Решающее значение в усилении польского влияния в ВКЛ стало польско-литовское сближение, которое началось с конца XIV в. – с момента заключения Кревской унии. По её условиям великий князь литовский Ягайло становился одновременно королём польским, а языческое население Литвы принимало католическую веру. Более высокий уровень цивилизационного развития Польши обусловил то, что именно она, а не Литва, стала образцом для подражания в объединённых персональной унией государствах. Первым свидетельством этого стало определение столицей государства Кракова, а не Вильно. И хоть Ягайло до конца жизни разговаривал на старобелорусском языке, со временем не польская аристократия стала переходить на него, а литовская стала разговаривать по-польски. Именно политическому, религиозному и культурному факторам, которые попеременно выходили на первое место, предстояло сыграть наибольшую роль в последующем формировании польского народа на территории Литвы. Первоначально этот процесс охватил элиту ВКЛ. Для разнообразного в этническом и религиозном плане служилого сословия Литвы и Руси польская шляхта становится образцом социально-политического развития. Начало интеграции правящего сословия было положено Городельской унией 1413 г. В последующем влияние Польши все более возрастало и находило своё выражение не только в хозяйственной, судебной, административно-территориальной и сеймово-сеймиковой реформах в ВКЛ на манер Польши, но и в росте зависимости ВКЛ от военной поддержки Короны. Польские военные гарнизоны находились в важнейших городах княжества, а польское рыцарство участвовало на стороне литвинов не только в боях с крестоносцами, но и с другими врагами. В частности, в 1514 г. в битве под Оршей, где войска ВКЛ одержали победу над Московскими войсками во многом благодаря польской военной поддержке. По некоторым данным, в результате переселений поляков из Короны число жителей ВКЛ в 1528-1567 гг. выросло на 30 % [4, с.11]. Следует, однако, признать, что эти цифры во многом носят оценочный характер. Среди переселенцев были мещане, которые селились в городах Великого княжества Литовского, застенковая шляхта, получавшая наделы за несение воинской службы, а также мазуры в целом, двинувшиеся дальше на восток после колонизации Подлясья. В условиях совместного проживания с восточными славянами и балтами простолюдины, как правило, с течением времени переходили на язык местного населения, преимущественно старобелорусский, но оставались католиками, поскольку в это время Литва уже было крещена, и её территория постепенно покрывалась католическими храмами и приходами: с момента крещения литовцев и до середины ХVI в. на территории ВКЛ действовало 152 католических прихода. [2, с. 743]. Поскольку восточные славяне к тому времени в большинстве своем уже были православными и в католичество не переводились, это дает основания утверждать, что значительная часть населения западной части современной Беларуси была балтского происхождения, а переселение западных славян могло быть дополнительным стимулом для открытия католических приходов. В это же время польская шляхта фактически не ассимилировалась, поскольку в Великом княжестве Литовском позиции польского языка в шляхетской среде становились все более прочными, католичество в этой среде занимало привилегированное положение, сословный статус литовской и польской шляхты был одинаковым. Более того набирала силу тенденция постепенного перехода на польский язык правящего сословия ВКЛ. Выше описанные процессы в итоге посодействовали более тесному сближению между двумя государствами и привели к созданию федеративного государства Речи Посполитой. Характерно, что при заключении Люблинской унии против неё высказывались преимущественно магнаты, опасавшиеся утратить свою политическую власть, за унию – шляхта Великого княжества Литовского, желавшая через тесный союз с Польшей обеспечить себе прочное и независимое положение в государстве. Дошло до того, что во время срыва литовскими магнатами заседаний Люблинского сейма, на котором обсуждалась уния Литвы и Польши, шляхта Подлясья, Гродно и Бреста на своих поветовых сеймиках приняла декларацию о выходе из состава ВКЛ и присоединении к Королевству Польскому [5, c.102]. Результатом приобщения к польским «шляхетским вольностям», стала обусловленная усвоением не только польских политических традиций, но и образа жизни, интеграция разноэтничных представителей шляхетского сословия ВКЛ в «польский политический народ», единство которого зиждилось на принадлежности к шляхетскому сословию, на польском языке и католической религии. Польскость в данном случае выступала в качестве объединяющего начала, вполне допускающего в сознании её носителей формулу «gente Lithuanus (Ruthenus), natione Polonus» – «рода, происхождения литовского (русского), национальности – польской». Следует, однако, признать, что со временем вторая часть этой формулы всё более укреплялась, а первая ослабевала.

Вторая волна польской миграции на литовско-белорусские земли была связана с развитием лесозаготовок и лесных промыслов, особенно на Полесье, началась в XVII в. и продолжалась до середины ХІХ в. Переселенцев звали «будниками» или «мазурами». Со временем они становились оседлыми жителями. Эта миграция не носила массового характера и переселенцы зачастую ассимилировались в среде местного населения [2, с. 337].

За два столетия после Кревской унии польская культура и язык завоевали в Великом княжестве Литовском прочные позиции. В период, который считается временем расцвета белорусской культуры в ВКЛ, из 324 изданных на территории княжества в 1525-1599 гг. книг, 151 была напечатана на латинском языке, 114 – на польском, 50 – на белорусском, 9 – на других [6, c. 34]. Ещё до Люблинской унии дрогичинская, мельникская и бельская шляхта в 1565-1566 гг. обратилась на виленском сейме к королю с просьбой, чтобы бумаги королевской канцелярии, высылаемые на Подляшье, впредь писались на польском языке. Процесс перехода на польский язык в делопроизводстве ВКЛ длился на протяжении столетия. В 1640 г. отказалась от «русского» языка в и перешла на польский шляхта самого восточного воеводства – Смоленского. В 1696 г. по настоянию победившей в гражданской войне в Литве шляхты в делопроизводство окончательно вводился польский язык и отменялся малопонятный, а потому выгодный магнатам «русский» язык.

Огромную роль в сохранении и распространении польской культуры в ВКЛ, сыграла система образования во главе с Виленским университетом, ведущим свою историю от созданной в 1579 г. иезуитской Академии. В 1773 г. Академия стала светским учебным заведением, а в 1803 г. была реорганизована в университет. В 1579-1783 гг. Виленская Академия поставила 263 спектакля – все на польском или на латинском языках. Среди изданных Академией в 1601-1700 гг. 889 книг 554 были на латинском языке, 297 – на польском и только 27 на литовском [7, c. 55-57].

После первого раздела Речи Посполитой сторонники её укрепления в соответствии с духом идей Просвещения видели выход в создании монолитного государства польского народа через распространение польского языка и ликвидацию особого статуса Великого княжества Литовского. Для решения этой задачи среди прочих мероприятий создавалась единая для обеих частей государства Комиссия национального образования. Подчинённые Комиссии школы делились на приходские, подокруговые и округовые. Эту систему венчала Главная литовская школа, созданная на основе Виленской Академии. Предметом заботы Комиссии было, в основном, среднее и высшее образование. В созданных или перешедших под управление Комиссии школах, языком преподавания вместо латинского становился польский. Особое внимание уделялось хорошему знанию отечественной истории и географии, так называемым марально-гражданским наукам, которые должны были воспитать у ученика гражданские чувства и патриотизм. Приходские школы находились в ведении римско-католического духовенства и в силу этого охватывали, главным образом, шляхетских, мещанских и крестьянских детей римско-католического вероисповедания. Белорусский язык, в отличие от литовского, на котором был издан букварь, в программах Комиссии отсутствовал. Причина этого, возможно, коренится в том, что в большинстве своём шляхта Беларуси была уверена в своём литовском происхождении (по мнению некоторых учёных так было на самом деле) и была равнодушна к сохранению языка живущего рядом белорусского крестьянства. После разделов Речи Посполитой деятельность Комиссии национального образования по многим направлениям стала образцом для реформы школьной системы образования в России. Земли Речи Посполитой, вошедшие в состав империи, были включены в состав Виленского округа. С разрешения царя князь Адам Чарторыйский, ставший во главе этого округа, придал процессу образования польский национальный характер. Надзор за образованием осуществлял ректор Виленского университета. Ему подчинялись Кременецкий лицей в Украине, губернские гимназии, поветовые и приходские школы, всего свыше тысячи школ и 21 тысяча учеников. В 1822-1823 учебном году студенты крупнейшего в Российской империи Виленского университета были на 90 % выходцами со шляхты, практически все были римско-католиками. На 825 студентов только 3 было униатами и 7 православными [8, c. 49]. Подобная ситуация в Виленской и Гродненской губернии была и в сфере среднего образования. Языком преподавания был польский язык, а русский преподавался как предмет. Занятия по польской литературе включали в себя понятия со сферы культуры, а в школах, организованных монашескими орденами, они использовались для демонстрации роли Костёла в истории польской культуры. Результатом «виленского просвещения» стал «виленский романтизм», заложивший основу польского национального самосознания и давший миру наиболее выдающегося польского поэта Адама Мицкевича [7, с. 57].

В 20-е гг. XIX в. Петербург начал переводить систему образования в белорусских губерниях на русский язык. После польского восстания 1830-1831 гг. этот процесс ускорился и к концу 30-х гг. вся система была переведена на русский язык. Более того, запрещалось изучение польского языка как такового. В 1857-1858 учебном году польский язык был возвращён в качестве дополнительного предмета в школы Виленского округа, но после восстания 1863-1864 гг. вновь был запрещён вплоть до начала ХХ в. Польское образование в этот период приобрело характер тайного обучения, которое имело меньшие возможности, но в целом справлялось с поддержанием польскости.

После подавления восстания 1830-1831 гг. и наступления на польскую культуру роль ведущего фактора в поддержании польскости перемещается к католическому костёлу. Отрицать польское влияние на католическую церковь в ВКЛ не приходится уже хотя бы потому, что она распространилась с территории Польши. Из 123 известных виленских каноников в период с 1397 г. до половины XVI в. около 90 были поляками [4, c.11]. В 1528 г. Синод Виленского диоцеза отметил, что ксендзы в приходах не знают литовского языка. С 1737 г. в виленских костёлах не читались проповеди на литовском языке. Но до второй половины XVI в. католический костёл в Литве ещё не приобрел ярко выраженного польского характера, а был скорее частью вселенской католической церкви. В проповедях помимо польского языка использовался литовский и старобелорусский. Приобретать польский характер католичество начало со второй половины XVI в. в процессе контрреформации. Л. Горошко обратил внимание на то, что в противостоянии с протестантами польский католический костёл отстаивал своё исключительное право быть «польской верой». А реформаторы, желая опровергнуть обвинения в чужеродности, демонстрировали не меньшую преданность польскому языку и в таком качестве прибывали на территорию Литвы. Призванные для противостояния протестантам иезуиты уже, как правило, имели дело с польскоязычной шляхтой и магнатами [10, c. 109]. И хоть в это время ещё не приходится говорить о существовании формулы «католик=поляк», однако, возможность быть поляком не будучи католиком, уже ставится по сомнение. Казацкие войны и «Потоп» XVII в., во время которых Речи Посполитой пришлось столкнуться с православной Московией и протестантской Швецией, стали очередной вехой в приобретении католической церковью польского характера. Католический монастырь в Ченстохове становится не только символом стойкости католицизма в борьбе с протестантизмом, но и символом стойкости польской государственности в борьбе с иностранным нашествием. Дальнейшему закреплению за католической церковью определения «польская вера» содействовало вмешательство во внутренние дела Речи Посполитой России и Пруссии под предлогом защиты православных и протестантов. Окончательное отождествление католицизма с польскостью произошло после 1839 г., когда униаты были переведены в православие. По мнению Р. Радзика, в период 1831-1862 гг., когда позиции польскости в сфере образования и культуры сильно пошатнулись, именно католицизм стал основным фактором интеграции польской общественности. После восстания 1863-1864 гг. ответственность за него уже распространялась на всех католиков, которых царские власти отождествляли с поляками. Р.Ф. Эркерт писал во время восстания 1863-1864 гг., что «католик, разговаривающий на белорусском или же на малороссийском языке, является поляком не только в глазах всех жителей православного и католического вероисповедания, но и сам себя считает поляком и хочет, чтобы и другие его за такового считали. Выражение «белорус-католик» довольно часто встречается в научных трудах, но в действительности его нет и быть не может, поскольку за исключением исповедующих православие в Витебской, Могилёвской и восточной части Минской губерний, выражение «белорус» – для определения национальности и «белорусский» для определения языка никому среди населения неизвестны. Человек из народа называет свой язык простым, а себя – русским, иногда даже литвином (согласно с политическими пережитками), или просто крестьянином (как национальное противопоставление в отношении польской шляхты). Поэтому выражение «белорус-католик» неизвестно ни среди (русского) народа, ни среди (польских) помещиков и духовенства» [11, c. 613]. Ему вторил П. Бобровский: «В западных губерниях все католики называют себя поляками, относя наименование русских ко всем православным… Исповедующий римско-католическую веру здесь не знает и не хочет знать, что предки его могли быть православными; русский по происхождению, католик становит себя в иную среду; он тот же славянин, но сердце его не принадлежит России» [12, c. 614]. О том, что католичество окончательно стало отождествляться с польскостью, свидетельствуют показания участника восстания 1863-1864 гг. на Гродненщине Адама Бояровского. В них, в частности, говорится следующее: «… Из лиц, которых я заставал в доме Каминского, исключая Коховского, который не мог принадлежать к организации польской, как православный, принадлежал ли кто-нибудь к организации не знаю. … Имею из убеждения искреннее желание принять святую Православную веру, которая осенит меня своим божественным покровом и отделит от моих единоверцев, по милости которых я вовлечён в заблуждение» [13, л. 214(об.) – 215]. Вместе с тем, среди современных исследователей нет единства мнений по поводу того, насколько сами католики (речь идёт, прежде всего, о шляхте, поскольку крестьяне вне зависимости от этнического происхождения в это время могли себя идентифицировать лишь с религиозным и локальным сообществом) отождествляли себя с поляками, и с какого времени можно вести речь об этническом наполнении этого термина. П.Эберхардт, к примеру, полагает, что на момент упадка Речи Посполитой весь шляхетский слой отождествлял себя с Польшей, не только в государственном, но и в этнически-культурном смысле. В результате браков между коренной польской шляхтой и шляхтой ВКЛ стиралась языковая, традиционная и культурная разница. Речь Посполитая всё больше отождествлялась с монолитной Польшей, населённой единым национальным сообществом [14, c. 29]. В то же время живучесть в сознании местной шляхты элемента «литвинства», который отражал осознание отличия от собственно польской шляхты не по языковым или конфессиональным основаниям, а по исторической традиции и проявлялся в отстаивании по мере возможности своей политической автономии, по мнению других авторов, не позволяет говорить о таком единстве, по крайне мере, вплоть до последней трети XIX в., а то и до первой трети XX cт.[15, c. 235; 16, c. 54]. Некоторые белорусские авторы вообще отрицают такое единство. Автор данной работы склоняется к тому, чтобы признать наличие к моменту упадка Речи Посполитой сильных тенденций к превращению правящего сословия в единый в этническом плане польский народ, а Речи Посполитой – в монолитное государство, однако, полагает, что понятие «поляк» всё-таки до восстания 1863-1864 гг. имело политический, культурный и конфессиональный смысл, а этническое содержание оно начинает приобретать лишь после его поражения. Не имело этнического содержания и понятие «литвин», точнее он не имело белорусского этнического наполнения, хотя всё чаще в белорусской публицистике, а отчасти и в историографии, оно трактуется как тождественное понятию «белорус». При этом наличие этого элемента в сознании местной шляхты используется как неоспоримое доказательство их «белорусскости», а присутствие элемента «польскости» отодвигается на задний план как нечто второстепенное, не имеющее существенного значения. В то время как в реальности в сознании шляхты первой половины XIX ст. «литвинство» соотносилось с «польскостью» как частное соотносится с общим. Опять же трудно сказать, насколько присутствие в сознании местной шляхты элемента «литвинства» означало приверженность идее политической автономии, а тем более сепаратизма, и насколько такое содержание «литвинства» было характерно для большинства шляхетского сословия ВКЛ. И уже совсем сомнительно, чтобы его можно было считать предтечей белорусского национального самосознания и белорусской государственности в том виде, в котором они возникли и существуют сегодня. Исходя из приведённых соображений, трудно делать однозначное предположение о том, что основная масса поляков Литвы и Беларуси, стремясь возродить Речь Посполитую, представляли её как федерацию равных субъектов. Уже хотя бы потому, что в тех реалиях нельзя было себе не отдавать отчёта в том, что характер будущего государства будет определяться не столько жителями бывшего ВКЛ, сколько Королевства Польского. В конечном счёте, именно Королевство, а не Княжество выступало флагманом национально-освободительного движения, а последнее, невзирая на наличие сепаратистских тенденций, никогда не выступало самостоятельно и не доводило дело до раскола в случае совместных выступлений. На основании этого можно предположить, что сторонники сепаратизма в польской среде ВКЛ никогда не были в большинстве, а стремление к политической автономии не всегда означало приверженность идее федерации. К тому же нельзя забывать и того, что Речь Посполитая образца первой половины XVII в., существенно отличалась от Речи Посполитой конца XVIII в. Почему при этом, говоря о стремлении возродить Речь Посполитую, неизменно понимается федерация XVII в., а не намного более близкая по времени к действующим лицам Речь Посполитая конца XVIII в., где литвины получали гарантии составлять половину военной и казённой комиссий, иметь столько же министров с такими же титулами, как и в Короне, но при этом отказывались от главных атрибутов суверенитета. Предположение, высказанное С.Донских, что в случае сохранения Речи Посполитой статус Беларуси напоминал бы статус Шотландии в составе Великобритании [7, c. 74], а можно добавить, что и в случае успеха национально-освободительного движения XIX в., кажется более реальным, нежели предположение о создании федеративного государства в смысле союза равных субъектов. В завершение этого сюжета, хотелось бы отметить и то, что степень выраженности «литвинства» и «польскости» у разных людей могла быть разной, как и то, что «литвинство» могло ослабевать и усиливаться в зависимости от изменения политической ситуации. Не отрицая значения так называемого «литвинского культурного накопления» для последующего формирования белорусской нации, следует всё-таки признать, что «литвинство», как правило, не противопоставлялось «польскости» и через поколения в большинстве случаев эволюционировало в сторону польского самосознания, а не белорусского.

Выделение поляков (а фактически католиков) в особую социальную группу, которая подвергалась репрессиям, стремление последних сохранить польскую культуру и, прежде всего, её ядро – польский язык, ускорило процесс формирования современной польской нации. В условиях, когда по выражению Л. Василевского «к православным белорусам после 1863 г. польская культура не имеет никакого доступа» [3, c.38], поляки Литвы и Беларуси в борьбе за сохранение своих позиций в союзниках могли иметь только поляков из Польши и местных крестьян-католиков. «Польскость» постепенно избавляется от элементов «тутейшести» и «литвинства». Быстрее этот процесс идёт в среде интеллигенции, медленнее – в среде землевладельцев. У поколения, чья молодость и зрелость пришлась на время восстания и после него, характерным стало подчёркивание польскости. «Историческая Литва» для них лишь место рождения. «…Мне никогда не приходило в голову, что являюсь литвинкой. Полька и всё! Волей рождения и случая, а может и долго живущая в Литве», – отметила Э. Ожешко [4, c.59].

В конце ХIX – начале ХХ в. к борьбе за крестьянство, которую вели поляки и российские власти, присоединились литовское и белорусское национальные движения. Каждая из соперничающих сторон приводила свои аргументы и стремилась к тому, чтобы крестьянские массы стали носителями соответствующего национального сознания. Главным аргументом было, как правило, обращение к этническим корням. Проблема, однако, заключалась в том, что если в отношении представителей аристократии и шляхты, хоть и не всегда, но всё-таки проследить этнические корни ещё было можно, то в отношении крестьян это было довольно затруднительно. Тем не менее, такого рода попытки делались. В середине ХІХ в. российские историки и этнографы на основе анализа костельных метрик в Гродненской губернии пришли к выводу, что значительная часть жителей этой территории до 1387 г. была языческой и приняла католичество после крещения Литвы. Публикации такого рода материалов была приостановлены после восстания 1863-1864 гг., поскольку противоречили стремлению царских властей «вернуть» католиков в православие. (В 1781 г., по оценке Ю.Туронка, общее количество католиков латинского вероисповедания Беларуси составляло 430 – 440 тысяч человек. Это население проживало, главным образом, в северо-западной части Беларуси. На этой территории, которая составляла приблизительно 20 % территории современной Беларуси, находилось 70 % приходов и около 84 % католиков латинского обряда. Католицизм здесь, также как и православие, был автохтонным вероисповеданием части всех общественных слоёв. Католические приходы на этой территории в 1781 г. насчитывали в среднем свыше 2180 верующих и были способны самостоятельно функционировать. В юго-восточной части Беларуси католицизм был религией значительной части шляхты и небольшого количества польских переселенцев, но среди крестьян и горожан он не закрепился, поскольку не был автохтонным вероисповеданием и произрастал на почве восточного христианства [5, c.186]).

В середине ХIX в. Российский статистический комитет зафиксировал в Гродненской губернии более 30 тыс. крестьян, которые называли себя ятвягами, или, возможно, их сочли за таковых [6, c.205]. В любом случае основания для выводов если не о ятвяжском, то о литовском происхождении местных крестьян-католиков существовали. В докладе Гродненского гражданского губернатора за 1837 г. приводятся данные по составу крестьянского населения губернии: «Крестьян разных наименований числится по 8-й переписи 328528 душ, из них исповедуют греко-униатскую веру примерно 228 тыс. душ и больше – римско-католическую до 100 тыс. душ. В тех токмо уездах (Лидском и Гродненском) жительствуют из крестьян, которые имеют особое литовское наречие. Исповедания они римско-католического – отнести их должно к происхождению из литовцев – примерно считается 50 тыс. душ с небольшим»[7, л.73]. Всех остальных губернатор причислял к русским. В 1857 г. на основании представления настоятелей костёлов Гродненского деканата, этническая принадлежность католиков была определена следующим образом: в Гродненском римско-католическом фарном и Лунненском приходах прихожане причислялись к полякам и литовцам, в Индурском приходе – к польско-литовскому племени, в Гродненском римско-католическом францисканском приходе, Уснарском, Езёрском, Гожском, Квасовском – к литовцам, в Мостовском, Каменском, Привалковском приходах – к полякам, в Кринковском и Малоберестовицком – к ядзвинго-литовцам, в Великоберестовицком – к полякам и чернорусам, в Эйсмонтском – дворяне и однодворцы отнесены к полякам, а дворяне мызы Бурнево к ядзвингам, племя крестьян было определено как крестьянское, в Олекшицах проживали немцы и поляки [8, л.1-29]. На основании этих данных можно сделать несколько выводов. Во-первых, предками значительной части католического крестьянского населения на данной территории были балты. Границы расселения католического населения в основном совпадают с границами расселения балтских племён. Ещё одну часть составляли потомки польских пленных и переселенцев эпохи Средневековья и Нового времени. Среди католиков были и представители восточных славян, которые в разное время, особенно после ликвидации унии, приняли католичество в западном варианте. Признавая, что основная масса униатского населения имела восточнославянские корни, а католического – балтские и польские, нельзя не заметить, что религиозная граница не всегда совпадала с этнической. Среди униатов могли быть потомки балтов и западных славян, а среди католиков – восточных славян. Во-вторых, определение народности в середине ХIX в. носило весьма условный характер и чаще всего отражало не самоидентификацию населения, особенно крестьянского, а представления тех, кто занимался этим определением. Критериями принадлежности к той или иной народности зачастую выступали конфессиональная принадлежность и социальное происхождение. В-третьих, можно согласиться с мнением П. Эберхардта, что «шляхтич, живущий над Днепром или Березиной немногим отличался от живущего над Вислой или Вартой. Ни одеждой, ни ментальностью, ни взглядами на проблемы государства и народа. Крестьяне же, не взирая на язык, на котором они разговаривали – польский, украинский, белорусский, литовский или латышский, в принципе не осознавали к какой они принадлежат национальности» [9, c.30].

Во второй половине ХІХ – начале ХХ ст. крестьянской массе предстояло стать нацией по аналогии со ставшим уже классическим выражением Е. Вебера «из крестьян – в французы» с той только разницей, что выбор нации был представлен несколькими альтернативами – польской, белорусской, русской и литовской. Наиболее убедительное теоретическое обоснование этому процессу дали западные учёные Э. Геллнер, Е. Вебер и М. Грох, по мнению которых, современные европейские нации, в большинстве своем, создаются из крестьянской массы на протяжении XIX в. новыми элитами, вызванными к жизни капитализмом. Нация, в отличие от других форм существования этноса, по существу является идеологическим сообществом, принадлежность к которому субъективно осознаётся его членами. Это осознание возникает в процессе нарастающей динамики ранее статичной жизни крестьянских масс, в результате преодоления замкнутого деревенского пространства. В Российской империи этот процесс начинается после отмены крепостного права в 1861 г. и становится реально ощутимым в 80-е гг. XIX ст. Замкнутый крестьянский мир добровольно приобщается к национальному сознанию. На территории Литвы и Беларуси большую роль в этом играет конфессиональная принадлежность. Этот доиндустриальный фактор сохраняет свое значение и в условиях модернизации общества. Массовое участие верующих в церковных праздниках, молебнах, паломничестве было в раздробленной сельской и мещанской среде источником обмена и унификации индивидуальных, локальных взглядов, возникновения и формирования общественного мнения в более широком территориальном охвате. Существование общих для католиков Польши, Литвы и Беларуси культов Матери Божьей Ченстоховской и Матери Божьей Остробрамской, почитание Святой Марии как Королевы Польши создавало основания для восприятия в качестве своего более широкого сообщества, нежели собственный приход. Религиозная принадлежность, как правило, была наследственной и становилась элементом традиции, закоренелости данного сообщества и личности. Важной составной частью этой закоренелости было убеждение о превосходстве католической веры над православной. Православный священник Свято-Николаевской церкви в селе Самуйловичи (ныне Мостовский район Гродненской области) Савва Кульчицкий писал в 80-е гг. ХIX в.: «Свою веру католики подсознательно и бездоказательно ставят выше православной» [10, c.478-479]. Это убеждение тем не менее имело вполне рациональное объяснение. Во-первых, католичество исповедовала основная масса людей, принадлежавшая к высшим сословиям. Не взирая на сословные антогонизмы, костёл был местом, которое объединяло вне зависимости от социального положения. Во-вторых, высокий авторитет католической религии обеспечивали её священники. «Обеспеченное состояние и одинокое положение дают католическому духовенству полную самостоятельность и независимость, – писал П.Бобровский. – Отсюда то влияние на своих прихожан и тот нравственный перевес, которым всегда отличалось католическое духовенство. Весьма многие из католического духавенства вышли из мещанского сословия, большинство хорошо образовано и все отличаются ревностью в делах веры. Над прихожанами имеют неограниченное влияние» [11, c.739-740]. Насколько же ревностно прихожане относились к религии даёт представление свидетельство ксендза Лунненского костёла Гродненского уезда за 1898 г.: «Число прихожан обоего пола – 2123, число молящихся в обыкновенные воскресения добирается до 1400, в годовые же праздники, как например Рождество Христово, Новый год, Пасха, Первое воскресенье всякого месяца и все другие, более 2000 собирается, а в храмовые, каковы Святого Антония и Святой Анны, от 4000 до 5000» [12, л.9 (об.)]. Но если ксендза можно заподозрить в завышении цифр, то вряд ли такого рода подозрения могут относиться к православному Бобровскому, который писал: «Католики старательные в своей вере и храмы их всегда наполнены; они полностью послушны указаниям своих ревностных пастырей (…) Само римское духовенство строго следит за исполнением христианских обязательств и находит средства для содержания при костёлах обителей и школ» [11, c.821]. Субъективно осознанная собственная старательность в делах религии, становилась в глазах католиков чертой, выгодно отличавшей их от православных. Стремление перевести крестьян-католиков в православие после восстания натолкнулось на сопротивление. По времени оно совпало с освобождением крестьян от крепостной зависимости и репрессиями в отношении участников восстания. Борьба за веру становилась борьбой за человеческое достоинство и превращалась в составную часть мортирологии польского народа, формировала представление об общности исторической судьбы. Передаваемая из поколения в поколение память о тех событиях, формировала представление об особом историческом пути, который отделял его участников от тех, кто его не прошёл. Эта память жила как среди тех, кому удалось отстоять свою веру, так и среди тех, кто был переведён в православие. Многие из бывших католиков вернулись в католичество, как только это стало возможно – после 1905 г. и в 1920 – е годы. (Только в Виленской епархии после 1905 г. около 20 тыс. человек перешло из православия в католичество [13, с.343]).

Вместе с тем возрастало отчуждение между католиками и православными, которые не испытали подобного религиозного притеснения и проявляли большую лояльность по отношению к власти, которая угнетала католиков. Преданность вере предков была прочной составляющей общественного сознания, которая при известных обстоятельствах превращалась в составляющую национального сознания. Принимая же во внимание польский характер католического костёла на литовско-белорусских землях, вполне логичным выглядит национальный выбор крестьян-католиков. Если исходить из того, что нация наиболее развитая историко-культурная общность людей, важнейшими признаками которой являются язык, общность исторического пути, историческая память, национальная культура и найважнейший – национальное самосознание, которое является результатотом осмысления человеком всех вышеперечисленных факторов, то следует признать, что католическая религия во многом обеспечивала реальное наполнение этих признаков. Кроме этого понятие «поляк» было привычным для католиков конфессионализмом, в то время как к понятию «белорус» нужно было привыкать, а главное преодолевать сложившееся религиозное деление и где-то жертвовать чувством превосходства, характерным для католиков, поскольку белорусами всё чаще звали православных, которые к тому же очень часто «белорусскость» понимали по принципу «белорус значит русский».

Особенностью крестьянской католической среды, в отличие от шляхетской и мещанской, где доминировал польский язык, было то, что здесь в повседневном общении использовались белорусские и смешанные белорусско-польские диалекты, которые зачастую вытесняли литовские. Сами крестьяне большого значения языку повседневного общения не придавали, называли его «простым» и воспринимали не более чем средством коммуникации. Гораздо больший вес для них имел язык общения с Богом, который приобретал сакральный характер. А таковым в католических храмах был польский. Порой вероисповедение накладывало отпечаток и на специфическое восприятие языка повседневного общения. Такого рода пример приводит М. Карп относительно белорусскоязычных католиков Белосточчины, которые не воспринимали своего языка как общего с тем, на котором разговаривали жители православных деревень, особенно, если он назывался белорусским [14].

Большую роль в превращении социальных низов в осознающих свою национальность поляков сыграла в 70-80-е годы ХIX в. идеология «варшавского позитивизма», реализуемая путём «органической работы». Важнейшими её направлениями были польская образовательная и просветительная работа. Тайные кружки самообразования и литературные объединения сочетались с «хождением в народ» представителей образованной части польского общества – интеллигенции, помещиков, ксендзов и др. В 80-е годы ХІХ ст. в Гродненской губернии было выявлено свыше 60 тайных польских школ. В 1908 г. только в Слонимском уезде их насчитывалось 64 [15, c.85]. Большое значение имело также наличие на литовско-белорусском пограничье столь важного центра польской культуры, каковым являлся г. Вильно, а на западе – близость к Польше. В конце ХIX cт. поляки в Вильно составляли 31,1 % от общей численности населения, уступая лишь евреям (40 %) и намного опережая белорусов (4,1 %) [13, с.343]. Свою роль сыграла также многочисленная мелкая шляхта, которая стала своеобразным посредником между крестьянами и крупными землевладельцами. По своему социальному положению она была близка крестьянам, но никогда не знала крепостничества, помнила о своем привилегированном положении в Речи Посполитой, и в силу этого была особенно восприимчива к польской национальной идее. «Хождение в народ» очень часто совпадало со встречным движением в крестьянской среде. Один из организаторов Польской социалистической партии в Гродно Болеслав Шушкевич писал, что в 1905 г. в околицах Гродно крестьяне-католики, а частично и православные из бывших униатов, отказывались брать пропагандистскую литературу на белорусском языке именно потому, что она была напечатана кириллицей и на белорусском языке, и требовали литературу на польском языке [16, c. 280].

Ответом на препятствия властей обучению польскому языку и на польском языке, кроме распространение тайных школ, в местах компактного проживания католиков стало распространение польского языка в качестве языка общения. В третьей четверти ХІХ в., как показали исследования Г. Турской, на белорусско-литовском пограничье сформировался польскоязычный регион [1, c.117]. Авторитет польского языка в католической среде был неизменно высок, как и авторитет тех, кто им хорошо владел, не зависимо от социального происхождения. В Виленской, Гродненской и большей части Минской губерний, – отмечалось в 1905 г. в «Виленском вестнике», – каждый крестьянин-католик считает для себя позором не уметь говорить и читать по-польски» [17, c.184]. Результатом распространения тайного просвещения стал рост количества грамотного населения. Данные по четырём губерниям (Минской, Могилёвской, Витебской и Гродненской) свидетельствуют, что грамотность среди католиков (29,9 %) в 2,6 раза превышала этот показатель среди православных (11,1%). Если грамотность между мужчинами-католиками (33,5%) и православными (19,5 %) составляла 1,7 раза, то между женщинами-католичками (24,9%) и православными (3,0%) – восемь раз [17, c.116]. Таким образом, католики становились более благодатной почвой для распространения национального сознания, чем православные. С другой стороны, польская элита была несравненно сильнее белорусской, а к тому же, ее объединяла с крестьянами-католиками одна и та же вера.

Дольше всего надежды на возможность сохранения единства «кресового» общества жили в среде местных помещиков и того течения польского национального движения, которое получило название «краёвости». Землевладельцы, будучи тесно связаны с крестьянами, продолжали видеть в них национально близкий народ не зависимо от вероисповедания. «Белорусскость» по-прежнему воспринималась ими как составная часть политического сообщества, существовавшего во времена Речи Посполитой. Не последнюю роль в такого рода восприятии играла близость белорусских диалектов к польскому языку, по причине чего их считали польскими или переходными от польского к русскому языку. Часть польской общественности, в том числе и землевладельцев, поддержала белорусское движение, оказывала ему финансовую помощь и полагала, что таким образом предотвратит русификацию Беларуси и получит союзника. События революции 1905 г., а затем 1917 г. нанесли окончательный удар по этим надеждам. Э.Вайниллович, который финансировал белорусское движение, разочаровался тем, в каком направлении оно развёртывалось: «От белорусских товариществ, первоначально принимая в них материальное участие, я в конечном счёте всегда отходил, потому что начатая в них работа по самопознанию и национальному возрождению («Лучынка», «Загляне сонцэ i ў нашэ ваконцэ» и т.п.) всегда в конце принимала социалистический характер и направление, которому я, наперекор своим убеждениям, не мог потворствовать» [3, c.39]. Те немногочисленные представители помещичьего сословия, которые продолжали декларировать себя белорусами или литовцами становились своего рода изгоями в своём шляхетско-интеллигентском локальном сообществе. Решительное большинство помещиков и интеллигенции видело своё будущее в границах возрождённого польского государства.

Определить точное количество поляков к концу ХIХ в. не представляется возможным, поскольку процесс формирования национального самосознания населения Литвы-Беларуси был ещё не завершён. Поэтому вряд ли можно согласиться с данными Первой всеобщей переписи населения 1897 г., которая к полякам причисляла лишь тех, кто разговаривал на литературном польском языке. Как свидетельствуют многочисленные примеры, католическое население в конце ХIX – начале ХХ в. идентифицировало себя прежде всего с поляками, а не белорусами. Те же, кто ещё не определился с национальностью, в будущем всё же чаще склонялись к «польскости», а не к «белорусскости». Естественно, на основании выше сказанного нельзя утверждать, что всякий католик в Беларуси был поляком, а всякий православный – белорусом, поскольку главным критерием принадлежности к той или иной нации является национальная самоидентификация. Однако, в условиях отсутствия таковой, в белорусских реалиях того времени религия в большей степени, чем язык повседневного общения, помогает исследователю определить потенциальных поляков и белорусов. При этом следует вспомнить и то, что белорусская ситуация не является уникальной и религия сыграла свою определяющую роль не только в случае с белорусами и поляками Беларуси, но и с сербами и хорватами, у которых один язык, но разная конфессиональная принадлежность. Польская самоидентификация в случае крестьян-католиков литовско – белорусских земель не может расцениваться как ошибочная, потому что им было с кем себя сравнивать и делать более или менее осознанный выбор. На сегодняшний день историография не располагает фактами того, что основная масса католиков, признавшая себя поляками, прежде осознавала себя белорусами, или же позже, осознав свой неправильный выбор, изменила свою идентификацию. Факты скорее свидетельствуют о том, что не взирая на оказываемое давление, они упорно стояли на своем.

Всего в пяти северо-западных губерниях проживало 8518247 человек. По языковому критерию 63,5 % населения составляли белорусы, 14,1 % – евреи, 5,8 % – русские, 5,0 % – поляки, 4,4 % – украинцы и др. По конфессиональной принадлежности 70,4 % были православными, 13,5 % – католиками, 14,0 % – иудеями и др. В процентном отношении католики в Виленской губернии составляли почти 60 % населения, в Витебской и Гродненской губерниях – по 24 %, в Минской губернии – 10 % и в Могилёвской губернии – 3% [18]. Принимая во внимание эти данные, а также выше изложенные замечания, процент поляков в пяти северо-западных губерниях следует определять в промежутке от 5 до 13,5. Некоторые исследователи максимальное количество поляков в «Северо-западном крае» определяют в 16,3 % на рубеже веков, и 15,9 % после революции 1905-1907 гг. [1, c. 333] При этом следует согласиться с тем, что среди католиков было определённое количество белорусов, а среди православных, в своё время переведённых из католичества, было определённое количество потенциальных поляков. В начале ХХ в. среди поляков Беларуси и Литвы, по некоторым оценкам, не менее 18 % составляли переселенцы из Польши, которым помещики предлагали землю в аренду на льготных условиях [17, c.185].

Таким образом, на протяжении истории на землях Литвы и Беларуси наряду с предпосылками формирования белорусской и литовской наций, складывались предпосылки для формирования польской нации. После поражения восстания 1863-1864 гг. понятие «поляк» наполняется национальным содержанием и выходит за пределы шляхетского сословия. В борьбе за крестьянство польской элите пришлось столкнуться с русской, белорусской и литовской альтернативами. Она проиграла в отношении православных крестьян Беларуси и католических крестьян Жмуди, но сумела привлечь на свою сторону католическое население «исторической Литвы». Почва для восприятия польской национальной идеи этой категорией населения была подготовлена польским характером исповедуемой ею католической религии, гораздо большим значением для этого населения польского языка, на котором оно молилось и который признавало языком высокой культуры, чем языка общения, которым зачастую мог выступать белорусский, высоким общественным статусом и авторитетом носителей польскости. Основными каналами распространения польской национальной идеи стали католические костёлы и тайное просвещение. Формирование польской нации шло по пути приобщения крестьянства к высокой культуре элит, в отличие от других народов Восточной Европы, где вновь возникающие элиты формировали высокую культуру на базе крестьянской и приобщали к ней крестьян. В результате к моменту решающей схватки за господство на данной территории поляки стали первым коренным этносом, который трансформировался в нацию. В отличие от других народов на литовско-белорусских землях, польская нация обладала развитой национальной культурой и полной социальной структурой, и это придавало полякам чувство силы и уверенности.