И здесь мы имеем дело с «материальным» слоем культуры: миром артефактов как феноменов культуры, рукотворным миром предметов и явлений – вещами, идеями, используемыми в деятельности способами и средствами этих действий.

Помимо этого, человек – тоже продукт человеческой деятельности: все изменения, произошедшие с человеком – с его телом (физические трансформации) и его душой (духовные изменения).

Это так называемый «искусственно созданный мир», который обладает для культуролога как исследователя явным преимуществом – он буквально видим, чувственно осязаем, соответственно, в первую очередь «ассоциируется» с культурой.

Этот «более материалистический» подход к культуре отражает «генеральную» позицию одного из двух основных направлений в культурологии ХХ века – адаптационизма, центрированного вокруг понятия деятельности.

Деятельность характеризует сам способ существования человека, способ его бытия. Её отличает: а) осознанное, свободное целеполагание; б) создание и постоянное совершенствование орудий труда (с течением времени производству средств производства отводится всё больше и больше места в человеческой деятельности, что демонстрирует «взаимное оборачивание» её средств и целей).

Таким образом, человек творит свой – искусственный – мир, всё более и более «увязая» в нём (искусственная среда обитания – культурная среда как «вторая природа»).

Адаптационизм – общее название для многочисленных, укладывающихся в его парадигму, концепций – функциональной концепции культуры (Б. Малиновский), марксистской теории культуры (Э. Маркарян) и др.

Адаптационизму в определённой степени противостоит идеационизм, рассматривающий культуру как сферу идеального, содержательно представленную продуктами «духовного творчества», прежде всего, наука и («высокое») искусство, созидающие идеи, ценности, символы, или, обобщённо говоря, – смыслы, своеобразные «линзы», сквозь которые люди «культуры» смотрят на мир.

Этот подход менее очевиден, особенно для человека непосвящённого (не культуролога), что обусловлено минимализмом материального духовных проявлений культуры.

Здесь требуются, на наш взгляд, ещё большие усилия по «разглядыванию» и идентификации «культурного», поскольку необходим навык считывания, вычленения, выявления «собственно человеческого» в окружающих человека объектах.

Содержание «собственно человеческого» контекста осело в тех же самых артефактах, которые подлежат умелой расшифровке: выявлению их субъективной детерминированности, или «опредмеченного» в них смысла.

Таким образом, можно говорить о многообразии культурных миров, без понимания смыслового плана материального каждой культуры невозможным становится сам диалог культур (так, смысл кольца для изобретшего его грека и современного русского человека – иные).

Для (каждой) культуры принципиальным становится уже производство не столько материального (мира артефактов), сколько само производство смыслов: отвечающими за смыслы становятся такие важнейшие феномены культуры, как религия (ценности), философия (знания и ценности), наука (знания), искусство (ценности), мораль (регулятивы).

В настоящее время адаптационизм и идеационизм сблизились (наподобие того, как сблизились, отвечая на основной вопрос философии,  материализм и идеализм – в рамках философского реализма [1]): эффект продуктивного синтеза содержаний этих подходов наблюдается в информационно-семиотической концепции культуры, рассматривающей культуру как находящийся в непрерывном (информационном) процессе накопления, модернизации и передачи от поколения к поколению мир знаков, охватывающий предельно широкий круг объектов и явлений культуры [2, 3].

Таким «соборным» феноменом культуры, в полной мере позволяющим продемонстрировать «конвенциональную» природу информационно-семиотической концепции культуры, является человеческий язык. Это не просто набор знаков, символов. Язык – это «вспышка» человеческого духа, «туннель» для попадания души каждого народа в материальный мир; одновременно – и субстанция, и субстрат.