Для основной же массы пленных турок, т.е. – мусульман, предназначались города Орел (рядовые и унтер-офицеры, или, по терминологии тех лет – «нижние чины») и Тула (офицеры).

Первая партия пленных турок вступила на территорию Курской губернии со стороны г. Сумы в середине февраля 1854 г. В массе своей, это были моряки (как собственно «турки», так и «арабы-египтяне») в количестве свыше двухсот человек, плененные на Черном море в результате Синопского сражения и иных боевых столкновений сил флота с кораблями противника.

Небезынтересно отметить, что 18 февраля 1854 г. указанные пленные имели дневку в г. Судже одновременно с Рижским драгунским полком, следовавшим на театр военных действий. Для драгун судженцы приготовили на городской площади столы, накрытые подобающим такому случаю образом. То, что происходило далее, очевидец описал следующими словами: «бывши на площади они («турки» – В.П.) вмешались в толпу русских солдат и жителей, где происходило веселье. Пленных турок жители пригласили к общему столу – они пили водку сколько хотели и кричали «Ура НИКОЛАЙ!». Когда песенники начали петь плясовые песни, то некоторые турки пустились и в пляс» [2].

В первой половине марта данная партия проследовала через Суджу, Курск и Фатеж на Орел, оставив в лечебных учреждениях Суджи и Курска 14 заболевших в пути, а в самом губернском городе, «на жительстве» – пятерых православных матросов (греков) [3].

В дальнейшем партии пленных турок (и не только турок), систематически проходили через губернию вплоть до конца войны (а с учетом периода репатриации – примерно до середины 1856 г.).  В то же время, в самом г. Курске количество пленных до октября 1854 г. не превышало нескольких десятков человек. Помимо уже упомянутых греков, это были, главным образом, армяне и болгары, а также потомки некогда переселившихся в Турцию русских старообрядцев: казаков-«некрасовцев».

К осени 1854 г., когда количество турецких военнопленных в России намного превысило 2 тыс. человек, невозможность дальнейшего содержания всех нижних чинов-мусульман в одном только г. Орле, стала совершенно очевидной. Поскольку перевод части пленных в уездные города Орловской губернии мало способствовал разрешению данной проблемы, в сентябре 1854 г., согласно совместному решению МВД и Военного министерства, началось перемещение пленных из Орла в другие губернии, в т.ч. и Курскую.

11 октября 1854 г. в Курск прибыла из Орла для расквартирования первая партия пленных нижних чинов-мусульман в количестве 65 человек, а в конце декабря того же года, уже со стороны Белгорода, еще около 100 человек, взятых в плен на Кавказском театре военных действий.

В дальнейшем это процесс шел «по нарастающей», несмотря даже на то, что 27 января 1855 г. губерния была объявлена на военном положении. Так, судя по донесениям Курского губернатора, количество турецких пленных в городе в последующем составляло:

- на 6 января 1855 г. – 236 человек;

- на 8 марта 1855 г. – 331 человек;

- на 9 июня 1855 г. – 359 человек.

В середине сентября 1855 г. численность пленных турок достигла своего максимального за всю войну значения – 511 человек. Однако поскольку летом того же года начался частичный обмен военнопленными между Россией и ее противниками, уже к октябрю количество пленных в городе сократилось до 268 [4].

Тем не менее, на рубеже 1855–1856 гг., из восьми российских губерний, в которых размещались турецкие военнопленные, Курская занимала по их количеству второе место, уступая в этом отношении лишь Орловской. Впрочем, в отличии от последней, все «курские турки» на протяжении войны расквартировывались исключительно в пределах губернского города.

Капитуляция крепости Карс 16 ноября 1855 г., в результате которой в российском плену оказалось еще свыше 7 тыс. турок, потребовала от Петербурга принятия экстренных мер по их размещению. Совместный план МВД и Военного министерства предусматривал, в частности, превращение г. Белгорода в дополнительный пункт расквартирования пленных офицеров, а также доведение общей численности пленных турок в губернии до 500 человек. Однако в связи с заключением мирного договора этот план был реализован не полностью и лишь незначительная часть Карского гарнизона «успела» во второй половине марта 1856 г. проследовать через Белгород, Обоянь и Курск в общем направлении на Калугу и Витебск.

Что касается всех видов обеспечения (в т.ч. и квартирного), находившихся в Курске пленных турок, то в целом, оно соответствовало требованиям упомянутого «Положения о военнопленных», содержание которого здесь вряд ли есть необходимость пересказывать. Достаточно заметить, что по сути своей, обеспечение это не отличалось сколько-нибудь принципиально от обеспечения нижних чинов российских войск. По прибытию в город пленные принимались от конвоя Курским полицмейстером, по спискам, с проверкой наличия и состояния обмундирования, а также опросом жалоб и претензий, и в дальнейшем числились состоящими «под надзором полиции». Нуждающимся, за счет казны, шили одежду и обувь. Заболевшие поступали на излечение в больницу Курских богоугодных заведений или лазарет Курского внутреннего гарнизонного батальона. Средства на содержание пленных ежемесячно отпускались из Губернской казенной палаты полицмейстеру. Последний передавал их пленным по акту, который подписывался самим полицмейстером, представителем пленных и двумя приставами.

Размещались пленные в домах, арендуемых городом для этой цели у частных лиц. О некоторых условиях аренды можно судить по тексту договора, заключенного Курской квартирной комиссией 31 декабря 1854 г. с коллежской асессоршей Д.Ф. Никитиной. Согласно этому документу Д.Ф. Никитина передавала арендуемый ею у наследников курского купца Н.Н. Вязьмитинова «каменный двухэтажный дом, состоящий 14-й части 1-го квартала под № 158 для помещения 138 человек нижних чинов с платою за дом сей 600 руб. серебром в год», а также в собственном своем доме, «состоящем 1-й части 1-го квартала под № 54 для помещения 8 офицеров в верхнем этаже 4 номерные комнаты, суммою за 185 руб. серебром в год». По смыслу договора расходы на питание пленных, а также отопление и освещение домов должна была нести Квартирная комиссия. На Д.Ф. Никитину же договором возлагались обязанности за свой счет производить «какие будут нужны в домах поправки», а кроме того предоставить всем пленным «какие и сколько нужно будет столы, стулья, скамьи, также посуду для воды и для употребления пищи, подстилки для спанья» [5].

В остальном турки, похоже, были предоставлены самим себе. Сведений о том, что власти города привлекали (или, хотя бы, пытались привлечь) пленных к каким-либо работам, в нашем распоряжении не имеется. Что же касается центральных властей, то хотя сам Николай I и высказал еще в ноябре 1853 г. пожелание об использовании турок на строительстве шоссе «Курск – Харьков», Главнокомандующий путями сообщения граф П.А. Клейнмихель отнесся к этому высочайшему пожеланию без энтузиазма, сославшись на то, что «земляные работы Курско-Харьковского шоссе окончены» и по его ведомству «нет работ, на которые могли бы быть употреблены пленные нижние чины турецких войск» [6].

В пределах городской черты пленные пользовались относительной свободой передвижения и контроль за ними сводился, в основе своей, лишь к ежедневным перекличкам. Тем не менее, случаев побегов пленных не зафиксировано. Не отмечено и влияния турок на криминогенную ситуацию в городе.

Хотя конкретные данные в отношении именно Курска отсутствуют, по опыту других городов можно предположить, что часть пленных могли пополнять свой бюджет путем изготовления и реализации различных поделок (например, курительных трубок), другие же предпочитали поденные работы у частных лиц (распиловка и колка дров, вскапывание огородов и т.п.).

Смертность пленных в Курске следует признать относительно незначительной. По нашим подсчетам, за все время их пребывания в городе умерло 15 человек, из которых 1 утонул во время купания, а 9 стали жертвами эпидемии холеры, вспыхнувшей в губернии летом 1855 г. Причем, жертв холеры могло бы быть гораздо больше, если бы Курские власти тогда же не приняли экстренных мер к переселению турок из центра города на его окраины.

На фоне всего изложенного выше вряд ли приходится удивляться тому, что в конце войны и вскоре по ее окончанию, 59 пленных подали Курскому губернатору прошения о приеме в русское подданство. Правда, большинство из этих 59 человек составляли упомянутые выше турецкие христиане и лишь 13 желающих оказались собственно этническими турками и мусульманами (из которых, кстати, четверо выразили готовность принять не только русское подданство, но и православие) [7].

Однако данные о репатриации пленных в ходе многочисленных русско-турецких войн дают все основание утверждать, что и число «13» выглядит впечатляюще. Так, для сравнения, заметим, что в следующую русско-турецкую войну 1877–1878 гг., при многократно большем количестве пленных, находившихся в Курской губернии, ни один из них не высказал желания навсегда остаться в России.

В контексте рассматриваемой проблемы нельзя обойти молчанием и того факта, что на протяжении всей войны именно на территории Курской губернии сходились потоки пленных (причем, не только турецких) из районов боевых действий Дунайской и Южной армий, а также, отчасти, Отдельного Кавказского корпуса. Совершенно очевидно, что решение вопросов размещения пленных на ночлеги и дневки, их сопровождения через уезды, медицинского и продовольственного обеспечения, предоставления им транспортных средств, расчистки дорог и т.д. требовали определенных усилий со стороны губернских властей, а также городничих, городских голов, земских исправников, начальников местных инвалидных команд, бургомистров и, конечно же, самого населения.

Летом 1855 г. положение на дорогах губернии осложнилось началом уже упомянутого выше частичного обмена пленными, который фактически продолжался вплоть до конца войны. В итоге, на протяжении ряда месяцев партии «новых» пленных следовали через Курскую губернию на Север, а «старых» – на Юг. (Такая разнонаправленность потоков, противоречащая основам логистики и кажущаяся, на первый взгляд, абсурдной, была продиктована необходимостью исключить преждевременное возвращение противнику тех его военнослужащих, которые относительно недавно попали в плен, а значит – могли оказаться носителями свежих сведений о составе и дислокации русских войск непосредственно в районах боевых действий. Кроме того, здесь, очевидно, были приняты во внимание и нормы военной этики, предписывающие возвращать на родину в первую очередь тех лиц, которые по времени дольше других пробыли в плену).

Начало массовой репатриации по заключению 18 марта 1856 г. Парижского мира, сопровождалось требованиями Петербурга о всемерном ускорении отправки военнопленных на родину и предписаниями «поворачивать их с марша на Одессу», что привело к возникновению в губернии, по крайней мере на первых порах, некоторого хаоса. Ситуацию еще более усложнили те пленные Карского гарнизона, которые успели к тому моменту достичь Воронежа и теперь, вместо губерний Северо-Запада России, направлялись через Горшечное, Старый Оскол, Корочу и Белгород на Харьков. Начальники «повернутых» партий первое время не имели ни новых «маршрутов», ни соответствующих «открытых листов», и должны были следовать «по приказанию местного начальства», которое не всегда было готово эти приказания разумно сформулировать.

Характерно, что в какой-то момент даже тогдашний Курский губернатор И.Д. Лужин слегка потерял голову и отдал несколько странное для генерал – майора приказание: всем партиям пленных двигаться от Курска до Одессы… без дневок (и это на протяжении 800 верст!?). Правда, вмешательство Военного министерства привело к быстрой отмене этого трудновыполнимого губернаторского приказа.

В довершении ко всему, сам факт возвращения на родину не делал поведение пленных более предсказуемым. Так, в июне 1856 г., во время остановки в Курске партии пленных, следовавших в Одессу, из нее бежал рядовой Эмиль Осман, 37 лет, который «с собой снес вещи, шинель, рубаху, сапоги» [8]. (Дальнейшая судьба этого человека нами не установлена).

Однако как бы то ни было, к июлю 1856 г. репатриация пленных из России, в т.ч., разумеется, и из Курской губернии, была, в основе своей, завершена.

В контексте рассмотренного вопроса, представляется возможным выделить, по крайней мере, три специфические черты Курской губернии:

1. В силу своего географического положения она сыграла роль узлового транзитного региона, обеспечивавшего на протяжении всей войны перемещение основной массы военнопленных противника (главным образом, турок) как вглубь России, так и в обратном направлении.

2. Являлась самой южной губернией страны, в которой были расквартированы военнопленные Крымской войны.

3. Являлась единственной российской губернией, на территории которой одновременно размещались военнопленные хотя и принадлежащие одному государству, но существенно отличавшиеся друг от друга по национальному составу, культуре и вероисповеданию.

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в научно-историческом журнале «Курский край». № 3 (126). – Курск: Изд. Курск. обл. науч. краевед. об-ва, 2010. – С. 32–39.

[1]. Полное собрание законов Российской империи. Т. XXIV. № 28038.

[2]. Курские губернские ведомости. 1854. 5 апр. Часть неофиц. – С. 118–119.

[3]. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 395. Оп. 109. 1854 г. 2-е Отделение. Д. 289. Л. 16 – 17, 21 – 22, 27.

[4]. Там же. Д. 307. Л. 11, 20, 27, 45–46.

[5]. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1287. Оп. 42. Д. 1320. Л. 11–12.

[6]. РГВИА. Ф. 395. Оп. 109. 1854 г. 2-е Отделен. Д. 293. Л. 5.

[7]. Там же. Оп. 111. 1856 г. 2-е Отделен. Д. 416. Л. 21.

[8]. Там же. Оп. 109. 1854 г. 2-е Отделен. Д. 289. Л. 427–428.

Правда, в литературе мемуарного характера на этот счет можно встретить и иную точку зрения. Так, старший адъютант 18-й пехотной дивизии И.П. Дубецкий, оказавшийся на исходе русской-турецкой войны 1828–1829 гг. в г. Адрианополе (ныне г. Эдирне в Турции), случайно познакомился там с турком, довольно сносно владевшим русским языком. «На вопрос мой, где он выучился русскому языку, – вспоминал позднее И.П. Дубецкий, – он рассказал мне, что в бывшую войну с Россией, в 1810 году, он был взят в плен и более двух годов жил в Курской губернии, где был очень хорошо принят в некоторых помещичьих домах и с искреннейшею признательностью отзывался о хлебосольстве русских» [1].

Сомневаться в «хлебосольстве русских», конечно же, не приходится. Более того, изученные нами источники подтверждают и то, что пленных турок во все времена охотно принимали в помещичьих домах. Причем, тем охотнее, чем больше в этих домах проживало взрослых дочерей с неясными перспективами замужества. Однако упоминание в приведенной цитате именно «Курской» губернии является, на наш взгляд, скорее недоразумением, ибо оно противоречит не только содержанию, но и характеру официальных документов тех лет.

Вместе с тем, изложенное выше, как представляется, никак не умаляет значения Курской губернии в контексте рассматриваемой проблемы, ибо на протяжении всей войны, и особенно во второй ее половине, губерния играла роль важной транзитной территории, через которую осуществлялись сначала этапирование вглубь страны, а затем и репатриация значительной части пленных. Так, по нашим оценкам, только за период 1809–1812 гг. ко за период 1809 – 1812 ыше, ав  теи ть, что е по тракту «Харьков – Белгород – Короча – Старый Оскол – Горшечное» в Воронежскую и Тамбовскую губернии проследовали от 3 500 до 4 000 турок.

Еще не менее двухсот человек в тот же период прошли через Обоянь (а отчасти – Суджу), Курск и Фатеж на Орел и далее на Калугу. Это были 6 высокопоставленных турецких военачальников (двух- и трехбунчужные паши́, а также приравненные к ним лица), каждый со своей свитой. (Кстати, небезынтересно отметить, что последний факт нашел отражение в «Очерке семейного быта Аксаковых», на страницах которого И.С.Аксаков, воссоздавая мировосприятие своей бабки – турчанки, подчеркнул, что «вид пленных турок, которых прогоняли через Обоянь, всегда волновал ее сильно» [2].)

Достаточно очевидно, что перемещение через губернию людских масс, может быть и не столь многочисленных, но принципиально отличавшихся по вероисповеданию, языку и культуре от привычных русских воинских команд, и даже арестантских партий, имело определенную специфику, выражавшуюся, в частности, в возложении дополнительных обязанностей и на органы управления всех уровней, и на само население. Так «Открытый лист» начальника конвоя, препровождавшего в январе-феврале 1810 г. через губернию в г. Усмань партию пленных в составе 37 человек, содержал в себе такие требования как:

– «давать во всех городах и селениях по двенадцати одноконных подвод» (хотя, по общему правилу, такая партия могла рассчитывать лишь на три подводы, ибо они выделились из расчета по одной на каждые 12 этапируемых);

– «доставлять для турков хорошую пищу за вольные цены» (причем, под «хорошей пищей» подразумевался, главным образом, не слишком распространенный в губернии белый хлеб «по непривычке турок к черному хлебу»);

– «от места до места давать для турков по теперешнему холодному времени, из человеколюбия, от обывателей, с возвратом им, по двенадцати шуб (речь, конечно же, идет об овчинных тулупах  – В.П.), без малейшего задержания» [3].

Поскольку органы тылового обеспечения действующей армии располагали достаточно ограниченными возможностями по снабжению пленных обмундированием, особенно – зимним, а средства на эти цели выделялись лишь в те губернии, в которые турки направлялись на «водворение», идея с «шубами» получила дальнейшее развитие следующей зимой (1810–1811 гг.), когда от обывателей (в т.ч. и курских) потребовали обеспечивать проводимых через губернию турок «от места до места» уже не только теплой одеждой, но и обувью, «чрез что избегнут пленные безвременной смерти».

Тем не менее, несмотря на все эти дополнительные обременения, сведений о каких-либо «трениях», а тем более – конфликтах между курянами и турецкими пленными изученные нами документы не содержат… Вплоть до лета 1812 г., когда в Белгороде произошли события, одно из которых стало даже предметом разбирательства в Комитете Министров.

Так 10 июля 1812 г. Белгородскому городничему было доложено, что около 15 турок, из партии пленных, имевших в городе дневку на пути в Воронежскую губернию, «войдя в питейный дом Новоселова, делают озорничество, вылив из тига горячее вино (т.е. «водку» – В.П.) и разбив два полштофа с вином же». Проверка полученной информации показала, что действия пленных, вероятнее всего, явились местью за то, что незадолго до этого события «турка Сали Агу, Новоселовского питейного дома служительница заманила к себе в питейный дом и вместе с мужем своим отняли у него двадцать пять червонцев» [4].

Похоже, что городничий не сделал из этого инцидента никаких серьезных выводов, и спустя двое суток в Белгороде произошло куда более драматическое событие. Правда, поскольку никакого следствия по указанному событию не проводилось, судить о нем сегодня можно разве что по рапорту городничего Курскому губернатору, из которого следует, что «сего июля 11 дня вступили в Белгород пленные турки, из коих состояло чиновников 320, простых турок 822 за препровождением Харьковского внутреннего гарнизонного батальона капитана Резанова с конвойною командою унтер-офицером одним, рядовыми двенадцатью человеками, следующие из города Харькова в город Воронеж (по нашим данным, эта партия следовала в Тамбовскую губернию – В.П.), имели в Белгороде роздых и сего июля 12 числа поутру во время базара стеклось множественное число турок на площадь и между приехавшими поселянами для продажи съестных припасов, наипервее производя женщинам наглость, которую им чинить воспрещали, а потом начали по обыкновению их играть в ремешек, стесняя тем бывших на базаре поселян, и то им воспрещено, но оне озлобясь за сие собравшись более двухсот человек, приступили к поселянам начали их бить немилосердно».

Прибыв на базарную площадь и лично убедившись в том, что «турки во множественном числе бьют кого ни попадя поселян», городничий обратился за помощью к начальнику случайно оказавшейся на базаре партии рекрут, следовавших из Курска в Николаев, которые «более ста человек кинулись к пленным туркам и удержали их от драки, но из них один турок рекрутской партии унтер-офицера Изюмова ударил сильным образом так, что свалил с ног».

В итоге семь пленных были задержаны (правда, лишь до утра), «отнято у них из рук два ножа, прочие ж турки разбежались к своим квартирам».

Эту достаточно ясную картину несколько «подпортил» начальник конвоя, заявивший в тот же день городничему, что на базаре у вверенных ему турок (по их собственным словам) было «сорвано» 14 поясов с деньгами, 14 накидок, 1 куртка, 1 подсумок, а также иное имущество и деньги, всего на сумму 1166 руб.

Хотя последняя информация всеми инстанциями, вплоть до Комитета Министров, была расценена как сомнительная, городничий принял некоторые меры к ее проверке и в своем рапорте указал, что «о сих пропащих у пленных турок якобы денег и вещах мною в Белгороде публикация была учинена, но не оказалось оных ни у кого ни денег, ни вещей» [5].

В конечном итоге городничий всю ответственность за происшествие возложил на начальника конвоя и, естественно, на турок. Курский губернатор А.И. Нелидов, соглашаясь, в целом, с такими выводами, тем не менее подчеркнул, что не только турки вели себя «предерзостно», но и белгородцы «неуступчиво» и потребовал в этой связи от городничего «внушить жителям, что надобно сострадать о них как о пленниках и елико можно снисходить им, тем более, что по заключенному ныне с Портою Оттоманскою миру уже не есть они враги наши».

Одновременно А.И. Нелидов дал понять, что не исключает наличия у этого конфликта более глубинных корней, указав городничему не необходимость обратить внимание на людей, «кои бы нарочно старались внушением ли или самими действиями, давать повод к таковым взаимным неудовольствиям, имея на то свои виды» [6].

В целом же, как губернатор, так и Курское губернское правление отреагировали на данное происшествие достаточно жестко, разослав в уезды и города, через которые пролегали маршруты пленных, циркулярное письмо, требующее, чтобы во время дневок турки «не были из квартир своих распущены по улицам и площадям, а находились в оных под надзором конвойных чиновников и надзирались неотступно». Одновременно «градским и земским полициям» было предписано в такие дни «усугублять свое бдение взятием приличных мер к предупреждению неистовств и насилия городских жителей» [7].

14 октября 1812 г. этот инцидент был рассмотрен Комитетом Министров, который лишь подтвердил уже ранее сделанные выводы, возложив всю ответственность за происшедшее на начальника конвоя, не обеспечившего должного контроля за пленными и поручил «поступок его рассмотреть Управляющему Военным Министерством» [8].

Вина начальника конвоя, конечно же, выглядит бесспорной… Хотя, если обратить внимание на то, что 1142 пленных сопровождали лишь 14 человек (вместе с их начальником), такой вывод уже не кажется столь категоричным. Особенно если учесть, что приказ бывшего Военного министра – А.А. Аракчеева о том, чтобы партии пленных турок не превышали 100–150 человек, при 20–25 конвойных, к тому времени никем не отменялся.

Нельзя также обойти молчанием и того факта, что еще накануне выхода турок из Харькова командир Харьковского гарнизонного батальона обращал внимание Слободско-Украинского губернатора И.И. Бахтина на то, что в виду острой нехватки людей он способен выделить для сопровождения пленных лишь 1 унтер-офицера и 12 рядовых. Однако, судя по резолюции И.И. Бахтина на рапорте командира батальона, тот предпочел эту тревожную информацию просто не заметить [9].

Обращает на себя внимание то, что обе указанные партии пленных двигались через губернию вглубь России уже после окончания войны, ибо договор с Турцией об очередном вечном мире был заключен еще 16 мая 1812 г. и ратифицирован российской стороной 11 июля. Однако, лишь 6 августа, после получения известия о ратификации договора Турцией, Петербург распорядился «остановить партии идущие к месту водворения и повернуть назад», а спустя три дня приступил к рассылке в губернии циркулярного письма, требующего отправить пленных на родину «без малейшего потеряния времени».

Одновременно Петербург дал указание губернаторам (в т.ч. и Курскому), чтобы в процессе репатриации «пленным оказываемы были всевозможные пособия как в отводе квартир, так и в даче по требованиям конвоирующих подвод и снабжении продовольствием. Для лучшего же порядка и чтобы пленным нигде никаких озлоблений и притеснений ни от кого чинимо не было, встречали бы их исправники или заседатели нижнего земского суда на меже своего уезда и препровождали до соседственного» [10].

Уже в августе-сентябре 1812 г. через Курск проследовали на юг упомянутые выше турецкие военачальники. Их сопровождение от Курска до Харькова обеспечивалось силами Курского гарнизонного батальона. 1 сентября 1812 г. один из офицеров батальона доносил управляющему Военным министерством, что «по предписанию Курского гражданского губернатора тайного советника и кавалера Нелидова принял от Орловского внутреннего гарнизонного батальона подпоручика Безхвостова возвращающихся в свое отечество турок трехбунчужного пашу Пегливана и при нем чиновников – 34, не чиновников – 58; султанского чиновника Сали Агу Селихтера и при нем чиновников – 7,  не чиновников – 4, а всего – 105 человек. Имея маршрут и наставление от губернатора, сего числа до города Харькова выступил, имея при себе воинских чинов Курского внутреннего батальон – унтер–офицеров – 1; рядовых – 5» [11].

Следом началась репатриация и рядового состава, ход которой отличался достаточно высокими темпами. Так в октябре-ноябре 1812 г. только из одной Воронежской губернии через Курскую, с интервалом буквально 1–3 суток, проследовали 8 партий пленных численностью от 300 до 350 человек каждая.

В возникшей спешке в отправляемые партии порой включали даже тех лиц, которые приняли в России православие, а значит – не подлежали обязательной репатриации. 2 сентября 1812 г. Орловский губернатор, информируя А.И. Нелидова о том, что среди пленных, отправленных им в Курск, по недоразумению оказался «арап Маржан Бемар, принявший христианскую греческую веру и при крещении названный Сергеем», просил вернуть «арапа» в Орел. Однако, поскольку тот уже убыл в Харьков, А.И. Нелидову пришлось обращаться к Слободско-Украинскому губернатору с просьбой «приказать остановить памянутого арапа в губернии, управлению Вашему вверенной и сделать об нем подлежащее постановление, а буде он с прочими турками из Харькова выпровожден, в таковом случае отнестись уже о сем к господину гражданскому губернатору первого губернского города, чрез который подлежит туркам тракт и о последующем не оставить уведомить меня и Орловского господина гражданского губернатора» [12].

Завершая краткий обзор рассмотренного вопроса, полагаем возможным сформулировать вывод о том, что в период русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Курская губерния играла роль транзитного региона, в целом, достаточно успешно обеспечившего этапирование и последующую репатриацию из районов Воронежской и Тамбовской губерний, а также городов Орел и Калуга около 4 тыс. турецких военнопленных. При этом промежуточное положение губернии ставило ее в зависимость от степени добросовестности в организации этапирования и репатриации пленных со стороны военных и гражданских властей смежных регионов.

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в сборнике научных статей: Правда истории. Вып. VIII. – Курск: Изд. Курск. гос. ун-та, 2009. – С. 104–110.

[1]. Дубецкий И.П. Записки // Русская старина. 1895. Т. 83. № 6. С. 111.

[2]. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Часть первая. Учебные и служебные годы. Т. 1. Письма 1839-1848 годов. М.: Тип. М.Г. Волчанинова, 1888. С. 14–15.

[3]. Государственный архив Харьковской области (ГАХО). Ф. 3. Оп. 17. Д. 476. Л. 3.

[4]. Государственный архив Курской области. Ф. 1. Оп. 1. Д. 9267. Л. 3.

[5]. Там же. Л. 1.

[6]. Там же. Л. 5.

[7]. Там же. Л. 9 об.

[8]. Журналы Комитета Министров. Царствование Императора Александра I.1802–1826. Т. 2. СПб.: Тип. В. Безобразова и К⁰, 1891. С. 591.

[9]. ГАХО. Ф. 3. Оп. 19. Д. 86. Л. 8–9.

[10]. Российский государственный военно-исторический архив. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2654. Л. 28.

[11]. Там же. Л. 42.

[12]. ГАХО. Ф. 3. Оп. 19. Д. 176. Л. 20.

В период XVII – начала XX вв. противоборство России и Турции неоднократно перерастало в полномасштабные вооруженные конфликты, каждый из которых неизбежно сопровождался интернированием во внутренние регионы нашей страны более или менее значительного числа турецких военнопленных.

Указанный процесс во многом затронул и один из старейших населенных пунктов Белгородчины – город Корочу, который в силу своего географического положения и ряда других факторов трижды в своей истории выступал местом расквартирования османских пленников. Правда, сегодня трудно сказать вполне определенно, когда именно пленные турки впервые появились в пределах названного города. Однако у нас есть все основания предполагать, что это могло произойти уже в ходе первых Русско-турецких войн 1676–1681 и 1686–1699 гг.

Что же касается более достоверных сведений, то они датируются периодом Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., когда в октябре 1738 г. в Белгород прибыло около 1 000 турецких военнопленных, главным образом янычар, составлявших гарнизон капитулировавшей крепости Перекоп. В виду недостаточной ясности дальнейшего маршрута данной партии, а также невозможности содержать столь значительное число людей в одном месте, пленные были распределены по городам Белгородской губернии. При этом в Корочу прибыл 101 турецкий пленник. Здесь они содержались практически до лета 1739 г., после чего были направлены «в Ригу, Ревель и Нарву для употребления в работы» [1].

К сожалению, никаких конкретных данных об условиях проживания турок в Короче в этот период не сохранилось. Однако, исходя из общих сведений о расквартировании пленных, можно говорить о том, что они содержались в городском остроге наряду с преступниками. Впрочем, при нехватке мест в названном специализированном учреждении пленные вполне могли размещаться и «по квартирам», т.е. в домах городских обывателей. В последнем случае корочанцам приходилось не только подыскивать себе иное жилое помещение, но и обеспечивать турок дровами, свечами, посудой и постельными принадлежностями. Кроме того, городские власти обязаны были выделить людей из числа местных жителей (предпочтительно – отставных солдат) для усиления караула и обхода улиц в ночное время. Обеспечение турок питанием также осуществлялось за счет местных ресурсов. При этом мука, крупа и соль могли либо выдаваться им в натуральном виде, либо заменяться денежной компенсацией, которая составляла в сутки 5–6 коп. для офицеров и 2 коп. для рядовых.

В декабре 1770 г., т.е. уже в ходе следующей Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., в Корочу из Белгорода прибыло для постоянного расквартирования 50 «турецких и арапских пленников», которые оставались в городе вплоть до своей репатриации в 1775 г. [2] Условия их размещения, в целом, мало чем отличались от описанных выше, за исключением того, что практика содержания пленных в колодках к тому времени отошла в прошлое. Кроме того, турки получили право устраиваться на работу к частным лицам и тем самым улучшать свое материальное положение. Так, писательница Н. Кохановская (Н.С. Соханская) вспоминала, что в указанный период ее прадеду, жившему близ Корочи, «пленные турки, по наемной плате, выкопали пруды в Хвощеватом и целое озеро на Бехтеевке для винокуренного завода». Далее Н. Кохановская указывала, что турки питались за счет работодателя и кроме того получали за работу по 2 коп. в день (правда, работникам из числа местного населения выплачивалось по 3 коп.) при стоимости мешка ржаной муки – 6 коп. [3, с. 13].

Следует также иметь в виду, что в 1768–1774 гг. количество пленников в Короче и Корочанском уезде наверняка составляло многим более упомянутых 50 чел., главным образом за счет тех турок, которые в соответствии с практикой тех лет были вывезены российскими офицерами с театра военных действий в свои корочанские поместья. В связи с этим необходимо заметить, что в XVIII в. по окончанию каждой очередной войны с Турцией далеко не все пленные могли быть репатриированы, ибо в соответствии с законодательством тех лет турки, перешедшие в православие, не подлежали возвращению на родину и становились российскими подданными. В частности, известно, что на исходе 1775 г. в Корочанском уезде числилось четверо бывших турецких пленных (двое мужчин и две женщины), крещеных и проживавших в с. Толстое (ныне село Губкинского района Белгородской области) [4].

Кроме того, бывшие пленные турки, принявшие православие, признавались людьми свободными, т.е., не подлежащими закрепощению. Причем российские власти контролировали данный вопрос довольно жестко. Достаточно показательным в этой связи выглядит дело «О крещеном турке Максиме Филиппове, жившем по найму у помещицы Сыромятниковой и у помещика Жевлева», которое Корочанский уездный суд рассматривал в 1777–1782 гг., т.е. на протяжении целых пяти лет, и в которое оказались вовлечены и Белгородский губернатор, и даже Государственная Коллегия иностранных дел (выражаясь современной терминологией – МИД). Суть дела состояла в том, что у бывшего пленного Максима Филиппова, находившегося в разное время «во услужении» у указанных помещиков, пропал паспорт на право свободного жительства в России, и власти усмотрели в этом попытку закрепостить турка. Правда, дело окончилось безрезультатно, ибо помещики перекладывали вину друг на друга, а сам Максим Филиппов ничего по данному вопросу пояснить не сумел [5].

Третье и самое массовое появление турецких военнопленных в Короче относится к периоду Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда в январе 1878 г. в город прибыло полторы сотни военнослужащих противника из числа плененных под Плевной. Характерно, что в 1878 г. из семи уездных центров Курской губернии г. Короча по числу расквартированных в нем турок занимал четвертое место, далеко опережая в этом отношении Обоянь, Старый Оскол и Суджу, но уступая Белгороду, Путивлю и Рыльску.

К сожалению, сведений о пребывании турок в Короче в этот период практически не сохранились, за исключением того, что они размещались казарменным способом в зданиях, принадлежащих городской Управе и на их содержание было израсходовано тогда в общей сложности 905 руб., из которых 471 руб. был выделен непосредственно Корочанской городской Управой, т.е., выражаясь современной терминологией, местным бюджетом [6].

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в краеведческом журнале «Корочанский край». № 7. – Курск: Изд. Корочанск. район. краевед. об-ва, 2012. – С. 34–37.