Затрагивая столь спорную для юридического сообщества тему, мы, прежде всего, надеемся на понимание того аспекта читателем, что отдельные исторические концепции и теории в некоторой, пусть даже самой малой своей доле содержат зерно рациональности. Следовательно, такое научное знание, пусть и заимствованное из прошлого не всегда означает возврат к старому и несовершенному. Скорее наоборот, наученные прежним опытом мы смеем надеяться на то, что избежим ошибок в будущем, ибо такова диалектика сравнительно-исторического метода в праве.

В своём очередном исследовании мы пусть и тезисно (на текущий момент) хотим обосновать употребимость отдельных положений прежней советской школы уголовного права к реалиям современной демократической России. И скорее даже к реальной социальной действительности, нежели к конкретным формам государственного устройства. Например, феномену Интернет. Ведь советское уголовное право не знало специальных норм об ответственности за компьютерные преступления, а содержание действующего Кодекса постоянно расширяется в этой части.

И раз уж мы затронули проблематику конкретных источников уголовного права, то несложно будет проследить из отдельных трудов учёных, комментариев практиков и собственно самого законодательства, что большая часть норм отечественного Уголовного кодекса (по состоянию на момент принятия – 1996 г.) являет собой пример советского социалистического права. И лишь сегодня мы начинаем отходить от твёрдо устоявшихся мнений и доктрин на которых были воспитаны многие поколения современных юристов. Так, в настоящее время достаточно многие пытаются обосновать возможность введения новой категории субъектов уголовной ответственности – юридических лиц[1, C. 82]; или же поддерживая подобные суждения уже напрямую обращаться к вопросам совершенствования уголовно-процессуального законодательства[2, C. 127] за отсутствием реальных подвижек в уголовном праве[3, C.182]. Беспочвенны ли данные позиции? С точки зрения права советского, права социалистического – бесспорно. Но с точки зрения новых импульсов в развитии науки уголовного права (как впрочем, и всех наук криминального цикла, вслед за этим) это весьма позитивное явление.

И вот тут хотелось бы обратить внимание на исторические реалии. В прошлом подобные взгляды не только бы порицались среди коллег в рамках научного сообщества, но и «карались» как отступающие от заданных идеологией рамок со всеми вытекающими для учёного последствиями. Сегодня же подобные мысли могут высказываться свободно, в массовом порядке, и лишь само научное сообщество вправе судить об их истинности или ложности.

Таким образом, в XXI начинается не эпоха забытья нашего советского научного опыта, а время переосмысления и переоценки его реальных возможностей.

        2.

Приняв за основу суждение о том, что исторический опыт способен научить нас вещам положительным, мы установили за необходимость исследовать не только традиционные для всех правовых систем современности: территориальный, реальный, персональный, универсальный принципы действия уголовного закона в пространстве, но и собственно такой «безжизненный анахронизм» как принцип социалистического интернационализма. По крайней мере, так считает ряд современных исследователей[4, C.65].

Мы полагаем подобные взгляды преждевременными. Ведь в своем конкретно-историческом наполнении он являл собой не столько принцип действия уголовного закона, сколь способ построения правовых систем социалистических государств, а также механизм организации взаимного сотрудничества и правовой взаимопомощи между ними[5, C. 21].

Прежде чем говорить о практическом применении данного принципа, нужно сказать и о теоретических основах. Интернационализм как понятийная категория характерен для исследований философских, в которых раскрывается наиболее полно и всесторонне: в докторских работах Т. Серсенбаева (Алма-Ата, 1983) [6];  С.Н. Коммунарова (Киев, 1984) [7] и многих других. Но практических аспектов, касающихся уголовного права в них конечно же мало. Нам представляется, что более познавательной книгой для истинного криминалиста будет учебное пособие М.И. Блум: «Действие советского уголовного права в пространстве»[8].

Здесь принцип социалистического интернационализма – это не приверженность идеологии марксизма-ленинизма, а реальная альтернатива универсальному принципу действия уголовного закона в пространстве. Единственно, что сам автор в своих суждениях так далеко не заходит. Полагаем в целях избежать сужения самого понятия до размеров практического, законодательного решения, которое весьма скептически воспринималось ведущими учёными того времени[9, C.448]. Мы также не будем слепо ставить знак равенства меж двумя этими принципами. Ибо в них действительно существовали качественные отличия, но не столь сильные как то виделось советским юристам. И эту взаимосвязь двух принципов вполне можно проследить, как далее покажет наше небольшое сравнительное исследование.

3.

В систематизированном труде М.И. Блум, посвящённом пределам действия советского уголовного права, что широко доступен читателю (по понятным причинам мы исключаем из этого списка ряд несомненно интересных и достойных внимания диссертаций прошлого) указано, что своего легального закрепления социалистический интернационализм в уголовном праве Советского Союза так и не получил. Вместе с тем, он довольно чётко определён в доктрине как основополагающий принцип взаимодействия социалистических государств в сфере экстрадиции (выдачи преступников), наказания преступлений по военной службе для зарубежного контингента войск за пределами СССР и ряда других форм взаимодействия, ежели то обусловлено двусторонними международными договорами.

По факту, регулируя вопросы действия уголовного права за пределами Союза ССР, на территории дружественных социалистических государств, рассматриваемый принцип являет собой симбиоз принципа представительной (замещающей) компетенции, ограниченной доктринальными постулатами реального принципа, ни один из которых не признавался советской доктриной. Так в первом случае, регулируя вопросы привлечения неграждан СССР за преступления совершённые в отношении военнослужащих он предоставлял право иностранному государству самому решать вопрос об их наказании по местному законодательству; а в случае совершения преступления против государственных интересов СССР фактически вступал в действие реальный принцип – виновный будь он иностранцем или гражданином СССР отвечал за содеянное по советскому уголовному праву.

Однако смеем заметить, что для того были правовые основания – двусторонний договор. И уже в соответствии с этим обстоятельством реальный принцип становился действительно «реальным». Хотя при более приближённом рассмотрении его объём можно считать равным Staatsschutzprinzip (принцип защиты государственных интересов), в доктрине немецкого уголовного права[10, C.256].

Как видим в этом заключается весьма существенное отличие нашего принципа от универсальной юрисдикции, поскольку договоры о взаимной правовой помощи, пусть и определяющие пределы действия уголовных законов договаривающихся государств не создают новых источников уголовного права, как то вытекает из смысла универсального принципа.

Вместе с тем, формируя единые идеологические основы в деле воспроизводства норм социалистического права, он способствовал их унификации среди дружественных СССР государств, что уже гораздо ближе по смыслу к универсальному принципу. Право отдельных государств меж тем не перестаёт быть национальным, но Советское государство добровольно отдаёт (делегирует) часть своей юрисдикции иным социалистическим и демократическим народным государствам. Весьма примечательная позиция.

4.

В данной части нашего исследование настало время поговорить о реализации рассматриваемого принципа в Интернет. Самим своим существом социалистический интернационализм даёт нам такой повод. Во-первых, если посмотреть на характер общественных отношений в глобальной компьютерной сети Интернет, то станет очевидным, что степень их юридизации весьма скромна. Более похоже на то, что феномен «виртуального пространства» развивается по собственным идеологическим посылкам, далёким от существующих методов правового регулирования общественных отношений. В противном случае, они были бы давно и успешно урегулированы правом.

Самый подходящий употребимый термин к протекающим там социальным процессам – анархия. Право как регулятор является прямой противоположностью безвластия и неопределённости. Отсюда «соблазн» юристов урегулировать такие отношения, на что право в принципе не способно на сегодняшнем этапе развития. Самой оптимальной моделью правовой регламентации интернет-отношений является закрепление статус-кво: право, легитимирующее анархию. Со всей очевидностью можно сказать, что отечественный законодатель к такому подходу не готов. В Государственной Думе Российской Федерации постоянно обсуждаются и принимаются запретительные меры в отношении циркулирующей в глобальной сети Информации[11], параметров и пределов развития инфраструктуры Интернет[12], эффективность которых с технической точки зрения стремится к нулю.

С другой позиции к процессу регулирования информационного пространства подходят США. Считая фактически его невозможным, они предоставляют право интернет-сообществу самостоятельно определять направления дальнейшего развития. А защита прав пользователей Интернет на свободу слова, выражения своего мнения в научных исследованиях зачастую ставится на первое место, собственно перед решением вопроса о действии национального уголовного законодательства.

Естественно, что при такой в разности во взглядах непросто добиться единого подхода в деле установления и наказания компьютерных преступников, действующих экстерриториально.

США в таком случае делают ставку на развитие международного законодательства, которое способно фактически без имплементации действовать непосредственно на территории данного государства. То же касается большинства Европейских стран. В связи с этим стоит упомянуть Конвенцию Совета Европы «О киберпреступности», 2001 года, являющуюся признанным международным документом. У Российской Федерации несколько иная позиция по данному вопросу и этот документ до сих пор не ратифицирован. Следовательно, универсальная юрисдикция, основанная на признании преступными ряда компьютерных деяний в международном уголовном праве, нам не доступна.

В качестве выхода из данной ситуации мы видим возможность использования новой редакции принципа социалистического интернационализма, который в исторической ретроспективе являл собой альтернативу универсальному, а в нашей ситуации – тем более.

По примеру Китайской народной республики мы могли бы локализировать национальный сегмент Интернет. Следовательно, большинство компьютерных преступлений, в особенности имущественного характера,  стало бы возможным совершать только с территории РФ в отношении российских же граждан, что сильно упростило бы работу правоохранительным органам. Далее, основываясь на социалистическом интернационализме, который подразумевает единые принципы развития постсоциалистического права (на том же пространстве СНГ, например), можно было бы путём заключения двусторонних договоров постепенно расширять «зону ответственности», то бишь единое правовое поле.

В рамках такого сотрудничества унификация национальных уголовных законов об ответственности за компьютерные правонарушения пошла бы быстрее, вплоть до санкций конкретных преступлений, что делает бессмысленным вопрос о размерах и пределах наказуемости однотипных составов по уголовному законодательству сопредельных государств.

В силу этого полагаем, что ныне не использующийся принцип социалистического интернационализма в его сущностной интерпретации мог бы послужить решению указанных задач, как впрочем и ряда других проблем современного уголовного права.

Поэтому в рамках данной работы (совместив ИКТ и юрисдикцию) мы одними из первых попытались раскрыть проблему применимости к отечественному уголовному праву пассивного персонального принципа (passives Personalprinzip oder Individualschutsprinzip – нем.; principe protecteur personnel ou principe personnalite passive – франц.).

Хотелось бы заметить, что сама возможность полноценного установления пассивного персонального принципа в действующем уголовном законе неоднозначна. Сторонников  этого намного меньше, нежели критиков. Одним из самых последовательных его защитников был Роберт фон Гиппель (Robert von Hippel), который довольно ярко в тридцатых годах прошлого века обосновывал необходимость его внедрения в немецкое право:  иностранец убивший немца за границей, мог свободно въехать на территорию Германии и не бояться наказания, ибо ни один другой принцип того времени не охватывал такую ситуацию[1, C. 8]. Более того, покинув Германию и вновь совершив аналогичное убийство, он мог безбоязненно вернуться на немецкую землю повторно. А тот факт, что подобное преступление могло совершаться в интересах государства, которое отказалось от привлечения виновного к ответственности на своей территории в особом доказательстве не нуждается.

Из данного случая фон Гиппель и иные теоретики (к примеру, французский криминалист Фостен Эли) выводят содержание  пассивного персонального принципа:  если иностранцем за пределами нашего государства нарушаются права гражданина, то действует национальный уголовный закон. В определении можно усмотреть ограниченную сферу действия это принципа, что однако не помешало противникам сразу же заявить о его полной теоретической необоснованности. Так, Ф. Шварце утверждая приоритет территориального принципа усматривал в новом «Individualschutsprinzip» покусительство на национальный суверенитет государств[2, C.31]. При этом идеалистично полагая на разрешение казусов при помощи международных сношений: в случае невозможности привлечения преступника к ответственности стоит разрывать дипломатические отношения с враждебно настроенными государствами. Здесь автор задаётся резонным вопросом: что же даёт в практическом смысле позиция занятая Ф. Шварце? Ровным счётом ничего, ибо это никоим образом не прекратит нападки недружественного государства, а права и законные интересы граждан и организаций продолжат страдать.

Практическую целесообразность наличия в уголовном законодательстве пассивного персонального принципа подтвердил и ряд случаев из правоприменительной практики. Во-первых, хотелось бы упомянуть об известном прецеденте Каттинга (Cutting)[3, C.289], когда гражданин США был привлёчен к уголовной ответственности за клевету в отношении гражданина Мексики. Во-вторых, смеем обратить внимание читателя на глубокий анализ более современных случаев: анализ материалов шести уголовных дел возбуждённых в отношении граждан Украины за военные и иные преступления против Российской Федерации и её граждан в работе А.Р. Каюмовой[4, C.41].

Обратим внимание и на тот факт, что Федеральным законом №153 от 27.07.2006 года в Уголовный кодекс РФ были внесены поправки в части конкретизации экстерриториальных пределов его действия в пространстве, которые установили ответственность иностранцев за преступления совершённые вне пределов РФ в отношении её граждан. Это маленькое дополнение даёт надежду на то, что пассивный персональный принцип получил закрепление и в отечественном законодательстве. Вместе с тем, большинство современных криминалистов не усматривают в данных поправках ничего общего с исследуемым нами принципом. Тому есть объективная причина.

В наиболее систематизированном труде о пределах действия национального уголовного закона М.И. Блум (1974 г.)[5] приводится мнение о том, что пассивный персональный принцип является частным случаем принципа реального.  Вслед за ней эту традицию продолжают современные исследователи. В частности, Ю.А. Зюбанов (2001)[6]; А.Г. Князев (2006)[7] и Р.Р. Хаснутдинов (2007)[8] в своих диссертационных исследованиях рассматривают вопросы защиты прав и законных интересов граждан Российской Федерации сквозь призму реального принципа. Только в диссертации А.И. Фроловой (2013)[9, C.18] упоминается пассивный персональный принцип в качестве дополнительного, но самостоятельный его анализ не проводится. Поскольку иных фундаментальных исследований по вопросам действия уголовного закона в пространстве на сегодняшний момент не появилось, то можно сделать вывод о том, что пассивный персональный принцип в доктрине отечественного уголовного права не нашёл широкого распространения. Детального изучения его юридической природы в XXI веке также не проводилось. Мы полагаем напрасно.

Благодаря своей природе, пассивный персональный принцип подходит для защиты российских пользователей глобальной сети Интернет. Несмотря на острую критику со стороны научного сообщества, он продолжает получать легальное закрепление в уголовном законодательстве различных стран мира, в т.ч. Российской Федерации. Но за иностранцами и апатридами, не проживающими постоянно в РФ, он правоохраняемых интересов не признаёт. В целом такая ситуация просматривается по отношению к любым потерпевшим с иностранным элементом. Однако пассивный персональный принцип способен к совершенствованию в связи с изменением уголовно-процессуального законодательства в части конкретизации категории «потерпевший» и в этом смысле мало зависит от материального права, что даёт нам дополнительный повод для проведения дальнейшего более тщательного исследования.

Для начала проверим, существуют ли практические основания для реализации пассивного персонального принципа в уголовной доктрине Российской Федерации. С принятием Федерального закона от 21.10.2013 №271-ФЗ уголовно-процессуальное законодательство стало больше ориентироваться на правоохраняемые интересы потерпевшего и соответственно вынуждено было прибегнуть к формуле пассивного персонального принципа. В ст. 152 УПК РФ введена часть 4.1 устанавливающая возможность проведения предварительного расследования в отношении преступлений, совершённых за пределами РФ, в случае, если потерпевший имеет постоянное место жительство на территории России. Фактически, она подразумевает изъятия (в ряде случаев) из территориального принципа действия предусмотренные ч.3 ст. 12 УК РФ. Аналогичные изменения вместе с тем же законом претерпела подсудность уголовных дел в ст. 32 УПК РФ[1, C. 492]. Со всей очевидностью остаётся заключить, что практика нуждается во внедрении пассивного персонального принципа в материальное и процессуальное право.

В целях нашего исследования остаётся изменить сферу приложения пассивного персонального принципа на «виртуальное пространство Интернет»; а также по возможности чётко определить круг возможных потерпевших, чьи правоохраняемые интересы могут быть затронуты транснациональным компьютерным преступлением.

Разберёмся с первым пунктом нашего суждения. Раздвинуть условные границы пассивного персонального принципа довольно легко. Признавая применимым уголовный закон ко всем преступлениям, в которых потерпевшим является российский гражданин, мы автоматически признаём его действие как территориально, так и экстерриториально, поскольку компьютерная сеть не имеет таких границ и делений. Как следствие мы убираем коллизию с территориальным принципом, который оказывается ненужным в случае с компьютерными преступлениями.

Более сложен для определения второй вопрос, стоящий перед нами. Для начала укажем в таблице категории лиц-потерпевших и их правоохраняемых интересов.

Таб. № 1. Матрица потерпевших в соответствии с пассивным персональным принципом.

С точки зрения науки уголовного права и известных действующему закону принципов все перечисленные категории имеют собственные правоохраняемые интересы, защищённые всей совокупностью имеющихся в нашем распоряжении принципов. Что же будет, если останется лишь один из них? Очевидно, что пассивный персональный принцип имеет некие имманентно присущие ему ограничения. Однако нам важно, чтобы они перекрывали лишь аспекты, связанные с преступностью в глобальной компьютерной сети.

Не вызывает теоретических возражений возможность защиты российским уголовным  законом интересов граждан РФ и апатридов надёжно связавших свою судьбу с нашим государством. Гораздо больше вопросов у «потерпевших» с иностранным элементом. Несомненно, в отношении них тоже может быть совершено компьютерное преступление. Например, во время перелёта в аэропорту, происходит заражение компьютерным вирусом мобильного устройства при подключении к беспроводной сети Wi-Fi. Конституция РФ гарантирует защиту общечеловеческих прав и интересов таких лиц, равно как и Уголовный кодекс в ч.1. ст. 2. Чего не скажешь про рассматриваемый принцип. В отсутствии надлежащей нравственно-правовой связи с нашим государством, ни один из временно пребывающих (апатрид или иностранец) не вправе рассчитывать на защиту, что с точки зрения Personalitätssystem вполне справедливо. Опрометчиво было бы защищать интересы иностранного шпиона, апатрида-беженца, которые не обязаны знать содержания наших национальных законов, не придерживаются традиций народов населяющих Российскую Федерацию, ведут себя враждебно, агрессивно или вызывающе.

С другой стороны, на чаше весов могут оказаться интересы вполне лояльно настроенного иностранца, ведущего себя правомерно во время пребывания на территории РФ и возможно даже ценящего и уважающего культурные традиции (например, приехавшего с культурным визитом). Тогда выглядит несколько абсурдной ситуация, когда соотечественник-преступник получает больше привилегий от пассивного персонального принципа, нежели благонадёжный иностранец.

Полагаем, что из этой модельной ситуации есть логический выход. В своих предыдущих исследованиях, касательно активного персонального принципа мы исходили из посылки о том, что иностранец-преступник будучи на нашей территории вовсе не обязан подчиняться российским законам (знать и соблюдать их), поскольку ответственность он будет нести за содеянное по законам своего собственного государства. Естественно, что подобное положение вещей плохо соотносится с интересами Российской Федерации. Сегодня в отличие от средневековья трудно предположить, чтобы какое-то государство признало приоритет чужеродной персональной юрисдикции на своей собственной территории. Для этого мы посмели предложить, чтобы государство строго контролировало въезд и передвижение иностранных граждан и лиц без гражданства. То есть, если государство боится посягательств со стороны иностранца, оно вправе не пускать его на собственную территорию.

Исходя из нашей теоретической позиции о том, что пассивный принцип есть оборотная сторона принципа активного, мы вправе сделать утверждение, что не допуская иностранцев на свою территорию мы одновременно избегаем малейшей возможности сделать их потерпевшими от преступления в смысле пассивного персонального принципа. В таком случае им надлежит защищаться от неправомерных компьютерных посягательств теми средствами, что есть в их родной стране или месте пребывания, даже в том случае если преступником окажется россиянин.

Либо же стоит признать, что те из них (будь то иностранец или апатрид), кого мы «впустили» в Российскую Федерацию мгновенно обретают с ней достаточную связь для распространения на них юрисдикции персонального пассивного принципа. Нравственно-юридическая сила такой связи немного сомнительна, поскольку получается, что мы своим национальным правом даём им (только лишь в силу приезда) гораздо больше, нежели регламентировано правом международным. Единственно, что защиту от преступных посягательств по месту пребывания можно обозначить ёмким словосочетанием «общечеловеческие права»; но это, пожалуй, предмет для суждений права конституционного, нежели уголовного.

В любом случае, обе вышеописанные конструкции одинаково реализуемы. Причём мы придерживаемся более радикальной позиции, не гарантируя иностранцам защиты от преступных посягательств, в т.ч. со стороны российских граждан, ибо такие преступления могут быть обращены (да и совершаются по понятным причинам, службой внешней разведки) к выгоде нашего государства. Тот же компьютерный «взлом» серверов баз данных WADA (кем бы он ни был в действительности совершён) скорее служит интересам отечества, позволяя в некоторой степени «обелить» собственную репутацию, нежели вредит и компрометирует[2]. Опасаясь обоснованной критики в наш адрес за такое предложение смеем заметить, что действующие уголовные законы во многом вещь практическая. Поправки в отечественное законодательство относительно противодействия распространению в Интернет экстремизма (т.н. «законы Яровой») не выдерживают с теоретической точки зрения никакой критики[2]. Однако принимаются к исполнению, не отменены органом их принявшим, не признаны антиконституционными и в обществе неодобрения не встречают. Если такова современная парадигма уголовной политики, то мы не видим основательных возражений против принятия нашей точки зрения.

Перейдём к анализу второй категории «потерпевших», приведённых в нашей таблице. Категория «квазиличности», под которыми мы понимаем: должностных лиц, общество, государство и лиц, обладающих иммунитетом от уголовного преследования, дословно означает, что они имеют свойства отличные от тех, что присущи обыкновенным людям. Буквально они должны восприниматься нами как некая юридическая фикция. Несомненно, к фикциям относятся и юридические лица. Однако в силу того, что институт юридических лиц известен праву со времён Древнего Рима, то стоит признать фактически как данность их существования любым современным юристом. По крайней мере, вопросов относительно их юридической природы гораздо меньше, нежели в отношении рассматриваемой нами категории. К примеру, отечественное уголовное право не признаёт в них субъекта уголовной ответственности[3, C. 182], а вот статус потерпевшего в соответствии со ст. 42 УПК РФ они могут обрести без дополнительного доктринального обоснования[4, C. 127].

Что касается лиц, обладающих иммунитетом, то здесь нужно сказать, что гипотетическая возможность являться надлежащими потерпевшими определяется источником наделения их таким статусом. Так высшие должностные лица Российской Федерации, судьи приобретают его в соответствии с Конституцией. Более того, все должностные лица являются гражданами РФ, что снимает вопрос о необходимости отдельного рассмотрения категории лиц «2а» нашей таблицы.

В противовес этому некие дипломатические представители приобретают неприкосновенность в соответствии с требованиями публичного международного права. В таком случае и вопрос признания их потерпевшими (т.е. вопрос конкретизации сфер их законных прав и специфических интересов, исходящих из международного права) не должен решаться на национальном уровне. Иначе возникает коллизия пассивного персонального и универсального принципов, в которой последний неизменно побеждает. Но коль скоро мы обусловились, что для нас исследуемый в статье принцип – единственно возможный, то можно констатировать, что никакие иммунитеты (установленные международным правом) ему просто не известны. А иммунитеты российских потерпевших не важны. Таким образом, вопрос о признании надлежащими потерпевшими лиц, обладающих иммунитетом от уголовного преследования снимается.

Переходя к суждению о возможности защиты интересов российского общества от преступных посягательств извне, следует обратить внимание читателя на то обстоятельство, что сама постановка вопроса о признании этих квазисубъектов «потерпевшими» невозможна, коль скоро УПК РФ признаёт таковыми лишь физических и юридических лиц. Вместе с тем было бы спорно вывести из под охраны на этом основании интересы общества и государства. К неудовольствию, пассивный персональный принцип имеет столь однобокое действие, что обусловлено его природой. Содержание его в уголовном законодательстве России и Франции, полностью совпадает с альтернативным названием «principe protecteur personnel»[5, C. 21]. Лишь УК ФРГ, в некоторой мере позволит нам защитить интересы юридических лиц в рамках пассивного персонального принципа [6, C. 105].

Конечно, можно условно принять общество за совокупность индивидов, имеющих свой собственный правоохраняемый интерес. Однако оно по своей структуре неоднородно и интересы одной социальной группы могут быть противопоставлены интересам другой – пример, Интернет, где существуют сообщества пользователей распространяющих детскую порнографию и сообщества, борющиеся с подобными проявлениями[7, C.51]. Далее неизбежно придётся задуматься, что уголовное право порождает охранительные правоотношения, а регулятивные нормы, создаёт государство, тем самым, утверждая правоохраняемые объекты. И коль скоро объекты для уголовного права создаёт общество, то оно вправе рассчитывать на защиту со стороны пассивного персонального принципа как единое целое – квазиличность. Однако такое суждение является весьма условным и в целом всё-таки придётся констатировать, что в плане защиты коллективных интересов наблюдается явный пробел.

Если обратиться к проблеме государства, то можно сказать, что здесь существуют аналогичные проблемы, но имеющие при том свою специфику. Стоит признать, что государство сущностно более монолитно, нежели общество. Оно имеет свои качественные признаки и соответственно зримые границы. Есть определённая категория физических лиц (должностных), носителей его дееспособности и есть государственные органы, реализованные в форме учреждений (юридических лиц), которых можно причислить к потерпевшим по ряду составов преступлений (например, ст. 277 УК РФ). Несколько сложнее будет это сделать, рассматривая абстрактные интересы государства, далёкие от интересов общества и тем более интересов индивида (ст. 276 или ч. 2 ст. 280 УК РФ).

Кроме того, стоит признать, что в деле защиты интересов государства существует более эффективный принцип – реальный, вернее его конкретная разновидность: Staatsschutzprinzip. Понятно, что оный употребляется как специальный метод, уже тем самым намекая на затруднения, существующие в иных способах действия уголовного закона в пространстве относительно государственных преступлений. Поэтому ограниченную применимость пассивного персонального принципа придётся признать и здесь.

Наконец, обратимся к анализу статуса юридических лиц, применительно к которым ситуация видится в ином свете. Во-первых, стоит учесть, что юридическое лицо уже само по себе фикция и фактически за его созданием и деятельностью стоят конкретные физические лица. По этому критерию их национальную принадлежность можно оценивать двояко. К примеру, коммерческая организация была учреждена и зарегистрирована в установленном законом порядке на территории Российской Федерации. Несколько позднее часть её акций (или долю) выкупил иностранный инвестор. Не совсем ясно утеряла ли компания свой изначальный статус отечественного юридического лица в целях уголовного права? Или же стоит признавать надлежащими потерпевшими только тех юридических лиц, что являются налоговыми резидентами РФ, тем самым принося материальную пользу обществу и государству?

Сам законодатель смутно даёт понять какое из двух утверждений будет более обоснованным. Рассмотрим в связи с этим два законодательных примера.

В первом случае обопрёмся на Федеральный закон от 20 июля 2012 г. №121-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части регулирования деятельности некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента», который упорядочивает деятельность юридических лиц, ведущих политическую деятельность. Качественным признаком иностранного участия является зарубежный источник финансирования такой деятельности. Таким образом, принадлежность определяется даже не гражданством собственника активов, а всяким финансовым участием в такой деятельности. Но поскольку эти законоположения касаются лишь политических организаций, то было бы не верно распространять это свойство на все остальные юридические лица с иностранным участием.

Рассмотрим второй пример. Федеральный закон от 21 июля 2014 г. № 242-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части уточнения порядка обработки персональных данных в информационно-телекоммуникационных сетях» даёт некие основания утверждать, что даже иностранные коммерческие организации, ведущие свой бизнес в этой сфере обязаны перенести часть своей инфраструктуры на территорию РФ. Это будет означать как минимум регистрацию аффилированного юридического лица в нашем государстве, официально уполномоченного работать с персональными данными россиян под российской юрисдикцией. Таким образом, нужно признать, что лишь регистрируя юридическое лицо на территории РФ, иностранная организация создаёт «надлежащего потерпевшего» для целей пассивного персонального принципа.

Подводя итог данному суждению о «надлежащем потерпевшем», стоит отрицательно ответить на вопрос о возможности защиты прав и интересов всех субъектов права с иностранным элементом российским национальным уголовным законом (не важно экстерриториально или территориально) в случае исключительного применения пассивного персонального принципа.