О. Н. Гронской проведён системный уровневый анализ ЯКМ немецкой фольклорной сказки в трёх жанровых модификациях (животной, волшебной, бытовой): описан её лексикон-тезаурус, принципы текстообразования, лингвостилистическая репрезентация речи и молчания [1].

С. Е. Никитиной произведено тезаурусное описание ЯКМ русских фольклорных произведений: духовных стихов, свадебных причитаний, похоронных причитаний. Создание одножанровых описаний ЯКМ, по мнению С. Е. Никитиной, способствует созданию общего тезауруса для всех жанров фольклора, позволяющему «определить статус языка фольклора по отношению к литературному языку и диалектам, осуществить эффективный семантический анализ фольклорного текста, собрать «художественные поэтико-стилевые константы» (в терминологии В. М. Гацака), создаваемые регулярно присутствующими в текстах парадигматическими и синтагматическими партнёрами фольклорного слова» [2, с. 28].

В свою очередь, описание фольклорной ЯКМ одного языка даёт возможность сопоставить ЯКМ фольклора разных языков, сравнить фольклорные мотивы и символы. Произведения фольклора, традиционно имеющие длительный период существования, имеют богатый «когнитивный багаж» («bagage cognitif», термин М. Ледерер) или «концептуальную картину мира» (термин Б. А. Серебренникова) [3, с. 26], вербализованную средствами языковой картины мира. Данная особенность ЯКМ произведений фольклора отмечена в работе О. Л. Мощанской, сравнившей художественное восприятие картины мира (мира людей, ада и рая) англосаксов и древних русичей  на примерах сопоставления народного героического эпоса англосаксов «Беовульф», произведения «Грехопадение», поэмы «Феникс» и русских былин об Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Змее, древнерусского произведения «Хождение Богородицы по мукам» и «Сказания отца нашего Агапия» [4].

Однако, учитывая опыт исследования фрагментов ЯКМ отдельных языков и сопоставления художественного восприятия и вербального представления картины мира посредством традиционных произведений национального фольклора, автор настоящей работы ставит задачу изучения фрагментов ЯКМ в ином ракурсе: сравнить ЯКМ английских фольклорных стихов NR и её воспроизведение для русского читателя.

Сравнение производится на лексико-семантическом уровне и находится в рамках контрастивной (сопоставительной) лексикологии. Теоретические основы указанной отрасли оформились лишь к середине XX в. Отставание лексических сопоставлений от грамматических и фонетических  сопоставлений объясняется

–       особой системной организацией лексики;

–       трудоёмкостью обработки большого объёма лексического материала;

–       трудностями в экспериментальной верификации результатов исследований;

–       тесной взаимосвязью семантики и сознания и отнесением последнего к компетенции психологов [5].

Данный подход  побуждает обратиться к переводу как «результату перекодирования одного комплекса средств вербализации внеязыковой действительности средствами иного комплекса с той же функцией» [3, с. 24].

П.М. Топер в работе «Перевод в системе сравнительного литературоведения» [6, с. 186], соглашаясь с мнением К.-Р. Бауша, указывает на неоднозначность понятия «перевод» в лингвистике, определяемого: во-первых, как «процесс трансформации знаков и образов в другие знаки и образы» (определение Э. Эттингера); во-вторых, как результат, «воспроизведение на языке-рецепторе наиболее близкого естественного эквивалента высказывания на исходном языке с точки зрения содержания и с точки зрения стиля» (определение Ю. Найды и Ч. Р. Табера). Аспекты процессуальности и результативности перевода отмечены также                        Л. С. Бархударовым [7, с. 5]. В общей сложности, П. М. Топером приведены шестнадцать лингво-переводческих дефиниций отечественных и зарубежных учёных (Р. Якобсона, У. Уитнера, Дж. Кэтфорда, Ю. Кузьмина, А. Фёдорова, К. Райс, В. Коллера, В. Комиссарова, А. Людсканова, А. Поповича, Г. Егера, В. Вилса, М. Снелл-Хорнби, А. Швейцера), отмечающих основную проблему переводческой теории – проблему «эквивалентных отношений». Практические исследования в области эквивалентности текстов исходного языка (ИЯ) и переводного языка (ПЯ) произведены рядом исследователей [8, 9, 10].

Процесс упорядочивания переводческих дефиниций способствовал появлению общего и ключевого для большинства дефиниций понятия «обыкновенный перевод» (Р. Якобсон) или «собственно перевод» (В. Коллер), обозначавшего «средний путь между крайностями «буквального» перевода и «свободного» перевода».

Лингвистами, занимавшимися вопросами теории и практики перевода [11, 12, 13, 14], выдвинут ряд требований практического плана к тексту перевода, которые необходимо учитывать при осуществлении перевода:

–       обладать возможностью быть воспринятым иноязычным адресатом так же как адресатом – носителем исходного языка;

–       текст перевода должен максимально приближено к оригиналу передавать содержание, структуру, стиль, особенности речи автора (героев);

–       органично сочетать элементы с ярко выраженной национально-культурной окраской и элементы, адаптированные для того или иного лингво-культурного общества.

Обобщив указанные практические требования к тексту перевода, можно выделить критерии оценки качества перевода, которыми пользуется большинство специалистов в области перевода:

–       потенциал воздействия (коммуникативный эффект) исходного текста и переводного текста на адресата;

–       структура текстов;

–       семантика текстов.

Потенциал воздействия (коммуникативный эффект) определяется реакцией адресата на сообщение. Структурно и семантически равноценные тексты могут производить разный коммуникативный эффект.

Структурно-семантическое сходство (различие) сравниваемых текстов определяется степенью сходства (различия) лексического состава и грамматических структур (средств) языка оригинала и переводного языка [15].

С учётом данных трёх параметров в современной теории перевода появился термин «полноценный перевод» – «исчерпывающая передача смыслового содержания подлинника и полное функционально-стилистическое соответствие ему» [16, с. 46].

Однако всё большее внимание уделяется адекватности перевода («адекватный перевод – перевод, соответствующий оригиналу и выражающий те же коммуникативные установки, что и оригинал» [16]), т. е. критерий равноценности регулятивного воздействия  признаётся  как  наиболее  важный.

В отношении общественного предназначения перевода обобщённое определение сформулировано Л. К. Латышевым: «Перевод призван обеспечить такую опосредованную двуязычную коммуникацию, которая по своим возможностям максимально приближалась бы к обычной, одноязычной коммуникации» [17, с. 15].

«Регулятивное воздействие» (термин Л. К. Латышева) исходного текста (ИТ) и переводного текста (ПТ) предусматривает предоставление объективной возможности одинаково отреагировать на сообщение «адресату, получающему перевод, и адресату, получающему оригинал» [17, с. 25].

Выдвижение равноценности регулятивного воздействия как главного критерия полноценного перевода также прослеживается в работах классика художественного перевода И. Левого: « … перевод не может быть равным оригиналу, но должен быть равен ему по воздействию на читателя» [9, с. 129].

Более подробно рассматривает понятие потенциала воздействия текста на адресата уральский учёный Я. Л. Либерман, выделяя величину  «эмоционально-психологического потенциала произведения» – «зафиксированные в произведении особенности характера, душевного склада и мировоззрения его творца, а также его настроения, чувства, ощущения и другие «мгновенные» нервно-психические состояния»; величину «эмоционально-психологической восприимчивости читателя» – «способности понять и почувствовать то, что зафиксировано в произведении» [19].

Итак, критериями полноценного перевода признаны: равноценность регулятивного воздействия и семантико-структурное подобие ИТ и ПТ. Однако при наличии противоречия между критериями регулятивного воздействия и структурно-семантического сходства: семантически и структурно близкий к исходному тексту перевод вызывает непонимание переведённого текста реципиентом, – производятся переводческие трансформации в пользу критерия равноценности регулятивного воздействия с поправкой на норму, узус, преинформационный запас носителей переводного языка [8, 17, 14].

Причиной неадекватной реакции на семантически и структурно близкий к исходному тексту перевод является лингвоэтнический барьер, представляющий

–       различие систем ИЯ и ПЯ (фонем, морфем, лексем, грамматических форм, гипотетических составляющих);

–       несовпадение языковых норм ИЯ и ПЯ, т. е. моделей языковой сочетаемости;

–       несовпадение речевых норм (узуса) ИЯ и ПЯ, т. е. ситуативных правил выбора средств языкового выражения;

–       расхождения преинформационных запасов (культурно-исторического, актуально-событийного характера).

Не смотря на невозможность четкого разграничения перевода-  «процесса» и перевода-«результата», для проведения настоящего исследования понятие «перевод» релевантно результату деятельности переводчиков.

На шкале «буквальный перевод» – «вольный перевод» русскоязычные  версии стихов NR в большей степени относятся  к «вольным переводам» или «пересказам».

При «буквальном переводе» ИТ и ПТ имеют наибольшую степень структурно-семантического сходства. В случае «вольного перевода» ИТ и ПТ отличаются по структуре, длине текстов:  переводные тексты расширяются за счёт дополнительных пояснений малоизвестных реалий, аллюзий, содержащихся в исходных текстах; сокращаются при наличии в исходном тексте малосущественных деталей. Переводные тексты изменяются по лексическому составу: модернизируется – исключаются архаизмы, устаревшая манера изложения, интернационализируются – опускаются или заменяются  узконациональные   реалии для снятия трудностей восприятия ИТ иноязычным читателем.

Например:

Hotcrossbuns!

-          Вот пирожочки!

                                                      [20, с. 65, с. 199]

Hot cross buns – булочки с изображением креста, продаваемые в Страстную пятницу (узконациональная реалия), в переводе заменяется на универсальное слово  пирожочки, понятное русскоязычному читателю, хотя и не имеющее связи с Пасхой.

Where is your money?

In my pocket.

-                           А где твои деньги?

-                           В карман положил.

                [20, с. 208]

Слово pocket (арх.) – кошелёк [20, с. 365], в современном английском языке имеет значение «карман». Используя в русском переводе слово карман, переводчик модернизирует переводной текст.

Исходя из вышесказанного, можно выделить факторы, релевантные для сравнения ЯКМ NR и ЯКМ переводов стихов на русский язык:

–       степень структурного соответствия текстов стихов и текстов их переводов и структурного соответствия языковых единиц текстов;

–       степень семантического соответствия, включающее адекватность референциальных, прагматических и внутрилингвистических значений единиц ИТ и ПТ (в трактовке Л. С. Бархударова), находящихся в тесной взаимосвязи.

Необходимо отметить, что структурные типы языковых единиц текстов обусловлены особенностями языковых систем (преобладание в английском языке аналитических конструкций, а в русском морфологических аффиксальных типов при сходном семантическом содержании, old man – старик). Достижение семантической адекватности стихов NR и их переводов осложняется особой художественной формой (структурой) текста.

Одним из способов описания семантемы «счастье» может быть метод моделирования, часто используемый сегодня в лингвистике [6; 7]. Материалом для анализа будут служить паремии, представляющие собой лексико-семантическую систему, в которой зафиксированы константы сознания и культуры, значимые для всех носителей данного языка, определяющие систему оценок окружающего мира.

Все пословицы и поговорки, содержащие, непосредственно или имплицитно, семантему «счастье», представляют собой лексико-семантическое поле, на основе которого выстраивается инвариант (модель, микротекст), воссоздающий представления человека о счастье, фиксирующий значимые для носителя культуры смыслы, иерархию ценностей, определяющий систему оценки окружающего мира.

Проведем анализ лексико-семантической выраженности понятия «счастье» в русской паремиологии.

Структурно-семантическая сторона модели представлена параллелями, когда народный опыт фиксирует в паремиях важные синонимические и антонимические связи [8, с. 122]:

• связка «счастье – красота», где атрибутом счастья не всегда является красота («Не родись красивый, а родись счастливый»);
• связка «счастье – ум», в которой конституенты сопоставлены и противопоставлены по разным позициям («Счастливый без ума, что дырявая сума», что означает ‘неразумный, глупый человек не сможет удержать счастье, его счастье ненадежно’, «Мудрецу и счастье к лицу», «Счастье ума прибавляет, а несчастье последний отнимает»; или «Для счастья ума не надо», «Дуракам во всем счастье»);
• связка «счастье – горе / беда», где компоненты нередко синонимичныв зависимости от контекста («Горя бояться – и счастья не видать», «Кто горя не видал, тот и счастья не знавал»);
• связка «счастье – богатство / деньги», в которой понятия категорически противопоставлены («Счастье лучше богатства», «Счастье не в кошельке, счастье в руках», «Счастья на деньги не купишь»;
• связка «счастье – несчастье / бессчастье / беда», которые противопоставляются по признакам ‘нестабильность, мгновенность – относительное постоянство, длительность’, ‘взаимообусловленность составляющих’ («Счастлив бывал, да бессчастье в руки поймал», «Счастье с бессчастьем – что вёдро с ненастьем: живет переменчиво», «Счастье – на крылах, а несчастье – на костылях», «И май живет ненастен, и в счастье человек бывает несчастен», «Не бывать бы счастью, да несчастье помогло», «Счастливый скачет, бессчастный плачет», «Счастье и несчастье на одном коне ездят»);
• связка «счастье – удача», где счастливому, жизнерадостному человеку всегда и везде сопутствует удача («При счастье и петушок яичко снесет», «Со счастьем хорошо и по грибы ходить», «Счастье к счастью, а деньги к деньгам»);
• связка «счастье / радость – кручина / печаль» («Радости забываются, а печали никогда», «Радость прямит, кручина крючит», «Кто в радости живет, того и кручина неймет»), в которой часто компоненты взаимосвязаны противительно-синонимическими отношениями, а семантема счастье выражена имплицитно («Ни печали без радости, ни радости без печали», «Ни радости вечной, ни печали бесконечной») и др.

В основе семантемы счастье заложена сема «не обусловленность внешними факторами, беспричинность»: «Счастливому везде добро», «Счастливому и на воде сметана» «Счастливый, что калач в меду», «Счастливому ничего не делается: живет да греется».

Счастье нередко становится предметом зависти окружающих, чужой успех крайне неприятен, актуализируется связка «счастье – зависть»: «Счастливым быть – всем досадить», «Где счастье плодится, там и зависть родится».

В русском менталитете важна мысль о том, что каждый человек достоин счастья и является его творцом («Всяк человек своего счастья кузнец», «Наше счастье в наших руках»). Сравним, «Счастье создается тобой» (осетинская пословица).

У каждого счастье свое («Всякому свое счастье – в чужое не заедешь», «В чужое счастье не мухой пасть», «Иному счастье мать, иному мачеха»). Так обсуловливается контекстом связка оценочности «счастье – свое / чужое».

В сознании русского человека закрепился стереотип, что счастье само по себе не приходит, его нужно «добыть»: «За счастьем человек бежит, а оно у ног лежит», «Счастье не птица: само не прилетит», «Кто за счастье борется, к тому оно и клонится», «Счастье не ищут, а делают», «От счастья не бегут, счастье догоняют», «Счастье не птица: само не прилетит». Сравним, «Счастье само не придет, его надо добыть» (мордовская пословица). И наоборот, может достаться без труда, как подарок, незаслуженно: «Счастье придет и на печи найдет», «К одному счастье валом валит, от другого валом отваливает».

В семантеме счастье нередко актуализируется семы ‘воля’, ‘свобода’ через конституенты воля, птица, хомут, оглобли и др.: «Счастье – вольная пташка: где захотело, там и село», «Счастье в оглобли не впряжешь», «Где нет свободы, там нет и счастья», «Счастье не конь, хомута не наденешь», «Счастье в руки не поймаешь»; ‘удача’, ‘успех’: «Со счастьем на клад набредешь, без счастья и гриба не найдешь», «Кому повезет, у того и петух несется», «Счастливый и в огне не сгорит, и в воде не потонет»; ‘борьба’, ‘труд’: «Кто за счастье борется, к тому оно и клонится», «Счастье в воздухе не вьется – оно в борьбе достается», «Счастье тому бывает, кто в труде да в ученье ума набирает», «Железо ищи в руде, а счастье – в труде», «Счастье у каждого под мозолями лежит».

Русское сознание часто выстраивает метафорические образы, связанные с осмыслением счастья: конь / лошадь («Счастье не лошадь: не везет по прямой дорожке», «Счастье на коне, бессчастье под конем»), солнышко («Счастье что солнышко: и улыбнется и скроется»), вода («Счастье как вода: в бредне тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нет», «Счастье сквозь пальцев просочилось»), природный мир («Счастье – что волк: обманет – и в лес уйдет», «Карась сорвется – щука навернется»).

В паремиях счастье оказывается быстротечно, преходяще, недолговечно, нестабильно: «Счастье что вешнее вёдро: ненадежно», «Счастье скоро покидает, а добрая надежда – никогда», «Счастливый день – минуточка, дни горькие – вся жизнь».

Русскому человеку много счастья человеку никогда не достается: «Досталось счастья с гулькин нос»; чаще жалуются на его отсутствие, непостоянство:  «Наше счастье – решето дырявое», «Наше счастье – вода в бредне», «Наше счастье комом слежалось», «Наше счастье – дождь да ненастье».

Пословицы, характеризующие семантему счастье, можно представить как единый микротекст (модель). Предикативное ядро модели задается противоположными дефинициями (например, счастье – несчастье, счастье – горе), в которых выявляются концептуально значимые признаки благодаря информативно-актуальному членению предложения. В данной модели преобладают бессоюзные сложные предложения, в которых реализуются связки, синонимия и антонимия лексем (компонентов), репрезентирующих образ счастья: его непостоянность, быстротечность, непременную связь с трудом, умом, волей, сопутствие счастью горя и печали, антиномичность счастья богатству, противопоставленность и взаимообусловленность счастья и несчастья, неоднозначность самих связок.