Тема «размежевания» миров, к которым принадлежит человек, была продолжена Гегелем (обозначившим дихотомию в культурно-историческом измерении как «внутренний мир» и «внешний мир»), а также К. Марксом, совершившим социологическую редукцию проблемы человеческой субъективности («Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни – даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни – является проявлением и утверждением общественной жизни» [1]).

Таким образом, индивидуальная онтология развёртывается как непрерывное обратное движение от «внутреннего» (индивидуального) мира к миру «внешнему» (социокультурному).

Коллизия внутреннего/внешнего (субъективного/объективного, частного/общего) для индивидуального бытия может быть трагической: реальности могут быть настолько рассогласованы (онтологически автономны, абсолютно разведены), что человек как таковой и его «социальный» экстракт могут существовать, как параллельные прямые, не пересекаясь.

Ярким и всегда удивляющим примером такого «параллельного» существования является феноменология бюрократического социального, возникающего как способ более эффективного управления, решения управленческих задач (в различных аспектах упорядочения общества, повышения производительности труда, преодоления социального неравенства).

По мере своего развития бюрократия разрастается, совершая экспансию и «захват» других, новых для себя сфер, где (ранее) отношения носили неформальный – небюрократический – характер. Бюрократически-бумажная реальность, окончательно обособившись, модифицировалась в автономно-самодостаточную онтологическую реальность.

Эта “онтология” стала первичной социальной реальностью: воспроизводя саму себя, онтология бюрократического теперь уже не силах удержать «реальность реального», – это непрерывное самопродуцирование, процесс симуляции реальности (Бодрийяр Ж.). «Речь идёт уже не об имитации, не о дублировании, даже не о пародии. Речь идёт о субституции, подмене реального знаками реального, то есть об операции по апотропии всякого реального процесса с помощью его операциональной копии, идеально дескриптивного, метастабильного, программированного механизма, который предоставляет все знаки реального, минуя любые перипетии. Больше никогда реальное не будет иметь возможности проявить себя – такова витальная функция модели в летальной системе или, вернее, в системе заблаговременного воскрешения, которое больше не оставляет никакого шанса даже самому событию смерти. Отныне гиперреальное экранировано от воображаемого и от какого-либо различения между реальным и воображаемым, оставляя место лишь орбитальному самовоспроизведению моделей и симулированному порождению различий» [2].

Социальная реальность, созданная бюрократической системой, имеет закономерным следствием явления (а) самоотчуждения человека  ( включённый в бюрократическую систему человек лишён возможности творчества, самореализации, тем самым как бы отстранён от своей уникальной и – шире – человеческой природы; его предназначение в этой системе – быть функцией, всегда заменимым звеном системы); б) отчуждения человека от человека (Другой сквозь бюрократические линзы всегда предстаёт как объект воздействия, также функционально приспособленный для поддержания онтологии бюрократического).

Невыносимая ситуация тотального обесценивания, обезличивания человека, а в современном мире эта тенденция только нарастает, появляется особый тип личности, специфический тип бытия – «бюрократический человек» – обостряет ощущение потери (самоотчуждённого) «Я», заставляя искать «экзистенциальное убежище», на наш взгляд, в первую очередь, в частной жизни, параллельной «бюрократической», насыщенной неформально-личными отношениями, наполненной личными смыслами.

Частная жизнь становится первичной, поскольку она – настоящая. Взрыв «частного» конкретно осязаем в социальных сетях, репрезентирующих личное каждого.

Это одна из возможных причин взрыва популярности социальных сетей как социокультурного феномена современности.

Поиск смысла, осмысленного бытия, полностью выталкивает человека в пространство личного: объясняющей моделью этого являются теоретические разработки неклассической философии ХХ века (экзистенциализм, феноменология).

Место, где возникает смысл, – это сфера субъективности, «частного», –жизненного мира, где «человеческое «Я» не просто является частью целого, подчинённого его законам и детерминированного им, но такой частью, которая способна вмещать целое, продуцируя собственный смысл» [3, с. 18].

Очередной поворот в выборе темы для философского осмысления произошёл в эллинистически-римскую эпоху, ознаменовавшую собой окончательный переход от жизни локальными (следовательно, относительно свободными) сообществами к «большому государству» с концентрацией власти в одних руках, что приводит к утрате политической и «личной» свободы многими.

Так из «повестки дня» философии уходят темы разумного, справедливого устройства общества, на смену им приходит тема «восполнения свободы» в иной, параллельной общественно-государственному, плоскости существования – в частной жизни: как стать счастливым в частной жизни; какие факторы способны обеспечить личное счастье – насущные вопросы в эллинистически-римскую эпоху.

Априори свободный человек ищет свободы в частном и находит её с помощью философских размышлений, представленных в виде технологий обеспечения личного счастья в условиях тотально несвободного общества.

Социально-политический контекст данной эпохи «толкает» индивида к самому себе, индивид вынужден обращать внимание на самого себя не как «полисное» (социальное) существо, а как самодостаточную, независимую, автономную «единицу существования».

Таким образом, кардинально меняется представление о природе человека: природа его уже больше не детерминирована социумом, но является более самодостаточной по отношению к общественному (в свою очередь, изменились и представления о политическом: теперь это – не поиск разумных оснований социального (совместного) бытия, а нахождение общих принципов управления «большим государством» империей).

Эллинистически-римская эпоха рождает, в первую очередь, две школы по «обеспечению» личного счастья: две грандиозные технологии (счастливого) личного бытия, на протяжении всех веков притягивающие внимание человечества и находящие своих адептов в особенно тяжёлые периоды как личного, так и социально-исторического бытия в целом [1, 2, 3, 4], – эпикуреизм (основатель – Эпикур (341 – 270 гг.)) и стоицизм.

«Сад» Эпикура был достаточно необычным местом хотя бы потому, что посещения были доступны и женщинам, и рабам.

Центральным тезисом философии является «обдуманное» наслаждение, что требует определённого расчёта и поведения, – всё это позволяет достичь максимума благополучия при минимуме страдания.

«Экономика» личного счастья Эпикура – особый род гедонизма, по сути, – контролируемое (управляемое) наслаждение, являющееся абсолютным благом.

Ряд видов наслаждения не ограничивается телесным гедонизмом, а ориентирован на более утончённые виды занятий (беседа, чтение, размышление…).

Учение Эпикура часто путают с (крайним) гедонизмом. Однако понимание философии счастья Эпикура позволяет расстаться с этим заблуждением.

Так или иначе, частная жизнь, философия личного бытия, становятся приоритетными для эллина, позволяя не просто приспособиться к реалиям социальной жизни, но и комфортно, возможно, наиболее наполненно её прожить.

Стоицизм идёт дальше в плане автономизации и герметизации «частного бытия»: полностью быть независимым от внешних обстоятельств – идеал стоиков. Абсолютная принадлежность исключительно миру внутреннему – гарант «внешней» стабильности, устойчивости личного бытия.

Внешние блага – случайность на пути индивида; добродетельная жизнь, которая основана на «действительном знании» (как в своё время учили Сократ и Платон), становится высшим благом, а вместе с тем залогом и гарантом личного счастья.

Внешний событийный ряд – случайность лишь на первый взгляд, на самом деле – это предписанный логосом (принципом разумного мирового устройства) порядок, вмешиваться в который бессмысленно; не бессмысленно же – спокойно (стоически), бесстрастно (апатично) его переносить, как будто, как писал Сенека, происходящее случилось с тобой по твоему желанию.

Стоицизм как учение не статичен, претерпевал изменения, меняя тематическую «повестку дня» (римский стоицизм: как соединить аскезу и социальный долг?).

Таким образом, эпикуреизм и стоицизм являются яркими философскими образчиками философии «личного бытия»: концентрируясь вокруг решения проблемы поиска личного счастья, данные направления античной философии фактически создают мощные технологии «частной» – удалённой от общественной, максимально самозамкнутой, автономно-независимой индивидуальной жизни человека.