Его спрашивают: “А зачем две?”

Еврей отвечает: “В одну я хожу молиться, а вторая – шоб моя нога туда не ступала!”

Одесский апокриф

Рост напряженности в отношениях между Россией и странами Запада (США и ЕС) вновь актуализирует споры о т.н. биполярном (или двуполярном) мире, о самой возможности и перспективах его существования. Построение модели двуполярного мира сейчас – не только тренд политдискуссий [9]. Борьба за мировое господство находит отражение даже в учебных дисциплинах – в частности, в курсе “Время России”, посвященном новейшей истории нашей страны. Российская Федерация мыслится многими политиками как гарант двуполярности и серьезная альтернатива глобальной американизации и шире – экспансии западных ценностей [6]. Изучая историю вопроса, можно прийти к выводам, что громогласное кликушество о новом торжестве Третьего Рима – как минимум, несколько преждевременно. В грядущем – возможно, но не сейчас.

Заметим, что сама идея третьего Рима зародилась задолго до приснопамятного монаха Филофея; тот же лозунг с переменным успехом использовали Оттоны из Саксонской династии – императоры Священной Римской империи. Примечательно: до Великой Схизмы 1054г. тезис о христианском Риме – преемнике древнего Рима и Константинополя (как валюта в политической игре) почти ничем не обеспечивался, но после – стал идеологическим обоснованием крестовых походов. По сути – первой попытки установить гегемонию в средневековом мире. Мы сознательно не рассматриваем древность (завоевания Александра Македонского и все древние империи). Дело в том, что противостояние двух систем язычества и последующая победа одной из них никогда не были основанием для создания стабильной “глобальной” супердержавы: вспомним тот же распад империи Александра Македонского вскоре после его смерти.

Приведенные примеры позволяют утверждать, что сам феномен однополярного или двуполярного мира следует рассматривать в нескольких системах координат (и, соответственно, историософских контекстах).

Во-первых, конкуренция, борьба за экономическое могущество. В этой ситуации отграничить какие-то полюса невозможно, ибо речь идет лишь о количественных критериях (обладание ресурсами). Здесь условный “второй полюс” – заведомо слабый соперник, а победитель (от соперника малоотличимый) – меньшее из двух зол.

Во-вторых, борьба за политическое превосходство, в глубине которого – спор идеологий (по нашему мнению, без идеологии не существует политики, без нее это лишь набор манипулятивных клише). Данная ситуация предполагает качественные различия политических систем и цивилизаций.

Такой ракурс проясняет, почему всякая претензия на мировое господство требует идеологического обоснования [4], апеллируя к религии и истории. В частности, русская концепция третьего Рима (не в критике власти со стороны Филофея [11], а уже как идеологический конструкт) базировалась не только и не столько на военно-политических успехах. Русь, стряхнувшая с себя монголо-татарское иго, являла живой пример торжества национального духа (неотделимого на тот момент от православия) на фоне конфликтов эпохи Реформации и успехов Османской империи на центральноевропейском направлении. Именно религиозный контекст позволил Московскому государству громко заявить о себе в XVI-XVII вв. и отстоять национальный суверенитет в Смутное время.

В то же время Европа, ввергнутая в Тридцатилетнюю войну, в итоге пытается деидеологизировать политику, формируя принципы т.н. вестфальской системы баланса сил. Разительное отличие России от Европы тогда проявилось в отказе последней от концепции исторического обоснования прав, что для России неприемлемо и по сей день. В русской системе нравственных ориентиров деидеологизация тождественна деморализации (вот почему, например, большинство россиян считают перестройку предательством, и никто – построением аморфного “социализма с человеческим лицом”). В XVIII в. религиозная идея “Русь – оплот православия” органично дополняется мессианством власти (“государь – первый из слуг Отечества”), что позволяет нашей стране прочно обосноваться в первом ряду мировых держав. Следующий век закрепляет ее статус – уже в качестве “оплота стабильности” (или “жандарма Европы”) в противовес охваченному буржуазными революциями евро-пространству. И в этой связи очень показательно, что первая же попытка скорректировать идеологическую доминанту отечественной политики (реформы 1860-1870х гг., своеобразная “перестройка” царизма [5]) оборачиваются терроризмом и идеологической диверсией западных социалистических учений в Россию. Первая мировая война не имела иных причин, кроме экономических, а борьба за гегемонию, лишенная идеологической составляющей, неизбежно оборачивается преступным переделом сфер влияния, захватом территорий и рынков сбыта. По этой причине ни в одной стране-участнице Первой империалистической войны [10] ее (войну) нельзя считать Отечественной.

Торжество марксизма-ленинизма над империализмом приводит к появлению качественно новой системы государства и вообще – социальных отношений. Именно уверенность в исторической правоте (несмотря на примат материализма, в основе своей – все же религиозная) позволяет советскому народу одержать великую Победу в битве с мировым злом – нацизмом. По большому счету, нацизм – апофеоз циничности пост-вестфальской западной геополитики исповедования эгоистических “национальных интересов” в ущерб всему человечеству, а потому – предпочтения прагматичной выгоды в отношениях с союзниками и противниками (вспомним Мюнхенский сговор 1938г.).

Победа над фашизмом стала началом формирования мировой системы социализма, после которой можно всерьез говорить об истинно двуполярном мире, в котором каждая из сторон считала другую не просто конкурентом [2], а воплощением зла. Двуполярный мир – это противоборство добра и зла, а не зла и меньшего из зол (как позиционируется, например, американская демократия [1]). В последнем случае противопоставление есть имитация: фарс, призванный запугать оппонента и принудить побежденного к согласию на “меньшее из зол”. Такова технология управляемого хаоса, реализуемая “командой Обамы”.

Настоящий двуполярный мир был в эпоху холодной войны, двух мировых систем: социализма и капитализма; свободы и рабства. Ныне же высказывания о двуполярности – надуманные, т.к. Россия использует для рекламы своих “преимуществ” (некоей стабильности – фетиша, на который предписано молиться) американские средства, устраивая хаос у своих соседей. В таких условиях борьба идей вырождается в “конкурс профессионального мастерства”, и лидирует в нем лучше экипированный, а не правый, ибо о правде речь не идет. Увы, нынешние претензии российской милоновщины [3] на альтернативу т.н. “гейропе” унизительны для нашего Отечества и его многовековой культуры. Неужели в России не осталось других ценностей, кроме как “сокровенные знания” о единственно правильном способе производства детей? Заявления многочисленных российских политшутов [8] и псевдо-православных популистов серьезно подрывают авторитет нашей страны, настраивая против нее прогрессивно думающих европейцев. Которые, кстати, полагали, будто грядущее принадлежит православным державам, и особенно – России [12]

Таким образом, мир по определению не создан быть однополярным. Когда существовала мировая система социализма, Западу она была отчасти выгодна: капиталисты демонстрировали свои преимущества в бытовом комфорте и выглядели презентабельно. После краха СССР всем странам ясно, что капитализм лишен существенных преимуществ [7], ибо с переходом к рынку никто лучше жить не стал. Сейчас монстры империализма специально сеют хаос в обедневших постсоциалистических странах, дабы как-то сохранить и оправдать “преимущества свободного мира”: на фоне нищеты, войны и разрухи сравнительно спокойная Европа и Америка – просто рай земной. Воистину: “в одну синагогу я хожу молиться, а вторая – шоб нога моя туда не ступала!”

К сожалению, Российская Федерация, на конституционном уровне исключившая идеологическое обеспечение государственной власти, напрасно тщится что-либо противопоставить растущей гегемонии США. Последние нелепые споры о “приватизации Победы” между странами – участницами антигитлеровской коалиции лишь обнажают нравственное истощение евро-ценностей. В связи с этим автор полагает, что подлинный двуполярный мир сейчас – это не Россия и США, а останки обветшавшей “белой цивилизации” и исламизм – возможно, последний “изм” в человеческой истории человечества.

В 1847 г. некоторые «почтенные» болгары обратились к русскому правительству с просьбой о принятии молодых людей в учебные заведения России. Правительство удовлетворило их просьбу, разрешив иметь в Киевской и Одесской семинариях, а также в духовных академиях несколько «казеннокоштных» вакансий для болгар (2, л.1-1 об.).

Так, в1853 г. было предписано принять по четыре слушателя из Болгарии в Санкт-Петербургскую и Московскую духовные семинарии, с тем, чтобы по окончании курса заменить их новыми учениками. Причем вследствие ходатайства болгарских попечителей со всеми учениками из Болгарии велась разъяснительная работа относительно того, чтобы они по окончании обучения возвратились служить на родину (10, c.511).

В1850 г. сербское правительство решило не посылать молодых сербов во французские университеты, а отправлять их в Россию. В силу этого последовало предписание в феврале1850 г. о свободном и немедленном принятии сербов в духовно-учебные заведения России (10, с.512).

Стремление болгар обучаться в российских семинариях М.П. Погодин объяснял в своем отношении от 27 ноября 1862 г. за № 20 обер-прокурору Синода А. П. Ахматову следующим образом:

«Вследствие вековых угнетений болгарский народ утратил духовное просвещение и дошел до того, что высшие духовные места в епархиях, им населенных, покупались фанаристами-греками, совершенно враждебными славянскому Богослужению и народности, а низшие занимались людьми или совершенно невежественными, или трепетавшими перед властью, враждебной народу» (2, л.2).

Желание получить среднее духовное образование в России кроме болгар изъявляли молодые люди не только из славянских земель, но также из Греции, Молдавии, Валахии, Сирии. Последние были менее дисципли­нированы сербов и болгар. В1860 г. по распоряжению обер-прокурора Святейшего Синода в Санкт-Петербургскую духовную семинарию был принят сирийский уроженец Насралле Башбаш, которого спустя четыре месяца уволили по представлению семинарского правления за неуспеваемость. В1861 г. арабы Георгий Маркое и Нифон Мусеем просили об их переводе из Киевской духовной семинарии в Санкт-Петербургскую, ввиду их неуживчивости с другими иностранцами, особенно с сербами и болгарами (10, с.511-512).

Как правило, иностранных абитуриентов присылали общественные организации или частные лица, которые частично оплачивали обучение, а также по рекомендации русских консулов. Желающие подавали прошение на имя обер-прокурора Синода, который по согласованию с Министерством иностранных дел принимал решение о зачислении в семинарию или об отказе в приеме (3, л.8 об.).

В начале 1860-х гг. у некоторых чиновников Святейшего Синода возникло опасение, что допуск иностранцев-славян православного вероисповедания может навлечь протест со стороны должностных лиц иностранных государств, проповедовавших католическую веру, в частности, в Австро-Венгрии. Митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) развеял эти опасения в письме к обер-прокурору Святейшего Синода А.П. Ахматову от 11 февраля1862 г., отметив что «проблема могла бы возникнуть, если бы мы стали привлекать в православие римско-католических австрийских подданных. А против того, что православных, ищущих просвещения мы не отталкиваем, кажется, не достанет у австрийского министра бесстыдства сделать возражение» (12, с.229-230).

Были случаи, когда молодые люди нелегально пробирались через границу с целью поступления в семинарию. Так, например, 9 апреля 1863 года на имя обер-прокурора Синода А.П. Ахматова поступило прошение болгарского уроженца Петра Поповича, которое мы здесь приводим: «Получивши на родине моей образование, какое можно получить в ней при ее печальном положении, я пожелал не останавливаться на таких скудных познаниях, какие там приобрел я, а продолжать начатое, во что бы то ни стало. Для этой цели я решил пробраться как-нибудь сквозь ту стражу, которая сторожит над каждым членом родины моей уже несколько веков, не обращая внимания на те последствия, какие могли меня постигнуть в случае неудачи. Успех мой увенчался: я пробрался, вытерпев все неудобства, представляющиеся на таком пути бедному человеку, до России и приехал в Петербург. Теперь я решился попытаться осуществить давно задуманную мысль – поступить в здешнюю духовную семинарию. Для этого я обращаюсь с наипокорнейшей просьбой к Вашему Превосходительству не оставить меня без милостивейшего Вашего внимания, а принять меня в число удостоенных такого благодеяния южных славян, дабы, таким образом, и я когда-нибудь мог хоть каплю пользы принести бедному во всех отношениях моему отечеству. Будущность моя в Ваших руках, и судьба моя от Вас зависит. Март 1863 года» (4, л.5).

В 1861 г.  в духовных семинариях России обучались 16 болгар и 1 араб. Среди них были: Завховский (в Херсонской семинарии), Николай Иконалдов, Иоанн Саввов, Николай Николаев, Петр Дымов, Петр Горбана, Станищевский (в Киевской семинарии) (1, л.1-1 об.).

В 1862 г. в Херсонской семинарии обучалось 14 штатных и 7 сверхштатных воспитанников, а окончило семинарию 13 человек. Кроме того, ожидалось прибытие еще трех человек. В том же году в Киевской семинарии числилось 16 воспитанников, среди них были: Иоанн Саввов, Петр Дымов, Стоян Федоров, Федор Иоаннов, Давид Хаджи Пенков, Петр Мингов (5, л.110 об.; 6, л.7-7об.).

В том же году по распоряжению обер-прокурора Синода А.П. Ахматова в российских духовно-учебных заведениях было открыто 75 вакансий для «единоверных» нам воспитанников (большей частью для духовных семинарий и духовных училищ), прибывающих из славянских земель, из Греции, Сирии, Молдавии и Валахии (7, л.3-3 об.).

Там же распоряжением на содержание каждого воспитанника было назначено 147 рублей из духовно-учебных капиталов. Учитывая то, что иностранные воспитанники «нелегко, особенно вначале, подчиняются правилам нашей дисциплины, и что самые потребности и в пище и других предметах содержания гораздо разнообразнее, нежели потребности русских воспитанников, помещать их не в общих училищных зданиях, а в особых наемных домах, под присмотром благонадежных людей из числа их соотечественников. Преимущественно перед другими городами, размещать их в Киеве и в Одессе» (7, л.3 об-4).

Обер-прокурор Синода обратился с просьбой к министру иностранных дел, чтобы тот принял зависящие от него меры, дабы в будущем присылались воспитанники, более или менее подготовленные к слушанию семинарских занятий и надежные в нравственном отношении (7, л.4).

Для размещения иностранных воспитанников наняты были особые здания: в Киеве, с платой за первый год аренды – 650 рублей, за последующие годы – по 800 рублей в год, и в Одессе за 1000 рублей в год. На содержание этих зданий было выделено: в Киеве по 604 рубля 50 копеек, а в Одессе по 956 рублей в год. На первоначальное обзаведение их израсходовано: в Киеве 774 рубля, а в Одессе 1241 рубль 85 копеек (7, л.5об.).

Значительные расходы Синода не всегда достигали ожидаемых последним результатов: случались частые жалобы иностранных воспитан­ников на семинарское начальство; кроме того, между самими воспитанниками, принадлежавшими к различным народностям, возникали разного рода разногласия. Так, например, болгарские воспитанники Киевской семинарии обратились с жалобой в Синод по той причине, что сербам давали лучшую пищу, нежели им. Синод потребовал от ректора семинарии Смоленского по этой жалобе объяснения. Ответ ректора Синоду был следующим: «Сербам действительно давали пищу лучшую, нежели болгарам, но потому, что сербское правительство платило за каждого своего воспитанника по 60 рублей, тогда как на содержание болгарского воспитанника полагалось по 40 рублей из духовно-учебных капиталов». (7, л.3 об.)

Следует также отметить, что воспитанники из южных славян поступали в семинарию слабо подготовленными (в большей степени – сербы, в меньшей – болгары) (11, с.131-136, 203).

Болгарские воспитанники требовали исключить из учебной программы латинский язык, по их убеждению, «препятствующий переходить из одного класса в другой». А между тем распри между болгарами и сербами не прекращались, о чем был осведомлен Синод, потребовавший от правления Киевской духовной академии провести обстоятельное расследование положения дел иностранных подданных в Киевской духовной семинарии и о результатах его доложить обер-прокурору Синода (8, л.7об.).

Правление Херсонской семинарии в целях усиления контроля в январе1862 г. составило, и ввело в действие инструкцию (правила) поведения воспитанников-иностранцев с целью усиления над ними контроля. Большая часть семинаристов-иностранцев (включая болгар и сербов) не отличалась хорошим поведением и отношением к учебе. Причиной этому являлась их слабая подготовка еще до поступления в семинарию. Многие болгары нерегулярно посещали уроки. Например, 4 апреля1875 г. инспектор Херсонской семинарии А. Соловьев подал рапорт в правление семинарии, в котором указывал, что болгарские ученики Петр Петров и Стефан Стамболов плохо относятся к учебе и систематически нарушают правила семинарской дисциплин (11, с.260).

Результаты проверки деятельности Киевской духовной семинарии, касающиеся иностранных подданных, были изложены в донесении правления Киевской духовной академии от 24 июня 1863 г. за № 338. В этом донесении, в частности, сообщалось, что молодые люди из Болгарии и других стран, присылаемые в учебные заведения России своими общественными организациями или частными лицами, в большинстве случаев проявляют себя как в учебе, так и в поведении, с лучшей стороны. И наоборот, лица, поступающие в семинарию по рекомендациям русских консулов, далеко не всегда оправдывают их доверие. Объясняется это тем, что консулы выбирали учеников из местности, где действовали и имели влияние антиславянские и неправославные общества. Так, например, бывший вице-консул в Варне А. В. Рачинский рекомендовал и прислал в семинарию семь молодых уроженцев города Тырнова, где, по его же, Рачинского, письменному объяснению, поступившему в семинарское правление 16 июля 1862 года, «сильно действует общество американских методистов»; он же выбрал и прислал болгарина Филова, о котором написал, что «сей иностранец более года был иезуитом, с ними приобщался и у них обучался» (3, л.8 об.-9).

Далее правление Киевской духовной академии в своем донесении обер-прокурору сообщало, что присылаемые консулами воспитанники из Болгарии не нацелены по окончании семинарии «на служение отечественной Церкви». Сами консулы, посылая их в семинарию, говорят им, «что это только на время, а затем будет употреблено ходатайство о принятии их в светские учебные заведения» (3, л.10).

В1870 г. состоявший в распоряжении новороссийского и бессарабского генерал-губернатора полковник Кишельский (из славян), по этому поводу, обратился с отношением к ректору Херсонской духовной семинарии М.Ф. Чемене, в котором писал, что «образование славян казенныхт стипендиатов не достигает желаемой цели, так как большинство из них, по выбытии из семинарии не возвращаются на родину». Указывалось также на отсутствие необходимого надзора над иностранными семинаристами, а Болгарское настоятельство в городе Одессе подверглось критике за слишком большую финансовую поддержку болгарских семинаристов, которая, по мнению Кишельского, развращала молодых славян (11, с. 230-231).

Нередко воспитанники без ведома и разрешения семинарского начальства подавали прошения на Высочайшее имя или на министерство народного просвещения о принятии их в светские учебные заведения, в этом им в значительной степени способствовали их знакомые студенты Киевских светских учебных заведений. Так, например, с 1862 г. выбыли в светские учебные заведения следующие ученики: Беляев, Канорский и Иванович (по прошениям на Высочайшее имя), Петров, Стаменов и Ветров (по прошениям министерства народного просвещения), Ямболов, Финтов, Бончаев, Дринов, Николаев, Фичев и Паунов (по ходатайству Одесского болгарского настоятельства) (8, л.10-10 об.).

В 1862-1863 годах ни один из болгарских воспитанников, поступивших ранее в семинарию по рекомендациям консулов и различных обществ, не окончил полного курса семинарии (8, л.11).

В этом же донесении правления Киевской духовной академии сообщалось, что профессором Н.П. Розановым, которому правление поручило расследование поведения иностранных воспитанников, проживающих на квартирах, было установлено: «Из разговоров, которые случалось вести с ними, легко было заметить, что все они твердо убеждены, будто правительство русское вызывает сюда молодых людей из южных славян не для того главным образом, чтобы приготовить их к служению церкви, а чтобы приобрести в них людей, к себе расположенных, и потом через них иметь влияние на их соотечественников. Поэтому они с гордостью смотрят на академических и семинарских начальников как на обязанных правительством во всем угождать иностранцам и опасающихся, в случае дурного отзыва об них иностранцев, потерпеть большие неприятности. Некоторые из иностранных воспитанников академии прямо выражались о местном училищном начальстве, что оно их боится. Эти понятия поддерживают они и о своих земляках, обучающихся в семинарии. Что же касается вражды между болгарами и сербами, то с самого начала, как открывалось это заведение, не видно было между ними дружественных отношений… Сербы и болгары просили, чтобы их поместили в отдельных комнатах, даже стол хотели иметь отдельно. Это они объясняли своей племенной враждой» (8, л.12-12 об.).

Обер-прокурор Синода поручил составить «особые соображения» по данной проблеме настоятелю русской посольской церкви в Вене протоиерею М.Ф. Раевскому как «усердному и искусному посреднику между юго-славянскими и русским правительствами». С этой целью протоиерею Раевскому были представлены все прежние распоряжения Синода по данному вопросу. Свои соображения протоиерей Раевский изложил следующим образом:

«1. Для предупреждения враждебных отношений между самими воспитанниками должно размещать их в различных семьях по племенам, назначая для каждого племени особую семью.

2. Первоначальное образование молодых сербов сосредоточить в Белградской семинарии, под надзором и попечительством митрополита сербского Михаила, и для того из назначенной Святейшим Синодом на воспитание иностранцев суммы (11 025 рублей) отчислить в распоряжение преосвященного Михаила 2 тыс. руб. на содержание 40 сербских воспитанников (в Белградской семинарии) из Боснии, Герцеговины, Албании, Старой Сербии и Черной Горы.

1.  Болгар соединить всех в Херсонской семинарии.
2.  Молдаван и валахов воспитывать в Кишиневской семинарии.
3. Прочих   иностранцев, как-то греков и сирийцев, по весьма ограниченному их числу, помещать в те семинарии, в которые окажется более удобным.
4. Принимать только тех иностранцев, которые получили полное образование в народных школах или стране и имеют одобрительные свидетельства от училищных начальств и местных архиереев.

1. Возраст для принятия в семинарию определить в 15 – 19 лет.
2. При самом образовании молодых иностранцев заботиться более всего о том, чтобы из них выходили священнослужители, отличающиеся не многосторонней ученостью, но возможно полным и глубоким знанием всего того, что прямо относится к священнической обязанности. С этой целью освободить их от изучения языков и некоторых других предметов, а вместо этого ближе знакомить с обрядовой частью веры, с церковным уставом, богослужебными книгами и т. д.» (7, л.5 об.-6).

Святейший Синод полностью одобрил предложения протоиерея М. Ф. Раевского. Более того, Синод намеревался выделить 2 000 рублей для учреждения особой семинарии в Болгарии при монастыре Св. Иоанна Рыльского, однако это намерение не было одобрено Министерством иностранных дел. Следует отметить, что 26 января 1863 г. было Высочайше утверждено постановление Синода о прекращении с начала 1863 года приема в российские семинарии сербов: «…и по мере того как с выбытием обучающихся ныне у нас сербов будут освобождаться производимые на них оклады, перечислять сии последние во ведение Белградской духовной семинарии до тех пор, пока не составится сумма во 2 000 рублей серебром, которую назначить для образования высшей семинарии на воспитанников из уроженцев Старой Сербии, Боснии, Албании, Герцеговины и Черногории (7, л.7-7 об.).

Лучшие из семинаристов-иностранцев могли поступить в духовную академию. Например, в1865 г. по просьбе Одесского болгарского настоятельства и по рекомендациям архиепископа Херсонского Дмитрия и правления Херсонской духовной семинарии, два выпускника Херсонской семинарии – болгары Думьев и Благоев, были отправлены получать дальнейшее образование в Киевской духовной академии (11, с.147).

Несколько позже, в 1897 году, были выработаны Синодом и утверждены Николаем II «Правила приема иностранных подданных в русские духовно-учебные заведения», состоящие из 14 разделов (9, л.1-1 об.).

В сложившихся условиях политическая идеология выступает одним из наиболее действенных инструментов влияния на массовое сознание россиян. Справедливо заметить, что у представителей власти сложился некоторый «идеологический вакуум». В целях обеспечения безопасности государственного управления, властным структурам необходимы системы идей, легитимирующих ее гегемонию. Установление такой необходимой системы видится в виде идеологических ориентиров, с нашей точки зрения, оправдает богатство российской элиты. Все это позволяет нам считать представить переход нашей страны в новую идеологическую эпоху.

Обращаясь к реализуемым идеологией функциям, мы солидаризуемся с Ю.А. Белявским, выделяющего интегрирующую, изолирующую, структурирующую, мировоззренческую и гносеологическую функции идеологии. Так говоря об интегрирующей функции, он подразумевает эффект обеспечения идеологией мотивации к активным действиям и самоорганизации определенной социальной группы. Основным ключом к успеху здесь видится четко выстроенное содержание транслируемых идеологем [1].

Применительно к политике, наполнение сознания членов группы смыслом, ценностью, значимостью и избранностью, по его мнению, является гарантом ее сплочения для последующей политической деятельности. Сакральный характер объединения и проявление враждебности к иным идеологическим взглядам отделяет членов «исключительной» группы от «других». Заметим, что сами политические идеологии способны не только интегрировать и структурировать общество, сколько и разобщать его, дихотомически разделяя его на «своих» и «чужих». Здесь считаем целесообразным обратиться к архетипическим программам, которые программируют, как считают Ю. В. Грицков и Д. В. Львов, поведение индивидов через конструирование экзистенциального образа конкретной ситуации [2].

Мировоззренческая функция объясняет происходящие в социальной реальности процессы, задает базовые мировоззренческие установки индивидов, наделяет смыслом их существование и закладывает основу для оценки всего проис­ходящего, а сама реализация перечисленного детерминирована аксиологической составляющей, присутствующей в любой идеологии.

Будучи агрегатом идей, верований и модусов мышления, характерных для определенных групп (нации, класса, политической партии, касты, профессии и т. д.), идеология по мере своих возможностей выполняет и гносеологическую функцию, возвещая свои истины в виде идеологических догм. Как «ложное сознание» и пристрастное мышление, идеология рационализирует иррациональные формы социальной и психологической мотивации общественного поведения групп.

Незатухающие споры о возможной новой политической идеологии нашей страны наблюдаются и внутри самих представителей власти. С учетом исторических событий конца ХХ в., налицо отсутствие единства их мнений. Мы полагаем, что вместо советского периода непринятия идеологии обозначился «российский» период идеологических поисков. В его основу закономерно заложить как исторически традиционные (патриотизм, культура, язык), так и зарубежные ценности (индивидуализм, социальное партнерство), но с адаптацией под современную общественную жизнь.

Внешний догматизм идеологии не является препятствием к ее развитию и социальной адаптации. Все это происходит вопреки «священному» характеру ее важнейших положений. Идеологическое производство как деятельность, так или иначе, затрагивает потребности каждой социальной группы. Для политической элиты это станет возможным лишь при условии сбалансированной организации и функционировании современных средств массовой коммуникации, результатом чего будет являться повсеместная трансляция идеологем посредством медиа.

Большое значение в формировании идеологического фундамента современного общества принадлежит процессам глобализации. Обозначившийся императив глобального конструирования реальности не исключает, но предполагает формирование мировоззрения в социуме, где убеждения играют важнейшую роль посредством их воздействия на когнитивные структуры, определяющие интерпретацию общественных явлений.

Обращаясь к марксизму, обнаруживаем, что политическое сознание может рассматриваться с точки зрения общественной психологии и идеологии [3]. В первом случае оно предполагает чувства и представления людей о власти и государстве. Во втором подразумевает систематизированные политические взгляды, теории.

Политическое сознание возникло, именно тогда, когда человеческое общество вступило на такую стадию своей эволюции, где обнаруживается социальная дифференциация, или – расслоение общества на социальные группы. Оно формировалось двояким путем: со стороны «политиков» – тех, кто стоял у руля общества и влиял на его внутреннюю и внешнюю социальную жизнь, и людей, из которых состоит это «ведомое» общество, имевших на деятельность кормчих те или иные взгляды, эмоции и умонастроения. Таким образом, политическое сознание – это одна из отраслей общественного сознания, которая образуется совокупностью социальных взглядов, эмоций, чувств и представлений, отражающих объективные политические отношения между крупными группами/классами людей. Конечно, нельзя рассматривать политическое сознание в отрыве от других форм общественного сознания. Например, социально-экономические процессы в стране напрямую влияют на формирование острого недовольства или, наоборот, удовлетворенности существующим политическим строем.

Также имеет значение расслоение общества на устойчивые и крупные социальные группы, солидаризация или, наоборот, разобщенность между ними. Менталитет народа, как и религиозные воззрения, также, хотя и опосредованно, влияют на политическое сознание. К примеру, убеждение, что всякая власть – от Бога, вне сомнения, накладывается на формирование политических взглядов и поведенческих установок. Также справедливо считать, что в границах одного общества социально-экономические и политические интересы разных классов и больших групп не совпадают, а то и входят в прямое столкновение друг с другом. Здесь будет уместным говорить о массовом, классовом и даже политическом сознании возрастных или профессиональных групп людей.

Рассмотрим механизм формирования политического сознания. Так, взрослеющий индивид получает информацию об общественном устройстве и условиях функционирующих в социуме процессов, механизмах управления, в то же время, осознавая свою собственную идентичность с нацией или конкретной социальной группой. Закономерно следующее: анализируя собственные знания, человек впитывает их, постепенно формируя некие политические установки. Они приводят его в состояние предрасположенности к тем или иным действиям (гордиться государственным устройством/активно против него выступать), первоначально находя выражение на эмоциональном уровне (нравится/не нравится). Такое политическое сознание, если маркировать его «массовым», в пик своего обострения может вылиться в бурные протесты и беспорядки, когда толпа не знает, чего именно хочет и чего добивается, но зато четко знает, чего она не хочет, а именно – существующей в обществе конкретной системы политических отношений.

Поэтому целесообразно выделять два уровня политического сознания:

1) обыденное, формирующееся в процессе накопления человеком жизненного опыта;

2) научное, выстраиваемое политологами, идеологами и социологами: на основе исследования политических процессов на протяжении разных временных отрезков и в разных странах.

Производными от этого деления являются сами компоненты политического сознания. Так, из обыденного вытекают психологические элементы, часто основанные на менталитете, равно как на симпатиях/антипатиях к определенным политическим акторам. Научное политическое сознание продуцирует идеолого-теоретические составляющие: спроектированную систему знаний, оценок, понятий и теорий.

Из вышесказанного следует, что влияние идеологии на процесс общественно-политического развития будет ощущаться далее, повсеместно усиливаясь там и тогда, где и когда обнаружится рост общественных потребностей в провозглашении и защите определенных ценностных установок либо в оправдании конкретных, в том числе и насильственных, действий.