевной муки» Эммы («Она им пресытилась, он от неё устал. <…> Ей даже хотелось, чтобы произошла катастрофа и повлекла за собой разлуку – разорвать самой у неё не хватало душевных сил» [2, c.324]), а также отсылая к следующему стихотворению Ахматовой, являющемуся прямым семантическим продолжением предыдущего (фактологическое подтверждение – указанные даты одинаковы), указывает на волевой шаг героини Ахматовой, видящей «холодность» возлюбленного, найти в себе силы (поэтому «кое-как удалось»)  «потушить»   «постылый огонь»: «Кое – как удалось разлучиться / И постылый огонь потушить. / Враг мой вечный, пора научиться / Вам кого – нибудь  вправду любить. // Я-то вольная. Всё мне забава, – / Ночью Муза слетит утешать, / А наутро притащится слава / Погремушкой над ухом трещать. <…> // Как подарок, приму я разлуку, / И забвение, как благодать. / Но, скажи мне, на крёстную муку / Ты другую посмеешь послать?» [1, с.164]

Ситуация «разлуки», «любовной пытки» («постылый огонь») описана Ахматовой ретроспективно – как «воспоминание» об уже прошедшем событии («удалось разлучиться»). При заметном вплетении флоберовского подтекста, обращение к «возлюбленному» в начале и к богу – в конце подчёркивает высоту духа поэта Любви – Ахматовой («Я-то вольная»), «любовная пытка» для которой – и источник вдохновения («Ночью Муза слетит утешать»), и сущность её пути,  «жертвенного» и «славного».

Таким образом, флоберовские герои Родольф и Леон как литературные подтексты лирики Ахматовой, воплощая тему «холодности» и «властности» любви (Родольф), «любви» как «мучительной пытки» (Леон) проявляют биографические фигуры А. Блока и Б. Анрепа и формируют целостный образ «любовника» в контексте Ахматовой – Эммы Бовари.

В XVIII веке особое место занимает лирика Н.М.Карамзина. Вспоминаем стихотворение «Странность любви, или бессонница»:

Кто для сердца всех страшнее?

Кто на свете всех милее?

Знаю: милая моя!

«Кто же милая твоя?» —

Я стыжусь; мне, право, больно

Странность чувств моих открыть

И предметом шуток быть.

Сердце в выборе не вольно!..

Что сказать? Она… она…

Странность, непредсказуемость и необъяснимость любовного чувства являются темой этого стихотворения. Не найдем ни одной жестко закрепленной черточки в облике милой. Поэт доискивается истоков этого всепоглощающего странного чувства, пытается в нем разобраться. Композиция стихотворения подчинена этой задаче. Несколько строф соотнесены по принципу антитезы, то есть противопоставления. Возможно, говорится в первой из них, что страстное чувство к девушке есть результат пылкой любви к герою самой этой девушки. Ведь уверяют же опытные люди, что “любовь рождает”. Но, нет! – говорится в другой строфе. Девушка вовсе не любит лирического героя. И больше того, “в сердце ее лед, не кровь”. Ответного чувства нет и в помине! И чтобы усилить впечатление от горестной участи влюбленного героя, Карамзин завершит эту строфу сравнением с участью Эхо, древнегреческой нимфы, которая от неразделенной любви к Нарциссу иссохла так, что ничего от нее не осталось, кроме отзвуков голоса. Сравнение с Эхо – кульминация стихотворения, то есть его высшая смысловая и эмоциональная точка. А затем идет финальная часть: последняя строфа, в которой поэт раскрывает себя. Мы догадываемся, что лирический герой – это одновременно и он сам, автор стихотворения. Он переживает подобную ситуацию и делится с читателями своими соображениями по поводу природы любовного чувства.

XIX век является временем расцвета российской поэзии. Начало творческого восхождения было положено Жуковским, Пушкиным, Лермонтовым и многими другими.

В любовной лирике В.А. Жуковского лирические образы сентиментально-романтичные, овеяны грустью:

Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье,

Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.

Но я тобой забыт,- где счастья привиденье?

Ах! счастием моим любовь твоя была!

Когда я был любим, тобою вдохновенный,

Я пел, моя душа хвалой твоей жила.

Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:

Ах! гением моим любовь твоя была!

Когда я был любим, дары благодеянья

В обитель нищеты рука моя несла.

Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!

Ах! благостью моей любовь твоя была!    (Когда я был любим…)

Василий Жуковский женился довольно поздно, будучи уже 58-летним зрелым мужчиной. Свой отказ создавать семью поэт часто аргументировал тем, что на это у него попросту нет времени. Впрочем, романтические увлечения были и у него, хотя свои отношения с придворными дамами он старался не афишировать. Тем не менее, любовная лирика этого периода богата стихами-признаниями, одним из которых является «Песня», созданная в 1806 году. Впрочем, романтические увлечения были и у Жуковского, хотя свои отношения с придворными дамами он старался не афишировать. Тем не менее, любовная лирика этого периода богата стихами-признаниями, одним из которых является «Песня», созданная в 1806 году. Кому именно адресовано это произведение, история умалчивает. Однако очевидно, что к этой особе Жуковский питал самые нежные и возвышенные чувства. Именно любовь вдохновила поэта не только на написание этого стихотворения, но и стала смыслом его жизни, о чем он открыто признается, утверждая: «Счастием моим любовь твоя была!». Из контекста произведения становится ясно, что по какой-то причине пара рассталась, но сам Жуковский продолжает любить свою избранницу и страдает от того, что не может рассчитывать на взаимное чувство. «Когда я был любим, тобою вдохновенный, я пел, моя душа хвалой твоей жила», – отмечает поэт. При этом он сокрушается, что все это осталось в далеком прошлом, и будущее представляет автору унылым, лишенным смысла и творческого вдохновения. Ту, кому адресованы эти строки, Жуковский считает не только музой, но и своим ангелом-хранителем. Лишь ради нее поэт старался быть лучше и чище душой, стремился совершать благие дела во имя любви, а также мог похвастаться особой щедростью, которая свойственна по-настоящему счастливым людям. Теперь же все изменилось, и Жуковский отмечает: «Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!».

Любовь в творчестве А.С. Пушкина особая, его героиня всегда женщина, которой поклоняются. Стихотворение «Мадонна» было написано в 1830 году и посвящено будущей невесте Наталье Гончаровой.

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель —

Она с величием, он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

В первых же строчек автор заявляет о том, что всю свою жизнь мечтал не о том, чтобы украсить дом портретами знаменитых художников, а о том, чтобы в нем царили любовь и взаимопонимание. По мнению поэта, именно счастливый брак способен создать в доме ту удивительную атмосферу гармонии и благополучия, которая так легко улавливается другими. И именно она притягивает людей, которым приятно бывать в семьях, построенных на любви, взаимном уважении и доверии. Таким же счастливым и гармоничным Пушкину видится его будущий брак, поэтому поэт отмечает в стихотворении, что мечтает «быть вечно зритель» всего лишь одной картины, которая бы отражала его жизнь. Герои этого полотна – «она с величием, он с разумом в очах», т.е. идеальная супружеская пара, которой суждено прожить долгую и счастливую совместную жизнь.

Любовь в творчестве Ф.И.Тютчева скорбная, надрывная.

Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой —

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой…

Твой милый образ, незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный,

Как ночью на небе звезда…    (Еще томлюсь тоской желаний)

Стихотворение посвящено памяти первой жены поэта Элеоноры Петерсон. Настроение стихотворения вызывает чувство скорби, утраты. Ключевые образы текста – это Он и Она. Лирический субъект не может забыть свою любовь. Несмотря на то, что героиня недостижима “как ночью на небе звезда… “, автор ещё не потерял надежду быть вместе. Героев связывает давнее знакомство (“в сумраке воспоминаний). В стихотворении нет богатства лексических и синтаксических изобразительных средств. Однако глубина чувства создается высокой искренностью переживаний, обобщенностью лирического настроения. Человек, который способен много лет искать на небе свою неизменную звезду, несомненно, способен на настоящее, высокое чувство.

Любовь в лирике А.А. Фета – это трагедия неразделённой любви, «монологи к умершей» (Фет пережил смерть любимой женщины).

Ты отстрадала, я ещё страдаю,

Сомнением мне суждено дышать,

И трепещу, и сердцем избегаю

Искать того, чего нельзя понять.

Названия стихотворений говорящие: «Смерть»», «Жизнь пронеслась без явного следа», «Проста во мгле воспоминаний…». Иллюзия благополучия создается стремлением поэта преодолеть страдания, растворить их в радости каждодневного бытия, добытой из боли, в гармонии окружающего мира.

Любовь в творчестве А.Блока идеальная, символичная. Стихотворение «Одной тебе, тебе одной»:

Одной тебе, тебе одной,

Любви и счастия царице,

Тебе прекрасной, молодой

Все жизни лучшие страницы!

Это стихотворение относится к ранней лирике поэта, в нем можно увидеть попытку идеализировать, возвысить свою возлюбленную. Она еще не божество, не воплощение Вечной Женственности, не Прекрасная Дама, но уже царица. Больше всего лирический герой ценит то, что дорогая сердцу подруга как никто понимает его душу. С ней не дано сравниться «ни другу, ни брату, ни матери».  В этом стихотворении проявляется типичное отношение к реальности юноши впечатлительного, только недавно вступившего во взрослую жизнь, еще находящегося под сильным влиянием родных. Для него главное – это понимание, на которое близкие люди априори не способны.

Любовь в лирике Сергея Есенина хулиганская, болезненная. Стихотворение «Заметался пожар голубой»:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

Основной темой стихотворения является неожиданное чувство, полностью изменившее мироощущение героя, а сюжет охватывает практически всю жизнь поэта, совмещая разные времена. Есенин вспоминает о своих ошибках, падкости на женщин и алкоголь, безудержном веселье. Он признается, что готов отречься от всего ради любви к женщине, оставить не только развлечения, но и мысли о родных местах, природе. Интересно, что в самой первой строфе поэт отмечает, что он поет о любви впервые. Все его чувства настолько свежи, покоряют яркостью и первозданностью, что ему начинает казаться, что он вовсе и не любил до этого момента.

Любовная лирика Цветаевой громогласна, гиперболична, неистова. Стихотворение «Мне нравится, что вы больны не мной»:

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной

Распущенной-и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Стихи Цветаевой о любви полны душевного горения, острейших драматических конфликтов. Трудно поверить в то, что лирическая героиня так спокойно, в намеренно-сдержанной тональности говорит» Мне нравится…» Еще одной особенностью этого стихотворения можно считать его сюжетность. Цветаева формально делит произведение на четыре части. В первой поэтесса передает сложившуюся ситуацию, намечает контуры человеческих отношений, настраивает читателя на определенную тональность. Здесь мы узнаем, что героиня почему-то отказывается от отношений, которых, может, и не было. Во второй строфе героиня уже разрешает себе «быть смешной», «распущенной». Она допускает возможность «слегка соприкоснуться рукавами» и при этом не краснеть. Она конкретизирует свое состояние с помощью метафоры «удушливая волна». Такое поведение может говорить о том, что героиня сознательно иронизирует сложившиеся отношения. В третьей части происходит «накал страстей». Героиня говорит как будто от противного. Сила страсти, эмоций, чувств уже неподконтрольна героине. Она просто выдает желаемое за действительное. Последняя часть стихотворения во многом противопоставлена остальным. Последняя часть – это как бы завершающий аккорд иронично-трагической истории любви лирической героини. Все становится на свои места. Каждый делает свой выбор. Героиня выбирает «ночной покой вместо «встреч закатными часами».

Любовь в творчестве Иосифа Бродского. Его чудесное произведение «Любовь»  является одним из наиболее известных работ любовного характера:

Я дважды пробуждался этой ночью

и брел к окну, и фонари в окне,

обрывок фразы, сказанной во сне,

сводя на нет, подобно многоточью

не приносили утешенья мне.

«Я дважды пробуждался этой ночью и брел к окну», – первая строчка этого произведения отнюдь не настраивает на романтический лад. Вскоре подобное несоответствие объясняет сам поэт, так как из контекста произведения ясно, что речь идет о неразделенной любви. Точнее сказать, Бродский не знает, что именно испытывает к нему та, которую он считал своей невестой. Однако поэт понимает, что если разрыв отношений произошел столь нелепым образом, то в этом виноваты оба. «Проживши столько лет с тобой в разлуке. Я чувствовал вину свою», — отмечает автор. Трудно понять, за что именно он винит самого себя. Вероятно, за то, что не смог сохранить эти отношения, которые до сих пор окутаны романтической тайной. Пытаясь прикоснуться во сне к любимой, поэт неизменно просыпается и бредет к окну. Ему горько оттого, что его возлюбленная осталась где-то там, во тьме его снов и иллюзий. На самом же деле у этого чувства горечи есть вполне осязаемая подоплека, так как Бродского вынудили уехать их Советского Союза, где он оставил своих родных и друзей.Однако во сне Бродский видит совсем иное, отмечая: «Мы там женаты, венчаны, мы те двуспинные чудовища, и дети лишь оправданье нашей наготе». Поэт не сомневается, что в тяжелых и наполненных болью сновидениях, которые, тем не менее, дарят ему ощущение бесконечного счастья, возлюбленная носит под сердцем его ребенка. И однажды настанет тот момент, когда во сне он увидит этого младенца, а затем примет решение навсегда остаться в «царстве теней» чтобы больше никогда не расставаться с теми, кто ему бесконечно дорог.

Любовная лирика Бориса Пастернака может быть озаглавлена его же словами: “Любовь – это самое чистое из всего, что знает Вселенная”. Произведения о любви автора часто перекликаются с событиями из собственной жизни, и связаны с женщинами, которых он любил. Любовь для поэта  – это Чудо, одухотворяющее, дающее жизненные силы и  наделяющее сверхспособностями. Любовь- это единение двух людей, порождение Великой Любви –  возвышающей силы, возносящей до небес. Стихотворение «Нежность», которое Пастернак посвятил своей жене Евгении Лурье, нам хотелось бы рассмотреть.

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

Умение поэта органично сочетать простые бытовые вещи и возвышенные чувства нашла отражение во многих его произведениях. Именно по этой причине антураж, в котором развиваются события данного стихотворения, может подойти и для любой современной квартиры. Но с условием, что в ней царит особая атмосфера любви, благодаря чему даже обычные занавески становятся грозным оружием, надежно защищая домашний очаг от подступающей тьмы. Тепло, уют, особая атмосфера покоя и умиротворения – все это создает удивительный контраст с тем, что происходит на улице. Там, по определению поэта, снуют «люди – манекены», у которых в душе перемешаны такие противоречивые чувства, как «страсть с тоской». Бросаясь из одной крайности в другую, они не могут понять, что же происходит на самом деле. И это вызывает в душе поэта чувство сострадания. Ведь сам автор знает, что от страсти до тоски – один шаг, но при этом он умело балансирует на грани столь противоречивых чувств. Ему хорошо знакомы «бегство и погоня, трепет и полет», однако все это тонет во всепоглощающей нежности, которую поэт испытывает к своей избраннице. И это чувство для него является настолько естественным и простым, что не требует какого-либо объяснения. Свою нежность Пастернак сравнивает с необузданной страстью, «точно рвет поводья лошадь в мундштуке». Но это нисколько не пугает автора, который убежден, что не нужно сдерживать свои эмоции, если они носят позитивную окраску.

Безусловно, окружающие поэта события, сильно отражаются в его произведениях. Потому что любой человек литературы – это, в первую очередь, человек творчества. А творцы обязательно проживают не только свою жизнь, но и жизни близких людей; и все происходящее вокруг обязательно будет синтезировано из слов в замысловатые формулы, воспевающие, или, наоборот, бранящие все человеческое – любовь, страсть, одиночество и чувства в целом.