Через два года Нифо вернулся к политической теории в книге Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum. Но это уже был совершенно другой труд и другие взгляды. Да и работа была посвящена императору Священной Римской империи Карлу V, бывшему королю Неаполя. Разительное отличие от предыдущей политической книги. Причем отличие во всем, включая тезисы, аргументы и даже, кажется, стиль.

Впрочем, обе работы, судя по имеющейся информации, не произвели взрыва в общественном мнении Италии. Они бы канули в Лету, если бы в 1870 г. дотошный исследователь не докопался до понимания, что De regnandi pertia была завуалированным плагиатом с «Государя» Макиавелли. С тех пор ярлык «плагиатор» стал почти неотъемлемой часть научного образа Нифо.

Нифо до сих пор привлекает внимание исследователей. Больше того, его книги выходят в настоящее время, пусть даже они представляют интерес только для узких специалистов. На русском его биография принадлежит Л.С.Чиколини [3, с. 15-26].

Для понимания его личности необходимо сказать хотя бы несколько слов о его характере. Это был явно человек с гипертрофированным самолюбием. Нифо как-то назвал себя одним из наиболее выдающихся авторов в естественнонаучной области за последнюю сотню лет [4, p. 45].

Это замечание принципиально важно для рассмотрения проблемы о его плагиате. Просто великий, по самоощущению, ученый считал себя вправе вольно вести в отношении трудов своих коллег. К тому же ему все сходило с рук. Можно предположить, что его творческая активность в самых разных направлениях по крайней мере отчасти базировалась на том же принципе, на котором была основана его Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum. Доказательств этому я привести не могу, откуда и термин «предположить». Однако переход от философии к зоологии, а потом к магам и колдунам должен был иметь какую-то основу. Учитывая отсутствие авторского права, все было в рамках приличия. Конечно, было бы любопытно попробовать отыскать источники фактуры и идей книги Нифо о зоологии, однако тратить на это время решительно не хочется.

Вместе с тем, Нифо был любопытной и сложной интеллектуальной личностью, очень отличающейся от стандартных педантов-плагиаторов, которые описаны его современными критиками. По своей энциклопедической эрудиции, интеллекту и другим качествам он был способен абсорбировать и адаптировать чуть ли не любой материал, который бы появился в сфере его внимания.

Это был отнюдь не сухой педант-профессор, каких было немало в те времена, да и сейчас тоже. Довольно интересно, что его называли amoroso (нежный, страстный) Nifo [4, p. 45-46]. У него были по временам неотесанные манеры [1, c. 29], хотя это не мешало ему быть знаменитым и почитаемым.

Он сделал блестящую академическую карьеру. У него была прекрасная и высокооплачиваемая работа в Падуе (1492-1499), Неаполе и Салерно (1500-1513), Риме (1514-1518), Пизе (1519-1522), затем в Салерно (1522-1530), Неаполе (1531-1532) и снова в Салерно (1533-1538). Он был очень плодовитым писателем. Еще при жизни он опубликовал тридцать пять книг, а после его смерти вышло еще пять. Его труды с1497 г. по1732 г. вышли в более чем ста шестидесяти изданиях, в различных государствах Италии и остальной Европы. Ему не было нужды переписывать идеи кого-либо или опираться на них. У него хватало своих мыслей. Или все-таки не хватало?

Известность Нифо основывалась во многом на его участии в дебатах о единстве интеллекта и бессмертия души. Однако не меньше он прославился своими комментариями к трудам Аристотеля, которые привлекали внимание еще столетие. Он оставил многочисленные труды по астрологии, астрономии, метеорологии, медицине, этике, демонологии, политике, даже философии любви. Но для нас сейчас принципиально важна следующая черта большинства его работ: он совмещал взгляды Аристотеля со своими эклектическими идеями. Нечто подобное он сделает позднее и с идеями Макиавелли. Он опубликовал обширнейшие комментарии к различным сочинениям Аристотеля, которые в Парижском издании 1654 года составляют 14 томов. Кроме того Нифо подготовил издание латинского перевода сочинений Аверроэса, которое вышло в Венеции в 1595—1597 годах. Полное собрание сочинений Нифо издавалось дважды — в Венеции в 1599 году и в Париже в 1645 году. Впечатляющая визитная карточка для того времени.

Нифо принял активное участие в борьбе между александристами и аверроистами на стороне последних. Выбор школы был связан, возможно, с работой в университете Падуи, который уже несколько столетий являлся центром аверроизма. Наиболее влиятельным представителем последнего некоторое время был Алесандро Акиллини. Он резко противопоставлял церковному учению аверроистские взгляды на единство бессмертного общего разума в человеческом роде, что сделало их неприемлемыми для церкви.

Нифо исправил положение типичным для него способом. Он написал комментарии к очередному изданию сочинений Аверроэса, где соглашался с основными идеями последнего, однако с исключениями и со своими поправками.  В своем сочинении «О разуме и демонах», которое было опубликовано в 1492 году, он отстаивал учение Аверроэса о том, что существует только одна бессмертная душа во всех людях, но затем Нифо отказался от этой теологически не ортодоксальной точки зрения и стал придерживаться той точки зрения, что каждый человек обладает индивидуальной бессмертной разумной душой. Все это было довольно типично для Нифо.

Ватикан обратил внимание на способного и гибкого преподавателя. Сам папа Лев Х поручил Нифо опровергнуть радикального аристотелиста Пьетро Помпонацци в его рассуждениях о бессмертии души. В результате в 1518 году было издано сочинение под названием «О бессмертии души». В этом сочинении Нифо обвинял Помпонацци в том, что тот не принимал во внимание аргументов Платона в пользу бессмертия души, а также в неправильном понимании учений Аристотеля и Аверроэса и отстаивал истинную интерпретацию учения Аристотеля в духе Фомы Аквинского против его толкования, которое дает Александр Афродисийский.

Он написал даже «Трактат о красоте и любви», причем издал его в 1539 г. По его мнению, красивые женские волосы должны обязательно быть золотистыми, густыми и длинными, рассыпанными волнами по плечам. Он вообще заявил, что каноном красоты является женское тело. Свое описание внешности графини Тальякоццо он объявил законом. Обычное для него самовосхваление, что важно для понимания его отношения к «Государю» Макиавелли. Иными словами, законом является то, что он, Нифо, считает таковым.

Он действовал во многих областях знания. Как астролог и врач утверждал, что появление сифилиса связано с конъюнкцией Сатурна и Марса в Рыбах. В своем трактате о демонах убеждал, что маги в состоянии сделать людей невидимыми.

И вот эта интеллектуальная, сложная и любопытная, а также во многом глупая  личность пишет книгу, опираясь на тезисы своего современника. Когда это обнаружилось, раздался хор голосов, осуждающих  автора Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum. В принципе общая точка зрения сводится к выражению «бесславный плагиат» Нифо.[5, P. 88]. Настойчиво утверждалось, что вообще-то академические ученые, которые пытались переделывать «Государя», были малоинтересны. Именно в их число вошел Агостино Нифо.[7, 114c.]

Между тем, британский ученый Сидни Англо пишет, что внимательное прочтение содержания и текста показывает, что проблема плагиата в данном труде не так проста, как кажется. Затем аргументирует свою точку зрения. Прислушаемся к ней.

В своем раннем труде De intellectu Нифо повел себя довольно рискованно с предметом своего исследования (аристотелевской доктриной интеллекта): то нападал на взгляды Стагирита, то выступал против аргументов, которые выдвигали против них другие авторы.

Здесь, видимо, имеется в виду, что Нифо вел себя довольно свободно как автор. Абсорбировал и переделывал чужие труды и показывал свое интеллектуальное преимущество над их первоначальными авторами и критиками. Почему бы и нет? Правда, причем здесь плагиат с «Государя», спрашивает Англо?

Отношение Нифо к демонам в известной в свое время его книге также было двусмысленным, поскольку он предлагал обсуждать их одновременно исходя из естественных причин и, в то же время, рассматривает магию как единственную основу доказательства по данному вопросу. Ну, в демонологии я отнюдь не силен, однако вопрос к Англо опять тот же. Ну, двусмысленное отношение к демонам, как пишет Англо. Но вопрос то изначально ставится несколько иначе: был ли плагиат Нифо? Причем здесь демоны?

Книга Нифо De immortalitate animae, посвященная  Льву Х, была заказана и предназначена для интеллектуального опровержения Помпонацци. Однако прочтение данного труда показывает, что между двумя авторами очень мало интеллектуальных различий. [4. C. 44-45].

И опять тот же вопрос от Англо: а причем здесь плагиат? Однако его замечание  очень характерно для понимания действий Нифо, который, оказывается, непочтительно обошелся не только с «Государем».

Наконец, Англо указывает на то, что сам Макиавелли в своем труде «О военном искусстве» тоже позаимствовал чужие идеи. Да, я убежден в правильности этой точки зрения (и вообще не люблю эту книгу, публикация которой сделала Никколо известным в той сфере, в которой он плохо разбирался), но причем здесь проблема плагиата с «Государя»?

Суть идей Англо состояла в том, что в начале XVI века к откровенному заимствованию чужих идей относились не так, как в настоящее время. Более либерально. А то и попустительски. Я с этим согласен. Причем полностью. Однако и этот аргумент не работает: книга Нифо ни в коем случае не является копией «Государя», однако текст последнего был не просто ее вдохновителем, но и каркасом, основой, источником дословных цитат, назовите как хотите. А что еще в наше время называется плагиатом? Вульгарное дословное переписывание чужих книг? Ну, эту стадию научного развития мы уже давно миновали, хотя скандалы вокруг недобросовестных авторов по-прежнему случаются, в том числе и в России.

Рассмотрим поэтому чуть подробнее De regnandi peritia и сравним ее с «Государем».

Англо утверждает, что книга Нифо не зависит от произведения Макиавелли, хотя структура ее подсказано именно первой главой последнего [4, p. 50]. На деле это не так, и сам британский автор в последующем опровергает свой тезис, давая относительно подробную «расшифровку» De regnandi peritia. Дело в том, что творение Нифо безусловно было разработано во многом самостоятельно, безусловно также, что в него внесены новые примеры и отличные от Макиавелли тезисы, однако не в меньшей степени безусловно, что написанное на латыни произведение практически полностью опирается на тезисы «Государя». Фактически речь идет о подробном конспекте со своими правками, добавлениями и возражениями. Боюсь шокировать завзятых марксистов, однако лично мне все это отчасти напоминает незаконченное произведение Фридриха Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», в котором была взята за основу книга Льюиса Моргана «Древнее общество, или Исследование направлений человеческого развития от дикого состояния к варварству и далее к цивилизации».

В выборе заглавия книги имеет огромное значение тот факт, что Нифо писал не просто обычную книгу о государях, как это было с предыдущим его политическим опусом; его целью было peritia, т.е. искусство, практическое знание, которое дается только опытом. Благодаря этому мы можем кое-что понять о действительном влиянии Макиавелли на Нифо, который только два года назад издал идеализированного Labellus, основанного на древних философах и ограниченном числе классических примеров. Обращение Нифо к современности вызывает некоторую усмешку. Во-первых, вот уж у кого, так у него практического опыта в политике не было вообще никакого. Во-вторых, он писал в своей книге, что такое практическое знание политики является почти прирожденным у императора, в родословной которого – длинный список предков-правителей. Слово «гены» тогда еще было неизвестно.

В отличие от Макиавелли, Нифо уделял значительно больше времени структуре и формулировкам во всех своих трудах, в том числе и в De regnandi peritia. У него была относительно разветвленная система комментариев. Он  оставил некоторые идеи «Государя» совершенно неизмененными. Скажем, он сделал это в отношении различных типов солдат совершенно также, как это излагал Макиавелли в двенадцатой и тринадцатой главах своей самой известной книги. Он также согласился с необходимостью для государя иметь широкую народную поддержку.

Возможно, что наиболее важное дополнение к тексту «Государя», сделанное Нифо, состояло в различии между тиранами и королями (которое, кстати говоря, было выдвинуто еще Эразмом). Макиавелли избежал в своей книге даже намека на это обстоятельство. Нифо ассоциировал тираном с ядом, а королей – с противоядием. Тираны достигают власти ни по наследству, ни путем выборов. Противоположный пример – Карл V, который наследовал неаполитанский трон в1516 г. и был избран императором Священной Римской империи в 1519. Правда, Нифо не мог не быть в курсе многочисленных сплетен о том, что последнее было достигнуто путем подкупов. Прекрасный знаток Аристотеля, ученый исходит из его тезиса о том, что тиран правит скорее для себя, нежели для общества.

Это деление позволило Нифо заимствовать из «Государя» целый ряд жестких политических примеров и объяснить их удовлетворительно для тогдашней политической морали: во всем виноваты тираны. Совершенно таким же образом он, с одной стороны, указывал на эффективность уничтожения римлянами независимости других государств, а с другой, указывал на тиранический и безнравственный характер подобных действий. Число подобных примеров можно множить и множить. Нифо мог одновременно использовать максимы или примеры Макиавелли, но дистанцироваться от них, добавляя морализаторские комментарии.[6. P. 32] Типичный пример состоит в следующем. Нифо отмечает эффективность действий Чезаре Борджиа в случае с казнью Рамиро, описанную в VII главе «Государя», но сразу же осуждает сына папы за жестокость и преступления.

Характерным отличием De regnandi peritia от «Государя» было то, что Нифо сосредоточился на наследственном правлении. Это отчасти позволяет ему избежать обвинений в грубом плагиате. В его книге действительно немало собственных сюжетов и идей. Проблема только в том, что все они не делают ее великой.

Нифо выбрал классический для того времени подход к проблеме правления, сосредоточившись на вреде тирании, ее ядах и противоядиях против нее. Идея состояла в том, что Карл V после прочтения посвященной ему книги мог бы избежать одной опасности и знать, как используются методы борьбы с ней. К сожалению, Нифо воздержался от указаний, как именно должны использоваться лекарства против тирании.

Характерно для Нифо, что он внимательно отнесся к адаптированию идей Макиавелли для специфики юга Италии, учитывая предыдущий пост императора Карла V . В частности, он добавил к «Государю» примечательный ряд современных для того времени примеров, относящихся к Неаполитанскому королевству.

Изменения и добавления в De regnandi peritia были направлены на то, чтобы утвердить оригинальность подхода автора, возможно, в особенности в сравнении к книгой Эразма Роттердамского.[6. C. 31] Причем сделать это так, чтобы избежать критики в разрыве с традиционной этикой. Скорее всего, в этом отношении Ричардсон был полностью прав.

Каппони считает, что Макиавелли сам отнесся к плагиату Нифо вполне благосклонно. Аргументация проста. Это, во-первых, забота о собственной репутации, вроде бы подпорченной распространением рукописи «Государя», во-вторых, тот факт, что оба в тот период работали при Пизанском университете, в-третьих, Макиавелли всегда ревностно относился к своей интеллектуальной репутации и собственности и пользовался поддержкой влиятельных покровителей, которые могли бы пресечь работу Нифо, если бы автор «Государя» этого захотел. [2. C. 245]

А теперь давайте пройдемся по только что изложенным пунктам. Во-первых, позволять красть свою интеллектуальную собственность – это вовсе не забота о своей репутации. Во всяком случае, это сомнительно с точки зрения Макиавелли, и здесь никакой его потомок, даже Каппони, не сможет доказать противное. Во-вторых, Макиавелли «в тот период» не работал при Пизанском университете, как Нифо. Автор «Государя», если быть скрупулезно точным, получил 8 ноября1520 г. заказ от Флорентийского университета, который в ту пору возглавлял кардинал Джулио Медичи, будущий папа Климент VII, на написание истории своего родного города. В-третьих, Каппони ошибается еще раз, когда пишет, что книга Нифо была издана в1523 г. На деле это произошло в1521 г., причем в Пизе, а не во Флоренции, пусть даже первая в тот период и входила в состав последней. В-четвертых, ни одно сохранившееся последующее свидетельство не говорит о том, что Макиавелли знал о плагиате и, тем более, сам разрешил его.

Один из приемов Нифо в De regnandi peritia состоял в том, что он не только не указывал имени Макиавелли, заимствуя у того идеи, но и приписывал их другим или вообще обходился без указания источника. Конечно, нужно упомянуть или даже подчеркнуть, что, приводя заимствованные тезисы или примеры из «Государя», Нифо никогда не ссылался на автора; только на безымянных «историков».  Почему? Возможность избежать обвинения в плагиате? Да нет, как мне кажется, типичный прием для среднего тогдашнего автора, тем более для Нифо. Косвенно данный пример доказывает отсутствие сговора между Макиавелли и Нифо.

Да, действительно, мы должны признать, что тип заимствования Нифо у автора «Государя» ничем принципиальным не отличался от заимствований Макиавелли у других авторов, когда он писал «Об искусстве войны». Кроме того, сам Нифо оказался несколько раз жертвой подобных действий со стороны своих коллег. Вопрос состоит в том, был ли плагиат на самом деле. Давайте забудем о разных типах этого действия. Давайте забудем о том, что заимствование идей не считалось злонамеренным актом в начале XVI века. Ограничимся констатацией, что оно в случае с Нифо было. И этим удовлетворимся.

А теперь о некоторых выводах из вышеизложенного. Попробую ответить то коротко, до развернуто на некоторые важные вопросы, касающиеся знаменитого «плагиата Нифо».

Вопрос первый. Переработка «Государя» и создание De regnandi peritia было осуществлено в целом абсолютно так же, как и действия ученого в предыдущих своих книгах. Очень много эклектики. Очень широкие взгляды на серьезные политические проблемы, хотя и приведенные в соответствие с бытовавшими тогда стереотипами. Очень широкие заимствования у Макиавелли.

Все это можно было бы привести в более жесткую форму, если бы не одно существенно «но». Не такая это была фигура, Агостино Нифо, чтобы из-за него в мои годы вспоминать приобретенные когда-то зачатки латыни, а потом еще разыскивать труды других ученых, которые данный автор использовал в качестве основы для своих собственных книг. По манере обращения с «Государем» и так легко предположить, что для профессора подобное поведение было делом обыденным.

Вопрос второй. Плагиат с «Государя» Нифо почти наверняка затеял по обычной для себя схеме: ему попалась в руки стоящая книга и он решил ее использовать в своих интересах. Ничего общего в политических взглядах у De regnandi peritia по сравнению с Libellus de his quale ab optimus principibus agenda sunt просто нет. Уже отмечалось, в скольких областях проявил себя профессор, причем в совершенно неожиданных для себя областях. Автор «Государя», как казалось Нифо, не представлял собой опасности. Так оно в общем и было. По целому ряду причин, включая вынужденную отстраненность Макиавелли от своей лучшей книги. Ну, не хотелось ему вспоминать то, что многие из его республиканских друзей полагали гимном авторитаризму. Да и время было другое. Если сейчас плагиат все-таки встречается, то такой умеренный плагиат, как у Нифо, даже в прежнее время казался верхом оригинальности.

Вопрос третий. Очень важный. Разделял ли Нифо те позиции Макиавелли, которые в пересказе изложил в своем De regnandi peritia? Ответ прост. Судя по тезисам Libellus de his quale ab optimus principibus agenda sunt – нет. Но мы должны принять во внимание, что даже за два года политические взгляды отдельного индивидуума могут существенно меняться. Так что – а почему бы и нет? Правда, как показывает практика, для такого радикального изменения позиции требуется какой-то шок. Желательно – интеллектуальный. Испытал ли профессор (я называю его должность без всякой насмешки, хотя бы потому, что сам в аналогичном положении) такой шок? Ничто об этом не свидетельствует.

Так что получается нечто вульгарное и несколько (по крайней мере) постыдное. Нифо попала в руки рукопись «Государя» Он оценил ее преимущества и решил сделать то, что он сделал. Подлинного автора он не боялся – то ли потому, что на манускрипте не было его имени, то ли из-за того, что знал о его бедственном положении, то ли потому, что в то время за подобное содеянное никаких мер не принималось.

Вопрос четвертый. Имел ли труд под названием Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum хоть какой-то резонанс? Ответ: да, если говорить о XIX и XX веках, нет, если говорить о XVI столетии. В первом случае речь идет о маленьком скандале о выявленном плагиате, да еще с самой знаменитой политологической книгой, причем не только тех времен. Резонанс был, причем очень существенный. Фактически Нифо своим поступком вписал себя в историю политологии, не имея перед ней никаких заслуг. Это редко кому удается.

Во втором случае, то есть когда речь идет о современниках Нифо, ответ будет шокирующим. У нас нет никаких подтверждений того, что Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum была хоть немного популярна – причем любой популярностью – в то время.

Вопрос пятый. А почему на труд Нифо никто из его современников не обратил внимания? Это о самом серьезном в этом разделе книги. На стороне Нифо по сравнению с Макиавелли были огромные преимущества. Научный авторитет. Огромные связи. Поддержка в высших слоях итальянского общества. Великолепная образованность. Прекрасное владение латынью. Умение избежать некоторых присущих Макиавелли «крайностей», которые могли бы шокировать читателей. Список можно продолжить.

Еще раз повторю, что сомневаюсь, чтобы Нифо, когда пошел на свой плагиат,  всерьез относился к Макиавелли – не та фигура для видного и самовлюбленного академического ученого. И все же De regnandi peritia откровенно провалился, если сравнивать его судьбу с «Государем». И если бы дотошный исследователь случайно не натолкнулся на эту давно уже всеми забытую книгу, о плагиате до сих пор почти наверняка не было ни слова. Очередная загадка Макиавелли связана именно с этим фактом, с огромным превосходством книжки, написанной небрежно и с определенными ошибками, а не с тем, почему Нифо решил позаимствовать у флорентинца его идеи.

Итак, в чем причины провала плагиата. Попробовав ответить на этот вопрос, мы коснемся очередной загадки посмертной славы «Государя».

Первое. Даже беглое знакомство с De regnandi peritia показывает, что книга была написана изначально выхолощено, без эмоций, без сознательных провокаций. Просто очередное сочинение на политическую тему, где все должно было быть правильно. Просто изначально правильно. А заимствованные тезисы Макиавелли охолащивались в соответствии с тогдашним пониманием политкорректности. Создается впечатление, что читателю было попросту скучно. Даже в то время, не говоря уже о сегодняшнем. Работа Макиавелли, напротив, шокировала.

Второе. De regnandi peritia проигрывало бесповоротно «Государю» в отсутствии великих принципов и великого подхода. Я считаю этот свой тезис крайне спорным. Просто потому, что мало кто сравнивал две эти книги и делал выбор между ними. Однако данное положение все же имеет право на жизнь, а может оказаться и совершенно правильным. Труд Макиавелли был революционным. По замыслу, многочисленным идеям, не говоря уже об аспектах работы. А вот De regnandi peritia был стандартным опусом, с некоторыми претензиями, да и то вытащенными из «Государя». А вот труд Макиавелли, повторюсь еще раз, шокировал читателя. Я даже верю – об этом более подробно впоследствии – что он так шокировал аудиторию, что просто упоминать о нем в приличном обществе долгое время было зачастую неприлично.

Третье. Огромным достоинством «Государя» был его язык. Точнее, флорентийский диалект итальянского. По такому слогу можно и нужно было изучать основной язык Пиренейского полуострова. Что, кстати говоря, почти наверняка и делалось лингвистическими гурманами. Да, Макиавелли, использовал лишь диалект. Правда, впоследствии на нем был построен основной строй итальянского. Да, Макиавелли совершал ошибки и описки. Его цитаты были зачастую неверны, а латынь приспособлена для дипломатических канцелярских переписок. Но это был язык великого писателя, которым восхищаются до настоящего времени. Нифо же писал на латыни. Выхолощено. Без идей, Бог с ними, но и без интриги и литературного таланта. Вся живость первоисточника была профессором потеряна. Возможно, вполне сознательно: профессора часто сознательно стараются высказывать свои мысли нарочито сложно и чрезмерно серьезно (надеюсь, что я не отношусь к их числу). Боюсь, что в чтении De regnandi peritia не было эстетической радости. О том, что в нем не было радости интеллектуальной, я уже писал.

Четвертое. Можно предположить, что книга Нифо не вызвала не только энтузиазма, но и интереса среди читателей просто потому, что он был более известен как автор трудов совсем в других направлениях. Это предположение может быть верным, но только отчасти. Не следует забывать, что многочисленные труды ученого принесли ему известность , которая в те времена в принципе должна была играть на его популярность. Поэтому мне кажется, что многочисленность публикаций Нифо скорее играла на него в случае с De regnandi peritia, чем отвращала от него потенциальную аудиторию. Другое дело, что видимого эффекта это обстоятельство достигнуть не смогло. Книга Нифо была благополучно забыта и название ее вместе с фамилией автора всплыли только случайно.

Пятое. Теоретически можно предположить, что малое внимание к De regnandi peritia было вызвано, скажем мягко, неуспехом Libellus de his quale ab optimus principibus agenda sunt, предыдущей политической книги Нифо. Действительно, первый опус не снискал сколько-нибудь серьезного внимания читателей, а потому мог отвращать потенциальную аудиторию от De regnandi peritia. Натолкнувшись на набор банальностей в первой книге, можно было ожидать такого же и во второй. Однако здесь есть определенная проблема, которую следует иметь в виду. О Libellus в истории не сохранилось никаких внятных отзывов. Разумеется, можно сказать, что такова была реакция аудитории на первые издания «Государя». Однако косвенным образом об успехе последнего свидетельствует нарастающее количество новых и новых изданий. С Libellus такого нет. С De regnandi peritia – тоже. Обе книги канули в Лету. Бесповоротно. Поэтому данное предположение является, строго говоря, недоказуемым.

Шестое. Еще одно предположение состоит в том, что власти не поддержали De regnandi peritia. Это – несмотря на высокий авторитет Нифо и его личное знакомство с Карлом V, а также ссылки на историю Неаполитанское королевство, где тот был сюзереном до победных для себя выборов императора. Наверное, данная идея не является хоть что-нибудь объясняющей. Тем более, что нет никаких признаков благоволения итальянских властей всех уровней к «Государю». За исключением, конечно, разрешения папы на его печатание. Как бы то ни было, отсутствие поддержки властей безусловно сказалось на судьбе De regnandi peritia. Книга не была поддержана, а потому и судьба ее оказалась печальной. Могло бы быть по другому? В кратковременной перспективе – да, в долговременной – ни в коем случае. Во всяком случае, абсолютно ясно, что она не была бы обязательным чтением для сегодняшних студентов-политологов.

Седьмое. На судьбу De regnandi peritia негативно сказалось то, что у Нифо фактически не было ближайшей среды. Нет, разумеется, им восхищались и его отстаивали. Даже Карл V благоволил к ученому. Все это так. Но у Нифо не было фанатически преданных ему сторонников, как и Макиавелли. Ни родственников, способных спустя десятилетия отстаивать честь имени своего дяди, ни настолько верных друзей, которые могли бы не только спонсировать выпуск книг Никколо уже после его смерти, но и отстаивать если не его идеи, но его значение в литературе (было бы уместно в последнем случае написать слово «гений», однако едва ли кому-нибудь в ту пору оно приходило на ум в отношении Макиавелли). Иными словами, у Нифо не было второй (а может, лучше назвать ее первой?) линии поддержки. Можно категорически утверждать, что для истории Макиавелли эта поддержка решила почти все. Нифо же остался при своих. То есть ни с чем, если говорить о политологии.

Восьмое. De regnandi peritia была сделана и отделана в духе своего времени. Не больше того. Трудно представить, что эту книгу издавали бы лет через пятьдесят, не говоря уже о столетии. Невозможно вообразить, что она была бы напечатана в настоящее время, разве что ограниченным тиражом за счет неизвестного благотворителя. Да, Нифо издавался и в ХХ веке. Выбор был специфический, а издатели, почти наверняка, хотели познакомить читателей с причудами автора XVI столетия. А «Государь» пользуется популярностью до настоящего времени и будет ею пользоваться и столетие спустя, если не позже.

Девятое. Книги просто несравнимы, несмотря на заимствование Нифо некоторых идей у Макиавелли. Да, труды отличаются, но оригинальность, то есть независимость от «Государя», De regnandi peritia состоит в основном в наборе обывательских глупостей, а не прозрений и, тем более, революций. Впрочем, не будем слишком строги к Нифо: он наверняка старался, а что получилось, то получилось.

Вообще-то De regnandi peritia была полна, честно говоря, обывательских глупостей, если не считать заимствований у Макиавелли. Понять это нетрудно, потому что Нифо не разбирался в политике. Возможно, не только в политике, хотя специалисты по его творчеству со мной скорее всего не согласятся.

«Государь» был написан в 1513-1514 гг., хотя возможны и последующие вставки, пусть и короткие. Сначала книга распространялась в рукописи. Затем, уже после смерти Макиавелли, была напечатана. Выдержала множество для того времени тиражей. И практически не цитировалась в первые десятилетия после начала печатных публикаций.

А потом случилось преступление – Варфоломеевская ночь. Католики повсеместно во Франции синхронно резали протестантов. Последние начали защищаться. Причем не только оружием. Одним из идеологических средств защиты стала книга гугенота Инносента Жантийе, изданная в Женеве и направленная против Макиавелли и вообще влияния итальянцев во Франции. Как ни парадоксально, этот труд в XVI веке оказался наиболее полным и систематическим изучением (и критикой) идей Макиавелли. Он же стало наиболее влиятельным с точки зрения влияния на судьбу произведений флорентинца в ближайших веках.

Инносент Жайнтийе не был единственным гугенотом, который выпятил на первый план связи между происшедшим во Франции и итальянской политической практикой, итальянскими идеями (главным образом принадлежавшими Макиавелли), а также итальянской королевой-матерью Екатериной урожденной Медичи опять же во Франции.

Иногда утверждается, что до Варфоломеевской ночи Макиавелли имел высокую репутацию во Франции как историк, а также как политический и военный мыслитель. За исключением Италии ни в какой другой стране его имидж не был так высок. Только в 1553 г. вышли два французских издания «Государя». До этого были публикации «Рассуждений» и «Искусства войны». Но гражданская война во Франции резко изменила ситуацию. В негативную сторону для Макиавелли. И огромную роль в этом сыграл труд Жантийе.

Первой дошедшей до нас книжной реакцией на Варфоломеевскую ночь была опубликованной на латыни De furioribus Gallicis, напечатанной под псевдонимом Ernestus Varamundus. Впоследствии удалось выяснить настоящее имя автора. Это был гугенот Франсуа Хотман. Книга была издана через три или четыре месяца после Варфоломеевской ночи. Она оказалась почти сразу же переведена на французский, немецкий и английский языки. Впоследствии последовали дополнительные издания.

Интересно, что в ней не было ни слова о Макиавелли. Только обычные прежде и позднее нападки на королеву-мать, на порочные нравы двора, осуждение суда, приговорившего выживших гугенотов к смерти. В ней возникает «итальянская тема», но не более того. [2, p. 272-273] Впоследствии появились и некоторые другие книги, написанные гугенотами. Они также временно обходились без италофобии. И без упоминании имени Макиавелли. Оно начало затрагиваться несколько позднее, но незначительно.

На деле указания прямой связи идей флорентинца с Варфоломеевской ночью началось с произведений Жантийе. Он был рожден примерно в 1535 г. в Вене. Приблизительно после 1547 г. он стал пажем при дворе Генриха II. Так или иначе его имя упоминалось в связи с королевским дворцом на протяжении двадцати одного года.

Это был умный гугенотский юрист, который срочно эмигрировал из Тулузы в Женеву при известии о побоище в Париже и начавшихся истреблениях его единоверцах в целом по Франции. И вскоре начал издавать свои труды. Сначала он сослался на роль идей Макиавелли в гонениях на единоверцев в своем Remonstrance au Roy Henry III, адресованном королю Генриху III где-то в конце 1574 г. Очень иронически упоминался папа. Обычное, ничем не выделяющееся политическое сочинение, которое призывало главу государства сохранять мир в стране. Пересказывать его структуру и основные идеи в данном случае не имеет смысла. Нас интересует тут только Макиавелли. Жантийе высказал идею о том, что причина всех бед Франции – это засилье иностранцев, под которыми понимал, конечно, в первую очередь итальянцев. Именно с иностранцами он связывал аморализм, который якобы широко распространился в то время в его стране. Ну и идейным вдохновителем тех самых иностранцев стал, разумеется Макиавелли. Именно «следование предписаниям Макиавелли стало причиной гражданских войн и смятения в королевстве». Разумеется, для того, чтобы все было хорошо, «необходимо навечно изгнать Макиавелли из Франции».[1, c. 348]

Впрочем, это было только начало. Жантийе проделал существенную работу для того, чтобы окончательно, как ему казалось, опровергнуть идеи флорентинца, а на самом деле – история склонна к иронии – навсегда связать свое имя с именем Макиавелли. В1576 г. в Женеве француз анонимно издал трактат под длинным названием Anti-Мachiavel ou discourse sur les moyens de bien gouverner et maintenir en bonne paix un Royaume ou autre principauté («Анти-Макиавелли или речь о средствах доброго правления и поддержания благого мира в королевстве или другом государстве», в дальнейшем – «Против Макиавелли»), посвященный наследнику престола герцогу Анжуйскому. Считается, что он проделал огромную работу над этой книгой. Наверное, это действительно верно. Во всяком случае, ее итоги впечатляют. Они сделали имя Жантийе известным вплоть до нашего времени, и они же очень сильно способствовали еще большей популярности Макиавелли. Правда, популярности отрицательной.

Вообще-то это была первая книга о взглядах Макиавелли. [7] Книга, которая иронией судьбы даровала довольно-таки посредственному Жантийе если не бессмертие, то очень долгую посмертную славу. Труд, который переиздавался, кстати говоря, относительно недавно, был посвящен младшему брату короля герцогу Алансорскому, который в то время был большой надеждой протестантов. Книга стала очень известна. Она год спустя была переведена на латынь. Затем последовало семь публикаций между первой публикацией и 1584 г. Очень много. Между 1576 и 1655 гг. было по крайней мере двадцать латинских, французских и английских изданий книги Жантийо. Кроме того – одно голландское и три немецких.

Труд был написан на французском языке и во многом потому быстро стал популярным на родине Жантийе. Никакой латыни, многочисленные ссылки на исторических героев, обращения к опыту современников. Однако чуть ли не с самого начала книга Жантийе почти всегда встречала негативные отзывы со стороны его товарищей по политической публицистике. Один из его современников писал, что эта работа может быть рассмотрена как произведение рьяного кальвиниста, но посредственного ученого и очень плохого политика. Это было неверное суждение по крайней мере по двум последним пунктам. [3, p. 95] Посредственным ученым для своего времени он не был, иначе бы его труд не выдержал столько изданий (хотя этот тезис, признаюсь, может быть оспорен, причем успешно). Что касается плохого политика… Ну, тут пусть у каждого будет свое мнение.

Жантийе не был оригинален в выборе приемов критики своего идейного оппонента. Старый как мир подход заключался в том, чтобы приписать ему некие взгляды, а затем их опровергнуть. Честно говоря, сам Макиавелли пользовался им. Однако не так систематически и беззастенчиво, как его оппонент. В сущность «доктрины Макиавелли» входят помимо тирании, по мнению гугенота, атеизм, содомия, предательство, жестокость и ряд других пороков. [5, p. 323]  Как бы то ни было, француз добился своего: Макиавелли стали воспринимать как кем-то вроде Астарота политики. Другое дело, что его идеи были изложены самим Жантийе. В нужном для себя плане.

Давайте называть вещи своими именами. Жайнтийе сам создал себе противника и сам с ним расправился. Причем выбрал наилучшую позицию в понимании того времени: морализаторство. Делал он это скучно, как и вообще писал. Правда, на популярность его книги работала тактика. Речь идет о заголовках и преамбулах.

Очевидная проблема книги Жантийе состоит в том, что он в первую очередь полемист. Его основная цель – вовсе не Макиавелли¸ а  современная ему Франция. А вот это уже было достоинство, которое позволило книге стать популярной.

«Против Макиавелли» долгое время рассматривалась как основной идейный стимул для создания в конце XVI века стереотипного отрицательного имиджа Макиавелли. И хотя крайность в отношении к трудам флорентинца впоследствии сменила все большая умеренность, Жантийе в глазах современников и последующих поколений прочно занял трон главного идейного противника автора «Государя» и «Рассуждений». Да, пришло время, когда этого гугенота сочли человеком малого ума, единственной «заслугой» которого стало то, что он имел наглость выступить против одного из величайших людей Ренессанса. Давно уже эта книга воспринимается методически наивной и несправедливо критичной. [9, p. 177-178] Но это не так. И Макиавелли должен был быть признателен этому настырному и скучному гегеноту за его труд.  Об этом лучше в конце статьи.

Огромное достоинство книги Жантийе состояло в простоте и логичности. Труд был разделен на три части. Первая посвящена советникам и  советам государю, вторая – религии и третья – политике, которая понималась в то время преимущественно как отстаивание государственных интересов. Автор выбрал 50 максим своего оппонента из «Государя» и «Рассуждений», сгруппировал, а затем противопоставил им свою критику, сопроводив последнюю своими опять же контрмаксимами.  Объемы трех частей оказались несопоставимы. В первой Жантийе дает три максимы Макиавелли, во второй – десять, в третьей – тридцать семь. Это, разумеется, его право как автора. Правда, очевидный перекос привел к нападкам на исследователя уже при его жизни. Впрочем, данное обстоятельство не помешало популярности его книги. Метод Жантийе был интересен. Другое дело, что он был основан на выдергивании одной фразы без учета контекста. [6, p. 71] Выводы отсюда очевидны.

Француз почему-то решил (или, во всяком случае, написал), что сам Макиавелли был образцом порока. Ну, Никколо был своеобразным человеком, крайне склонным к женскому полу, однако в то время некоторые похождения автора «Государя» уже забылись, а во Франции вообще не были известны. Естественен вопрос: на каком основании Жантийе сделал свой вывод? Одно из возможных объяснений: он пытался отождествить личность автора с образом правителя, о котором тот писал.[1, c.353] Здесь есть, правда, одна кардинальная проблема: к Никколо как политическому деятелю не может быть очень много претензий, тем более со стороны порока. Что касается его личной жизни, то не судите, и да не судимыми будете. К тому же, честно говоря, все то, что нам известно, не заслуживает, учитывая нравы времени, особого внимания.

Француз доказывал, что Макиавелли был некомпетентен в том, что доказывал и о чем писал. С позиций сегодняшнего дня это немного смешно, учитывая огромную разницу в политическом опыте двух авторов. Тем не менее, изложим позицию гугенота. С его точки зрения, о некомпетентности флорентинца говорят в основном два фактора. Во-первых, тот работал только в малых фракциях малой Италии. Что касается Флоренции, то, по мнению Жантийе, она была очень маленькой. Кстати говоря, данный взгляд действительно бытовал среди тогдашних авторов. Во-вторых, француз считал, что Макиавелли не имел достаточных знаний в области истории. Причина такой позиции: то, что итальянец изложил в своих книгах, он знал плохо. Ну, если говорить серьезно, то в таком аргументе, если учесть мнения многих исследователей, было свое разумное зерно. Хотя правильнее сказать, что Никколо вольно трактовал историю.

Нет никаких оснований сомневаться в том, что Жантийе действительно читал труды Макиавелли, в отличие от многих других критиков последнего. Работы француза это доказывают. В отличие от многих других критиков Макиавелли Жантийе был корректен или почти корректен в выборе цитат критикуемого автора. Большинство других ненавистников флорентинца откровенно передергивали в своих измышлениях о том, что в действительности писал великий итальянец. Другое дело, что гугенот не понял значительной части того, о чем писал флорентинец. Впрочем, это было характерно для его века. У Жантийе есть некоторые проблемы с пониманием текста Макиавелли, однако они идут, насколько можно понять, исключительно от не всегда удачного перевода на французский.

Несмотря на существенную популярность основного труда Жантийе, саму его книгу очень трудно назвать действительно удобоваримой. Работа слишком большая, чтобы ее можно было осилить незаинтересованному читателю, и слишком рыхлая. Другое дело, что француз был очень хорошим, хотя и непризнанным специалистом в рекламе. Каждая глава его книги предварялась небольшим введением, в котором он объяснял то, о чем он будет дальше писать. Поэтому несовершенство труда пряталось за возможностью воспользоваться сокращенным его изложением. После чего, разумеется, требовалось ужаснуться тому, что писал или якобы писал Макиавелли, и тому, как здорово опровергал его доводы Жантийе.

Вот это было замечательной находкой Жантийе. Находкой как для своей книги и своей популярности, так и для популярности «Государя» и, особенно, его автора. Задумка состояла в том, чтобы читатели приходили в шок от высказываний Макиавелли. Очень циничных и очень ярких. Впрочем, Жантийе не только публиковал максимы Макиавелли, но и аккуратно разбивал их, ссылаясь на Гомера, греческих и римских историков, а также историков Франции. [4, p. 77]

Фундаментальная цель книги Жантийе – побудить французов к духовному и политическому обновлению. Здесь он очень выигрывал в глазах соплеменников. Он снова и снова призывал французскую знать к выполнению своего национального долга. Она, в конце концов, не была рождена для того, чтобы помогать разрушению своей страны или же безучастно стоять в стороне ор ведущейся схватки, наблюдая за бесчинством иностранцев. Автор надеялся, что у французских дворян остались рыцарские традиции. Обратим внимание на эту посылку – она сыграла немалую роль в популярности книги гугенота. И в конечном счете сыграла, как это ни парадоксально, на руку Макиавелли.

Жантийе вообще-то был, как сейчас принято говорить, ксенофобом. Ужасно ненавидел итальянцев. Он утверждал, что те во Франции убивали и совершали преступления в церквях. Они занимали церковные должности, не исполняя своих обязанностей. Они вообще совершали массу нарушений, измывались над бедными и преследовали богатых. Ну, стандартный перечень грехов. За что был минимум один раз бит неким Франческо Ламберто в Швейцарии в 1577 г., во время эмиграции  Правда, есть подозрения, что это действо было повторено. Дело было не только в реакции флорентинцев, задела, и неприятно, была вся итальянская нация.

В книге Жантийе делался во многом справедливый упор на безобразном состоянии дел во Франции. Другое дело, что виноваты во всем оказывались иностранцы. Именно они, оказываются, планируют установить во Франции правление идей Макиавелли. «Флорентинцы и другие итальянцы» – попросту преступники. Они нелояльны к властям и лживы. А также трусливы. Они притворщики. А вот честные по своей природе французы имеют обыкновение говорить открыто и таким же открытым держат свое сердце. Они против интриг, которые рекомендует в своих писаниях Макиавелли.

Жантийе искренне верил, что доктрины Макиавелли лежат в основе деградации Франции. До смерти Генриха II о флорентинце во Франции ничего не было известно. О нем даже не говорили. Королевство управлялось в традиционной французской манере. И только затем страной начали править в соответствии с максимами флорентинца.

Именно Макиавелли, считает автор этой книги, научил итальянцев использовать религию в политических целях. Жантийе, например, всерьез утверждал, что вероятно, Макиавелли исходил из практики собственной страны, поскольку он учит, что религия должна быть использована только для того, чтобы побудить людей испытывать страх и покорность. Гугенот почему-то утверждал, что итальянцы по своей природе являются антипатичными к религии. Больше того, он предположил, что протяженность религиозных войн во Франции связана с присущей итальянцам предрасположенностью к вендеттам.

Именно данный флорентинец, якобы, научил итальянцев как доминировать над французским населением и обирать его. И, естественно, именно он инспирировал иностранцев занять ведущие позиции во французском королевстве и разрушить древние и славные французские традиции. В результате итальянцы наложили тяжелейшие налоги на местное население.

Жантийе пытался учесть исторический контекст. Он утверждал, что политическая власть и влияние итальянцев были вызваны их накоплением денег, которыми они успешно завоевали Францию. Естественно, дело не обошлось без сравнения выходцев с Апеннинского полуострова с евреями, которые играли, по его словам аналогичную роль. Вообще ненависть Жантийе к итальянцам имела много общего с патологическим антисемитизмом.

Как считал Жантийе, итальянцы не играли во Франции никакой полезной экономической роли. Благодаря своим банкам они аккумулировали и экспортировали деньги назад в свою страну. Серебро, которое они ввозили во Францию, многократно умножалось, а затем вывозилось обратно.

По мнению Жантийе, именно итальянские приезжие убили адмирала Колиньи и других французских протестантов. Причем они сделали это для того, чтобы воспрепятствовать миру между католиками и протестантами. Обвинение недоказанное, более того – абсурдное, однако оно было сделано и сыграло свою роль в пропаганде книги француза.

Итальянцы испортили французов и морально, и физически, принеся в страну, в частности, венерические болезни. Ненависть к апеннинцам здесь и в других местах весьма характерна и напоминает отношение Макиавелли к иностранным варварам в последней главе «Государя». Прямо касаться этого тезиса в «Государе» Жантийе не решился, однако определенные, если не прямые аналогии с идеями флорентинца очевидны.

Принципиальный вопрос для Жантийе в этой книге состоит в следующем. Он убежден, что те, кто внедряет во Францию макиавеллиевскую практику, не берут во внимание, что французы по своей природе очень отличаются от той нации, где эти советы могут работать. Французы по натуре религиозны и любят благочестие. Они не получают удовольствие от нарушения своих обещаний, поскольку такое поведение бросает тень на их честь и репутацию. Если итальянцы другие, то пусть следуют максимам Макиавелли, который, якобы, был большим атеистом.

Жантийе не удивлен, что старые способы правления во Франции оказались отвергнуты двором, поскольку со времени смерти Генриха II все основные должности в королевстве оказались заняты итальянцами, которые были убеждены в правильности взглядов своего учителя Макиавелли. Подобно некоторым другим авторам, Жантийе считал главной причиной бедствий страны Екатерину Медичи. Макиавелли просто «пристегивался» к этому имени, поскольку тоже был итальянцем и имел неосторожность писать провокационные книги.

Даже до недавнего времени следовали утверждения, что обвинения Жантийе в адрес Макиавелли в том, что последний виноват в ужасах Варфоломеевской ночи, справедливы по крайней мере частично. Другие авторы впрямую упрекали гугенота в ксенофобии в его отношении к итальянцам вообще и к Макиавелли в частности. Вообще-то ксенофобия действительно имела место. А в причастности флорентинца к погромам со стороны католиков говорить совершенно смешно. Историки давно уже больше не рассматривают труды Макиавелли как сколько-нибудь определяющий фактор массового уничтожения гугенотов. Бессмысленно также считать, что работа флорентинца оказала какую-то роль в деградации французского режима при Валуа.

Француз утверждал, что Макиавелли проповедовал в своих книгах атеизм и обратил внимание на враждебность флорентинца к институту папы, заявляя, что автор «Государя» и «Рассуждений» считал католических первосвященников источником бед Италии. При этом характерной особенностью книги Жантийе было отражение специфики поведения гугенотов во Франции: они осторожничали с католиками, поскольку понимали, что в противном случае им не будет места в стране. Гугенот в своей книге настаивал, что очень плохо иметь две религии в одном королевстве. Однако лучше иметь их, когда обе обращены Христу, чем иметь католичество вместе с атеизмом.

У  Жантийе временами была парадоксальная аргументация. Так, он совершенно серьезно заявлял, что все атеисты являются просвещенными людьми, что литератор и атеист это синонимы, а атеистов очень просто обнаружить по составу книг в их библиотеках. В числе нежелательных трудов гугенот считал работы Демокрита, Эпикура, Петрарки, Овидия, Аверроэса и некоторых других авторов. Загвоздка состояла в том, что в перечне имен был и Макиавелли, а его книги точно были в библиотеке Жантийе, судя по тому, что он неоднократно их цитировал.

Жантийе был убежден, что Франция его времени управлялась по правилам Макиавелли. Автор считал, что его флорентийский коллега был главным экспертом в области управления тираническими режимами. Цель Жантийе – отвергнуть фальшивые тиранические доктрины Макиавелли, продемонстрировать, как они портят Францию, показать, каким должно быть истинное национальное правление в этой стране. Гугенот постоянно делал упор на засилии во Франции тирании, обвинял в этом Макиавелли, и требовал борьбы с тем и другим.

Есть точка зрения, согласно которой Жайнтийе был парадоксален не меньше, чем Макиавелли: яростно выступая против тирании, он давал идеологические обоснования для образования абсолютной монархии.[3, p. 96] Такое случается в истории, в том числе истории науки. Это все парадоксально еще и потому, что подавляющее большинство авторов настаивают на том, что гугенот был противником абсолютизма.

Странность ситуации состояла в том, что время от времени Жантийе, пусть и не прямо, но не отвергал идеи Макиавелли, особенно в последней части своей книги.[4, p. 77] Не меньшая ирония судьбы состоит в том, что одним из основных источников, на который француз полагался в опровержении Макиавелли, были воспоминания Коммина. Ирония судьбы состоит в том, что позднейшие французские авторы нередко называли последнего «наш Макиавелли».[3, p. 97]

Довольно любопытно, что Жантийе упрекал Макиавелли в плагиате. Он, правда, был в этом не первым и не последним. Его идея состояла в том, что флорентинец позаимствовал основную часть своих идей из книги юриста Бартолуса де Сассоферрато De tyrannia. Та была издана в XIV веке. При всей моей глубокой любви к Макиавелли, я никогда не верил в то, что они копал так глубоко. Но вообще-то обычная реплика в адрес флорентинца со стороны исследователей его творчества состояла в том, что он заимствовал некоторые идеи у Аристотеля. Признаюсь, что и здесь я тоже не согласен. Есть мысли, которые лежат на поверхности.

Одновременно Жантийе пытался доказать, что разумная политика правителей во Франции должна быть противоположна тому, что доказывал Макиавелли. Основания были несколько странными, хотя и популярными в то время.

Например, такой: Макиавелли был, якобы, недостаточно знаком с политической наукой, потому что у него было слишком мало политического опыта. Ну, последнего у флорентинца было куда больше, чем у его французского антагониста. С политической наукой он действительно не был знаком, просто потому, что ее до него вообще не существовало, он был ее родоначальником или предшественником – понимайте как знаете. Еще более интересен в наше время тезис о том, что Макиавелли был обделен знаниями, поскольку они касались исключительно ссор нескольких итальянских государств.

Я не собираюсь тут оправдывать флорентинца или смеяться над Жантийе, вспоминая то, что в палеонтологии считается вполне возможным восстановить облик животного по одной его сохранившейся кости.

Тем не менее, как бы ни относиться к Жантийе, эта книга остается первой известной работой с полномасштабным исследованием Макиавелли. Причем это была единственная в XVI веке попытка исследовать не только содержание политических сочинений флорентийского автора, но и методов, которые в них использовались.

Жантийе действительно был скучен и несправедлив, но это был единственный автор в XVI веке, о котором можно точно сказать, что Макиавелли повлиял на него.[2, p. 284] Во всех остальных случаях, утверждает несколько раз Сидни Англо, у нас нет к тому никаких подтвержденных доказательств, выраженных письменно.

Жантийе сыграл в истории ту роль, от которой не задумывался и от которой с омерзением бы отказался. Он относительно верно и точно изложил основные тезисы учения Макиавелли. И тем самым сделал их если не популярными, то известными.

Сидни Англо считает, что мнение о том, что Жантийе был незначительным критиком Макиавелли, выглядит смешно. Доказательством его точки зрения служат два наблюдения. Первое состоит в том, что обвинение в атеизме и политической аморальности было выдвинуто против флорентинца задолго до появления книги француза. Второе -  книги Макиавелли в оригинале или в переводах были доступны читателям без посредничества Жантийе. [2, p. 323] Однако уровень антипатии к Макиавелли и природа языка, на котором она была выражена, существенно изменились после появления книг Жантийе.

У Жантийе впоследствии было очень много критиков. Они утверждали, что его аргументы поверхностны, стиль небезупречен, а критика Макиавелли никуда не годится. Возможно, что они были по крайней мере отчасти, а быть может и полностью правы. Однако они явно недооценили степень воздействия книги на умы современников француза.

Уже давно есть масса критиков работ Жантийе. Правда, все они исходят из норм и правил своего времени. Однако француз был сыном своей эпохи, в чем и заключалась его сила. С точки зрения его века, книга Жантийе была, видимо, действительно неплоха.

Ирония судьбы (а что в судьбе не является иронией?) состоит в том, что в1605 г. « Против Макиавелли» был запрещен католической церковью. И это несмотря на то, что та не менее серьезно осуждала книгу флорентинца. Совершенно понятно, что причина осуждения и запрета базировалась прежде всего на том основании, что автором книги был протестант.

Француз почему-то решил (или, во всяком случае, написал), что сам Макиавелли был образцом порока. Ну, Никколо был своеобразным человеком, крайне склонным к женскому полу, однако в то время, да еще во Франции, некоторые похождения автора «Государя» уже забылись. Естественен вопрос: на каком основании Жантийе сделал свой вывод? Одно из возможных объяснений: он пытался отождествить личность автора с образом правителя, о котором тот писал. [1, c. 353]

Благодаря Жантийе имя Макиавелли стало в Европе, а спустя столетия – и за ее пределами, символом цинизма, лжи и злодейства. Но есть и другая сторона вопроса. Недостаток и преимущество для Макиавелли от деятельности Жантийе парадоксален. С одной стороны, критика трудов флорентинца была разгромной, хотя и не очень убедительной. Но о последнем можно было узнать только прочитав самого Макиавелли. На деле, как мне представляется, Жантийе, с другой стороны, выступил в роли человека, который рекламировал два основных труда итальянца – «Государя» и «Рассуждения». И тем самым способствовал их популярности. Такой вот очередной парадокс истории.

Поул был очень родовитым и очень влиятельным человеком. Потомок династии Плантагенетов. Даже был в родстве по материнской линии с королем Генрихом VIII, которого кардинал по ряду причин со временем стал считать исчадием ада. Уже в девятнадцать лет стал настоятелем собора в Экзетере. Учился в Италии, где водил дружбу с гуманистами. Это была личность незаурядного ума. Считался человеком святой жизни. Был очень уважаем современниками-католиками. Он знал, когда быть осторожным, а когда рисковать. И был весьма влиятельным – ему, возможно только из-за собственных колебаний, не хватило только одного голоса на выборах папы после смерти Павла III в1549 г.

Он старался быть честен (и, скорее всего, был честен) как с самим собой, так и с окружающими. Не боялся входить в конфликт с властью  В 1531 г. выступил против расторжения брака Генриха VIII с Екатериной Арагонской, в результате чего потерял расположение монарха. Был вынужден покинуть Англию. Стал ярым противником своего коронованного родственника. Даже призывал католическую Европу к вторжению на свою родину, что не прошло незамеченным королем. Поул не скрывал своего неприятия к казням архиепископа Кентерберийского, одного из отцов английской Реформации Томаса Кранмера 21 марта 1556 г., а также епископов Ридли и Латимера 16 октября1555 г. Правда, английский исследователь Сидни Англо считает, что Поул был хорошо образованным человеком, а вот ум у него был умеренным [7, Р. 142]. Возможно, что он был прав.

Король  расправился с семьей «предателя» Поула, но не с ним, поскольку тот был для него недоступен – уехал на континент. Брат Реджинальда Джеффри был арестован в августе1538 г. Затем последовали арест и казнь старшего брата. Была задержана мать, леди Маргарет Поул. Она просидела в Тауэре два года, после чего была осуждена на смерть. Ей в то время было 68 лет. Она отказалась добровольно лечь на плаху, поэтому палач промахнулся и только поранил плечо вместо отсечения головы. Она вырвалась и побежала. Палачу пришлось гоняться за ней по эшафоту.

Легко представить, какое чувство к собственному монарху (и родственнику) появилось у Поула. Неприятие его государственных и церковных реформ было делом идеологии. Но уничтожение семьи – это было уже личным делом. Тем более, что Реджинальд догадывался, если не прекрасно понимал, что в случившемся виноват прежде всего он сам.

В середине 1530-з гг. написал, а затем через несколько лет (точная дата неизвестна, потому что книга вышла без указания ее, хотя принято считать годом опубликования 1539 г.) опубликовал очень известный в свое время труд под названием De unitate ecclesiastica. По этой работе нетрудно понять, что его автор говорил в курии, оказавшись в Риме в 1537 г. Весьма нелестное для Генриха VIII.

С конца1538 г. и в течении значительной части следующего года кардинал Реджинальд Поул писал Apologia ad Carolum Quintum, адресованную императору Карлу V. Apologia была специфическим ответом Ричарду Моррисону, гуманисту и дипломату, протеже тогдашнего первого политика Англии Томаса Кромвеля, с его книгой Inveсtive ayenste the great and detestable vice, treason, в которой он защищал жестокость Генриха и нападал на Поула. Есть утверждения, что его деятельность на посту секретаря Кромвеля были продиктованы советами Макиавелли [18], однако они маловероятны.

Очевидны также переклички с De Unitate. Автор в данном случае суммировал и развил свои идеи, а также повторил часть материала прежнего труда. Книга никогда не была представлена императору и никогда при жизни автора не публиковалась. Больше того, она не была закончена. Название ей дал первый издатель этого труда в XVIII веке. Вообще-то это была первая серьезная критика взглядов Макиавелли. Но только не попавшая на глаза тогдашней читающей публике.

Apologia была начата как оправдание или даже объяснение предыдущей книги Поула De unitate. Ее мрачный и тревожный тон отражал тогдашнее политическое и религиозное настроение самого Поула, чрезвычайно негативно относившегося к реформе Генриха VIII, ужасным трагедиям братьев и матери, кошмарным и частично справедливым предположениям Ричарда Моррисона, что он сам виноват в уничтожении семьи. Довольно любопытно, что Моррисон в своей книге, привел аргументацию против заговоров, которая базировалась на известном мнении Макиавелли, высказанном в «Рассуждениях».

Здесь необходимо подчеркнуть еще раз, что работа не была опубликована при жизни Поула и, как считают  некоторые исследовали, стало быть, не сыграла никакой роли во внесении имени Макиавелли в зловещий папский Индекс запрещенных книг. Другое дело, что есть мало сомнений в том, что англичанин использовал приведенные в своем труде аргументы и в личных разговорах (возможно и в переписке) с различными влиятельными персонажами того времени. В этой работе есть немало страниц, посвященных Макиавелли, на которых мы и остановимся относительно подробно.

Один из принципиальных моментов – пересказ вроде бы имевшего место разговора с Томасом Кромвелем, будущим лордом-хранителем малой печати и правой рукой Генриха VIII. Беседа описывалась со слов Поула несколько раз, причем не всегда критически [16, P. 173-176]. Впрочем, были и исключения, которые постепенно переросли в правило [14, P. 63-75].

Сидни Англо не полностью уверен, что этот разговор действительно состоялся, хотя в своем дальнейшем анализе исходит из того, что тот все же имел место [7, р. 123]. Если беседа все же действительно случилась, то, по словам кардинала, она произошла, когда он только что вернулся в Англию из Италии в самый разгар кризиса вокруг о королевском разводе, который только что начал публично обсуждаться. Кромвель тогда пользовался покровительством кардинала Томаса Уолси, который был в ту пору лордом-канцлером. Больше того, Кромвель был секретарем и управляющим его имениями.

Кромвель начал с поздравлений в адрес Поула по поводу недавнего возвращения. Поэтому можно приблизительно определить дату беседы. Поскольку Поул вернулся в Англию в октябре1526 г, то беседа должна была состояться либо в конце1526 г., либо в начале1527 г. (Кромвель попал к королевскому двору где-то в 1529-1530-х годах. Во всяком случае, именно тогда он был назначен в Тайный совет короля).

Затем Кромвель повернул разговор на обязанности умного советника государя, частично из-за того, что был в то время не согласен с разводом Генриха VIII, частично, чтобы выяснить позицию Поула. Ответ будущего кардинала содержал традиционные элементы тогдашней политической культуры: советник государя должен в первую очередь заботиться о его чести и достоинстве, правитель должен уделять преимущественное внимание правоте и справедливости и т.д.

Кромвеля эта позиция не впечатлила: подобного рода вещам часто громко аплодируют в школах. Такие идеи, сказал он, приветствуют во время публичных выступлений. Однако в закрытых советах они имеют мало веса, им не аплодируют, а их авторов могут невзлюбить и даже уничтожить их карьеру. Причина этого заключается в том, что такие советы практически не совпадают с волей государей и абсолютно чужды практике дворов. Мудрые и опытные люди обращают внимание на время, место и состав слушающих перед тем, как предлагать свои советы. В то же время ученые, но неопытные люди часто делают ошибки в этом отношении, опрометчиво вызывая недовольство государей, поскольку не знают, как приспособить себя и свои высказывания к месту, времени и личности. Это не те вещи, которые можно изучить в классной комнате, и те, кто только что попал из школы в поле зрения государей, часто благодаря своей неопытности терпят крушение.

Кромвель сказал, что функция мудрого советника в первую очередь состоит в том, чтобы обнаружить направление устремлений государя. Иногда это требует определенного искусства, потому что слова главы государства, пусть вынужденно наполнены религией, благочестием и другими достоинствами, часто расходятся с внутренними желаниями правителей.

В этой ситуации взор советника должен обнаружить волю государя, после чего использовать свой ум и поведение для того, чтобы дать ему возможность выполнить свои желания и, в то же самое время, сделать это так, чтобы не было видно нарушений каких-либо религиозных норм. Он, т.е. Кромвель, четко знает, как адаптировать все так, чтобы оно согласовалось с религией, а государь не выглядел нарушающим какие-либо нормы привычной добродетелей. Как раз это и прельщает больше всего государей. Он также знает, как выполнить все функции мудрого советника и как выглядеть мудрым советником. Это самый надежный путь для того, чтобы иметь влияние на государей и обладать среди них авторитетом. Человек, который достиг этой цели, может быть полезен и для самого себя, и для своей семьи.

В своей Apologia Поул заявил, что знает из своего разговора с Кромвелем и постоянного исследования его взглядов, что именно «Государь» вдохновил Генриха VIII на решение порвать с Римом, объявить себя главой Церкви и захватить собственность английских монастырей. Взгляды Поула были влиятельны в фиксировании представления о политике Генриха как макиавеллистской по характеру

Поул записал тезисы разговора то ли сразу после беседы, то ли по прибытии домой. То ли вообще не записывал. Кромвель не считал, что Поул был настолько неопытен, чтобы не понять политические реалии. Короткое выступление одного опытного человека имеет больше ценности, нежели многие тома, написанные оторванными от мира сего философами. Если техника политики может быть усвоена из книг, то Поул должен читать те, которые основаны больше на опыте, нежели на умозрительных спекуляциях. У Кромвеля есть такой труд, написанный пусть и современником, но человеком очень умным и проницательным, человеком, который занят не мечтами и фантазиями, подробно описанными Платоном в «Государстве», которые за столетия так и не осуществились, но, скорее, исходит из вещей, которые подтверждены опытом ежедневных дел и доказали свою справедливость. Эта книга могла бы помочь Поулу излечить недостаток, происходящий из отсутствия опыта, и Кромвель был готов послать ее ему. В ответ Поул обещал прочитать книгу по получении и вскоре отбыл.

Уже после этой беседы авторитет Кромвеля в глазах короля стал существенно расти. Монарх стал все больше полагаться на, как пишет Поул, «сумасшедшую мудрость» Кромвеля, который не боялся ни Бога, ни человека. В этой ситуации Поул, сознавая всю важность полученной информации о намерениях Кромвеля, решил покинуть Англию. Что и осуществил. Такова его версия. Скорее всего, она была неполной.

Обещанная Кромвелем книга так и не была отправлена Поулу, однако тот утверждал, что все-таки видел ее позже. Известно, что Генри Паркер, десятый барон Морли, в1539 г. направил Томасу Кромвелю подарок: «Историю Флоренции» на итальянском и посоветовал прочитать еще и «Государя». Он также вкратце изложил в своем письме содержание обеих книг, которые, почти наверняка, были в одном и том же издании [15, Р. 15], как это происходило первое время с произведениями Макиавелли (cкорее всего, это было издание Guinta в1532 г.). Это все, что мы с относительной уверенностью знаем о знакомстве Кромвеля с «Государем» и вообще работами Макиавелли.

Из информации от тех, кто был знаком с Кромвелем и его «секретным чтением», Поул, по его словам, вычислил тот самый труд с изложением планов и методов, с помощью которых могут быть легко разрушены религия, благочестие и истинные достоинства. Автор это книги был «врагом человеческой расы», истинным «пальцем Сатаны», хотя, как нетрудно догадаться, носил имя Макиавелли. Все написанное этим «сыном Сатаны» было исполнено зла, особенно «Государь». Таким было мнение Поула. Он также считал, что доктрина флорентинца угрожала безопасности не только государей, но и их подданных, поскольку, внушая сумасшествие в умы правителей, побуждает тех нападать на свои народы как волки и тигры нападают на овец или лисицы на домашнюю птицу. Поул посвятил целых два раздела своей книги Макиавелли.

Затем Поул в своей книге призывает читателей, которые, как бы ему хотелось, включают в себя не только императора и государей, но и племена, нации и народы, рассмотреть совет Макиавелли относительно религии. Флорентинец якобы призывал государя никогда не казаться индифферентными в этом отношении, поскольку, будучи правильно использованным, это направление позволит ему достичь всего, чего желает его сердце. Люди охотно обманываются внешностью религии, в то время как подлинное благочестие представляется вредным, поскольку религия едва ли когда-либо может удовлетворять интересам людей и редко может иметь отношение к прибыли. В то же время рекомендации Макиавелли сводятся к тому, чтобы уважать религию, когда это в твоих интересах; даже когда это не так, то не следует отвергать ее открыто.

Тот, кто будет давать советы государю, должен помнить, что лучшее пространство для его способностей и предусмотрительности – это искать хорошо звучащие принципы, заимствованные у религии или у какого-нибудь подобия доблести. Советник, который не может трансформировать какую-то внешнюю сторону доблести в какой-либо тип желания государя, является неспособным занять место в его совете.

В любом случае, всегда полезно казаться, что применяешь эти принципы тождества политики государя с религией. Моделями могут предстать лев и лисица. Поскольку, по мнению Макиавелли, страх при управлении государством более эффективен, чем любовь, то сила льва очень нужна, особенно при установлении власти. В других случаях, однако, когда обман и хитрость могут быть более эффективными, то государь может использовать модель лисицы. Как бы то ни было, он должен знать, как использовать все приемы в должной мере. С точки зрения Поула, Макиавелли писал, что это метод, изучаемый практическим опытом.

Довольно любопытно замечание Поула, что у Макиавелли нет других целей, кроме как развратить характер государя и уничтожить дух Божий у всех людей. Эта задача была якобы инспирирована сатаной. Ну, и так далее. Очень похоже на точку зрения Инносента Жантийе и других критиков флорентинца [1; 2; 6]. Макиавелли, по мнению автора, без сомнения, может быть больше обвинен в нечестивости, нежели в глупости, хотя ничто не может быть более слепым и глупым, чем нечестивость. Более того, варварская глупость флорентинца демонстрируется отказом от любви подданных как основы власти государя и рекомендацией страха взамен ее. В то же время он убеждал государя не подвергаться ненависти населения. Вместе с тем, ненависть всегда следует за страхом как тень за телом, причем особенно в том случае, когда имидж правителя оказывается фальшивым.

Очень интересно наблюдение Поула, что учение Макиавелли было напечатано за границей, а затем опробовано на практике в Англии. Генрих VIII – жестокий и чудовищный король и так далее. Ничего из его характеристик не говорит о том, что он следует религии. Особая примечательность данного размышления состоит в том, что оно почти полностью совпадает с тем, что будут впоследствии писать о Макиавелли во Франции. Причем как гугеноты, так и католики.

По мнению Поула, Кромвель и венценосный Генрих VII были игрушками в руках Макиавелли. Автор считал, что мы можем лучше понять ученика, наблюдая за тем, насколько близко он следует за своим учителем. Между тем, учение Макиавелли не имеет другой цели, кроме как испортить характер и устранить Дух Божий у всех людей. Такое намерение подлинно инспирировано сатаной.

Судя по Apologia, англичанина крайне раздражала XVIII глава «Государя» [3, с. 367-386]. Учение Макиавелли, по словам Поула, английский король якобы реализовал на практике. Он был жестоким, ужасным, двуличным и т.д. Его показная религиозность была только прикрытием. Он не заслуживал титула английских королей «защитник веры».

Англо пишет, что посвященная Макиавелли часть Апологии имеет тройной интерес. Во-первых, автор пытается продемонстрировать, что Государь оказал прямое влияние на Кромвеля и через него на английскую политику. Во-вторых, она представляет собой почти современное враждебное прочтение Макиавелли. В-третьих, если она не оказала влияние на последующие подходы к работам флорентинца, то, тем не менее, была типичным примером взглядов тех читателей, которые, подобно Поулу, не могли переварить вызывающих афоризмов Макиавелли по поводу того, что составляет эффективную политическую мораль [7, Р. 133].

Сидни Англо считает, что оценка Поулом взглядов Кромвеля вообще не имеет никакого значения. Кардинал сам написал, что у них была только одна беседа. Его память подсказала ему лишь то, что политик сказал ему, будто советник должен говорить государям все, что они желают услышать и ручаться, что будет сделано все, чтобы сделать их действия кажущимися религиозными и добродетельными. Это – все. Возможно, что эта беседа действительно имела место. Эти два человека в самом деле могли встретиться. Могло также иметь место некоторое расхождение во мнениях между прагматичным Кромвелем и наивно идеалистическим Поулом, который был на 15 лет младше своего собеседника. С другой стороны, беседа состоялась 11 или 12 лет перед тем, как Поул изложил ее, и сомнительно, чтобы он мог ее четко запомнить [7, Р. 133].

У нас нет причин, утверждает Англо, доверять точности описания Поулом беседы с Кромвелем и принять его утверждение, что в 1526 или1527 г. последний читал «Государя». В научных дебатах по этому поводу центральным аргументом является сомнение, мог ли он вообще прочитать книгу, которая была напечатана в Италии только в1532 г Те, что считают, что мог, указывают на то, что рукописей «Государя» было много, а Кромвель некоторое время жил во Флоренции, где шансов услышать о Макиавелли и достать манускрипт было больше, чем в других местах [9, P. 32]. В любом случае Макиавелли не был в этот период популярен и то малое, что мы знаем о количестве рукописей «Государя», не позволяет полагать, что их было много [5] и что они были модными в1517 г. настолько, что обычный английский путешественник мог захотеть купить  экземпляр. Хотя это и могло иметь место. Могла иметь место также ситуация, когда Кромвель приобрел манускрипт Макиавелли после возвращения в Англию за период с 1518 по1527 г. Однако ни одно из этих предположений не является полностью убедительным.  Более того, вполне может быть, что будущий ближайший сподвижник английского монарха приобрел экземпляр «Государя» после своего возвращения на родину в1518 г. и до встречи с Поулом в1527 г.

Очень характерно также то, что Поул далеко не сразу распознал в Кромвеле «инструмент сатаны». В De unitate с именем последнего фамилия Кромвеля, несмотря на жесткую критику действий Генриха, вообще не ассоциируется. С нечистым в работе связана книга Ричарда Сампсона, англиканского епископа и композитора, яро вставшего на сторону короля в деле о разводе. Даже в начале1537 г. Поул все еще писал Кромвелю в дружественной манере, что говорит о многом.

Что бы апологеты Поула (а он – национальная гордость Англии по сей день) ни говорили, он не был честным писателем. Он также неверно цитировал свои собственные слова. В лучшем случае, он забывал их. Пор крайней мере, так считают некоторые исследователи [17, Р. 716-717].

Нельзя доверять и хронологическим указаниям Поула. Например, он доказывал, что Кромвель вошел в ближайший круг Генриха VIII тогда, когда поддержал и укрепил планы последнего развестись с женой. Он также утверждал, что выдвижение Кромвеля  связано с кампанией, которую король проводил против английских монастырей. Однако эти события разделяют несколько лет. Поул заявлял, что покинул Англию, когда Кромвель выдвинулся на первое место среди ближайшего окружения Генриха. Однако будущий кардинал отправился из страны в самом начале1532 г. В это время Кромвель еще не обладал той полнотой власти, которую получил впоследствии и был далек от того, чтобы стать основным советником Генриха.

Возьмем еще один пример. Возможная беседа с Кромвелем предположительно имела место вскоре после возвращения Поула из Италии, которое произошло во второй половине1526 г. Уже позже советники короля отказались поддерживать его планы по разводу и начался стремительный подъем Кромвеля в политической иерархии. Поул уехал из Англии только после этого, в январе1532 г. Иными словами, временной разрыв между этими событиями составляет целых пять лет [7, Р. 135].

Иными словами, кардинал в своей книге обращался со временем весьма свободно. Это крайне важно в том случае, когда мы сталкиваемся с его утверждением, что «Государь» был той книгой, которая была рекомендована ему Кромвелем. Вообще, даже по его собственным словам, он «вычислил» название книги позднее. Вопрос в том, насколько позже. Англо пишет, что это произошло уже после написания De unitate в 1536 и, вероятно, не раньше1538 г., когда по Италии уже начали циркулировать пять или шесть печатных изданий «Государя» [7, Р. 135-136].

Поул был возмущен тем, что в середине этой книги (возможно, «Государя») он увидел обоснование как раз тех политических принципов, против которых он боролся в De unitate. Он считал, что они ведут к порче политических нравов. В этом его убеждали отказ, как он считал, Генриха VIII от христианских ценностей и циничное использование монархом религии для прикрытия беззакония и несправедливости.

Примечательно, что в De unitate нет упоминаний ни Кромвеля, ни Макиавелли. В Apologia они присутствуют. Причем интерпретация Поулом «Государя» в этом труде соответствует его взглядам на английскую политику как предопределенную идеями флорентинца. Больше того, для Поула большинство идей «Государя» не представляются имеющими значение. Он совершенно выпускает из виду подход к различным типам государства, дискуссии о значении наемников, призывам освободить Италию. В его поле зрения только высказывания относительно политической морали, интерпретацию которой в этой книге он считал недопустимой.

Поул утверждает: макиавеллист Кромвель изменил принципы королевского правления с любви и привязанности населения на страх перед своим государем на основе аргумента о «практическом опыте», в котором Макиавелли, постоянно ссылавшийся на исторические примеры в подтверждение своих взглядов, был особенно силен. Именно так был обоснован тезис о том, что для государей безопаснее внушать страх, нежели привязанность.

Книга Макиавелли была направлена на то, чтобы шокировать пуритански настроенных читателей, и он преуспел в выполнении этого намерения. Все, что мы знаем о католике Поуле, говорит о том, что когда в Apologia он предлагает традиционную мудрость, он искренен и серьезен. Его убеждения выглядят только серьезнее, если принять во внимание современную ему ситуацию в Англии и судьбу его семьи. Он был просто обязан обрушиться на тезис Макиавелли в XV главе «Государя», что «между тем, как люди живут, и тем, как они должны были бы жить, огромная разница, и кто оставляет то, что делается, ради того, что должно делаться, скорее готовит себе гибель, чем спасение, потому что человек, желающий творить одно только добро, неминуемо погибнет среди стольких чуждых добру. Поэтому государю, желающему сохранить свою власть, нужно научиться быть не добрым и пользоваться этим умением в случае необходимости». Поул также возненавидел максиму, согласно которой государь должен скорее казаться имеющим такие качества как милосердие, благочестие и прочее, нежели действительно иметь их. Как раз такую политику, по мнению Поула, проводил ненавидимый им Генрих VIII.

Поул также раскритиковал «ложные» преимущества страха народа перед государем по сравнению с любовью к нему в сочетании избегать ненависти к нему со стороны общества, причем сделал это опять же с позиции той ситуации, которая сложилась в Англии. Все подобные советы Макиавелли Поул препарировал именно с точки зрения политики Генриха. Как кардинал он обрушился на утилитарное отношение Никколо к религии, опять же уловив прямые параллели с деятельностью королевской власти. Полагал, что Макиавелли утверждал, что религия не имеет ценности за пределами ее политического эффекта, что означало, что она вообще не имеет ценности. Это атеизм, резюмировал Поул. Вот так «Государь» был воспринят Поулом и вполне закономерно [7, Р. 137].

Прочтение Поулом Макиавелли имеет недостатки, не только потому, что его внимание и, следственно, замечания, были ограничены на нескольких главах только одной книги, чей контекст он игнорировал, но и потому, что его моральное возмущение побудило его выйти за пределы текста. Он приписал Макиавелли специальный совет, что советники должны быть в состоянии прикрыть преступления внешними добродетелями. Но Макиавелли никогда не писал ничего подобного.

В своей Apologia ad Carolum Quintum Поул заявил, что узнал из беседы с Томасом Кромвелем, что «Государь» вдохновил Генриха VIII на решение разорвать с Римом, объявить себя главой церкви и захватить собственность английских монастырей. Кроме того, взгляды Поула существенно повлияли на фиксировании имиджа политики Генриха как макиавеллиевской по характеру.

Нападки Поула на Макиавелли имеют особый интерес, потому что сам подход их стал впоследствии общепринятым, хотя особого влияния в тогдашней Европе они не имели, поскольку кардинал так и не опубликовал свою книгу. Он, как и его последователи, концентрировался исключительно на вопросах религии и морали. Он просто взял отрывки из части книги и устроил им самый настоящий разгром. Именно этот способ и стал общепринятым в подходе к «Государю».

Были в подходе Поупа и другие черты будущих критиков Макиавелли. Кардинал был первым, кто понял, что эффективно бороться против политической морали столь «подрывного» содержания можно только подрывая ее основы. Поэтому перешел к опровержению тезисов Никколо на утилитарных основах. Смысл аргументов состоял в утверждении: правила Макиавелли не работают. Это смешивалось с тем, что Поул верил, будто нашел в «Государе» теоретическое оправдание и вдохновение политической практики Генриха VIII и Томаса Кромвеля. По сути дела тезисы Макиавелли анализируются для того, чтобы открыть идеи, лежащие в основании структуры политики короля; одновременно политика Генриха рассматривается как доказательство тщетности теорий Макиавелли. Невозможность довести такую политику до успешного завершения очевидна в результате рассмотрения действий Генриха, которые привели не к безопасности и благосостоянию, но к ненависти, бесчестию и разрушению.

Мы знаем, что император Карл V не был впечатлен дипломатией Поула в1539 г. в отличие от сочинений Макиавелли. Так что он вряд ли одобрил бы Apologia, которую Поул писал в то время, будь она закончена и поднесена.

Принципиальный вопрос: читал ли Поул Макиавелли? Ничего невероятного в нем нет, потому что было немало критиков флорентинца, которые даже не раскрывали его книг. Отсюда, возможно, предположение, что, быть может, кардинал прочитал Макиавелли только после того, как написал против него свое сочинение [12, Р. 245].

Превалирующее мнение, однако, звучит по-иному: Поул определенно читал «Государя». Доказательства автора этого утверждения английского исследователя Томаса Майера просты. Во-первых, речь идет о цитатах из этой книги и пересказ содержания. Во-вторых, «Государь» печатался, начиная с 1532 г., так что Поул вполне мог иметь к нему доступ. В-третьих, сам Поул утверждает в своей Apology, что у него было множество контактов во время его пребывания во Флоренции. В результате он мог получить либо один экземпляр из первых пяти тиражей напечатанной работы, либо рукопись. В-четвертых, будущий кардинал, возможно, читал книгу Агостино Нифо [13, Р. 80].

В подтверждения каждого из этих утверждений и предположений Майер ссылается на других авторов, однако все они сделаны от его имени и без критики и сомнений в адрес своих предшественников. Поэтому, вероятно, стоит рассмотреть их чуть более пристально.

Первое. Цитат из «Государя» в работе Поула не было. Только пересказ идей Макиавелли, да и то в измененной форме.

Второе. Теоретически Поул мог иметь доступ к уже напечатанному «Государю». Но только после беседы с Кромвелем, поскольку первый экземпляр был напечатан только в 1532 г. Другое дело, что непонятна позиция автора: доступ к данному труду можно было иметь с середины второго десятилетия, поскольку манускрипты были вполне доступны. Кроме того, иметь теоретический доступ к книге отнюдь не означает иметь ее или хотя бы держать в руках. Учитывая взгляды Поула, очень сомнительно, что он купил книгу Макиавелли. Брезгливо перелистывал – возможно. Кроме того, надо учитывать, что нигде и никогда англичанин не писал, что не был удивлен, услышав от Кромвеля о существовании этого труда. Также нет подтверждений, что он получил его от данного государственного деятеля.

Третье. Только одни предположения без намека на подтверждение фактами. Поул, конечно, мог получить экземпляр «Государя». В равной степени можно сказать, что тот был и в пропавшей библиотеке Ивана Грозного. Да нет, я не против предположений. Мне просто не нравится термин «определенно читал» (certainly read) «Государя в книге Майера. Этому просто нет никаких доказательств.

Четвертое. Это самый удивительный из тезисов данного автора, якобы подтверждающих, что Поул читал «Государя». Agostini Nifi de regnandi peritia ad Carolum V Imperatorem Caesarem simper augustum был издан в 1523 году. Уже из названия книги видно было, что она не принадлежала Макиавелли. Нет, разумеется, можно удариться в фантастику (только не научную) и сказать, что кто-то из флорентийских знакомых рекомендовал Поулу данный труд с объяснением, будто тот на самом деле был плагиатом с «Государя», однако это уже чересчур. Однако, допустим, что все действительно так было. Однако книга Нифо была так выхолощена [4], что англичанин наверняка не стал бы возмущаться по поводу ее идей.

История всегда полна внутреннего юмора. В применении к затронутой проблематике это означает, что Поул, возможно, прочитал не «Государя» Макиавелли, а книгу Бальдассаре Кастильоне «Придворный» [11]. Она была написано где-то между 1513 и 1524 годами, а опубликована в1528 г. Примечательная дата, ибо чуть раньше Поул встретился с Кромвелем. Мог ли он перепутать автора и книги? Вообще-то да.

Начнем с того, что, по признанию самого Поула, Кромвель не называл ему имени автора того самого труда, который столь его вдохновлял и который он был готов рекомендовать как практический учебник политики.

«Государя» и «Придворного» роднит определенный цинизм в определении задач окружения правителя. Книга имела огромный успех и выдержала множество изданий в XVI веке. Французский король Франциск I не только прочитал ее и восхитился содержанием, но и распорядился перевести ее на французский. Книга публиковалась на шести европейских языках и в двадцати местах Старого Света.

В «Придворном» есть удивительные совпадения (или в Апологии они есть по отношению с «Придворным») с пересказом Поулом ненавистной ему работы. Совпадения, но только не с тем, что отстаивал Макиавелли.

Есть, разумеется, и оборотная сторона, которая либо почти полностью, либо полностью лишает эту версию права на существование. Все-таки у Кастильоне речь идет преимущественно о работе (именно работе) придворного при дворе Урбино. Главное внимание в труде уделено тому, как быть настоящим придворным.

Книга была организована как серия вымышленных разговоров, происходящих между придворными герцога Урбинского. В этом огромная разница с «Государем». Однако мы не можем и не должны отрицать откровенного совпадения идей Кастильоне с тем, что пишет Поул.

А теперь о непосредственном влиянии Поула на судьбу книг Макиавелли. Последние на десятилетия оказались в числе наиболее преследуемых произведений гуманистов со стороны католической церкви и властей некоторых европейских государств. В1557 г. папа Павел IV внес имя Макиавелли в Index Librorum Prohibitorum (Индекс запретных книг).  Решение означало запрет на новые публикации работ Макиавелли на территории католической Европы. Оно было выполнено (пусть и с исключениями) в Италии и Испании, однако куда реже исполнялось во Франции. В последующих Индексах в1561 г. и1564 г. имя Макиавелли также присутствовало.

Во время Тридентского собора Поул действительно стал одной из доминирующих фигур благодаря своим выступлениям и влиянию на участников [10]. Но у нас нет ни одного свидетельства, что он хотя бы раз коснулся работ или даже имени Макиавелли. Нет у нас и фактов, которые говорят о его участии в запрете книг флорентинца.

Подведем итоги. У нас нет никаких доказательств того, что кардинал Поул хоть как-то повлиял на судьбу творчества Макиавелли. У нас одновременно  есть полная уверенность в том, что англичанин считал флорентинца исчадием ада. У нас могут родиться предположения, что Поул в беседах мог ретранслировать свое мнение собеседникам. Однако согласимся на том, что он, скорее всего, говорил куда больше о злонамеренном Генрихе VIII, нежели об авторе «Государя».

Тема обучения возникает с первых строк «Государя», уже в Посвящении, где Макиавелли адресуется к Лоренцу Медичи со словами: «…Это драгоценнейшее с моей стороны подношение позволит Вам за ничтожное время усвоить все выношенное мной на протяжении долгих лет среди стольких скорбей и опасностей» (здесь и далее пер. М.Юсима). Взгляды Макиавелли однажды были расценены как «залежи образовательных значений», которые в основном можно найти в максимах и рекомендациях, причем наиболее важной из находок было отделение политики от этики.[5].

Есть точка зрения, согласно которой существует параллель между советами Макиавелли к государю и тем, что делает преподаватель в отношении своих студентов.[6]. В литературе была даже сделана попытка смоделировать роль директора школы как своего рода «государя» в соответствии с теми характеристиками, какие дал правителю Макиавелли в своей знаменитой книге.[7].

Специфика подхода Макиавелли к обучению ненаследственного государя состоит, в частности, в том, что он по приходу к власти, должен продолжать изучение всего, что может ему понадобиться на своем новом посту – от военного дела и подготовки к войне до права, поскольку флорентинец крайне рекомендовал проведение радикальных реформ основных законов страны.

Особо следует отметить, роль образования в мировоззрении Макиавелли. Общепризнанно, что автор «Государя» полагался на социализирующий эффект религии, армии и образования. [8] Причем этот социализирующий эффект, на его взгляд, был в образовании не менее силен, нежели в религии и воинском деле. Учтем сразу, что религия, по Макиавелли, является наиболее важным средством обучения и источником политического величия, потому что она воздействует на граждан благодаря страху перед Господом и мистическим страхом неизвестного, побуждая их бороться за продолжение существования государства.[9]

Макиавелли был хитрым, но отнюдь не застенчивым автором. Последнее проявилось в его словах о том, что в этой книге он проявил себя как мыслитель, который может предложить своему читателю нечто новое. Он даже на этом настаивал. Принципиальный момент, который он подчеркнул в пятнадцатой главе «Государя», состоит в том, что он открыто провозгласил: «… мне показалось правильнее следовать настоящей, а не воображаемой правде вещей». Этот же принцип он проводил и в своих образовательных конструкциях в отношении государя и вообще всей своей потенциальной аудитории.

Отметим, что внимание исследователей к этому аспекту творчества Макиавелли оказалось настолько сильно, что даже символике образа преподавателя кентавра Хирона в «Государе» оказалась посвящена отдельная статья [10] – настолько плотно разбирают исследователи комментируемое произведение. Из двуединой натуры кентавра-преподавателя вышел тезис о необходимости для государя уметь подражать чертам зверя.[11, C. 374] Вести борьбу можно двумя способами, либо опираясь на закон, что свойственно людям, либо уповая на насилие, что характерно для диких животных   Поскольку первого способа часто бывает недостаточно, то складывается ситуация, когда необходимо использовать второй. То есть уметь подражать и человеку, и зверю. «Этот совет в иносказании давали государям древние писатели, которые сообщают, что Ахилл и многие другие из старинных властителей были отданы на выучку кентавру Хирону, который должен был их растить и воспитывать. А иметь наставником полузверя и получеловека означает для государя не что иное, как необходимость пользовать природой и того и другого, ибо с помощью одной из них долго не продержаться» (гл. XVIII).

Продолжая эту тему, выделим следующее высказывание Макиавелли: «И раз государю необходимо владеть искусством подражания зверям, он должен избрать их них льва и лисицу, потом что лев не защищен от капканов, а лиса – от волков. Следовательно, нужно быть лисой, чтобы избежать ловушек, и львом, чтобы напугать волков. Те, кто выбирает одного льва, этого не понимают» (гл. XVIII).

Хотя и у современников флорентинца, и у некоторых представителей последующих поколений уподобление государя зверю (лисе и льву) временами вызывало резкое неприятие. Другое дело, что Френсис Бэкон, который выступал против республиканизма Макиавелли в «Государе» и «Рассуждениях», принимал и поддерживал его методы захвата и удержания власти и соглашался с тем, что правитель должен использовать «зверя» в своей натуре.[12]

Многочисленные максимы, сформулированные в присущем Макиавелли афористическом духе, также являются способом и предметом обучения. Если же учесть, что этих афоризмов, посвященных политике, в «Государе» очень много, то эффект от них вряд ли можно переоценить. «… Людей должно либо миловать, либо казнить, ведь небольшие обиды будут всегда взывать к отмщению, а за тяжкие люди отомстить не в силах. Так что, нанося обиду, следует устранить возможность мести» (гл. III)

Спецификой метода Макиавелли в «Государе» является повтор одного и того же тезиса. Так учитель пытается вбить в голову своим школьникам или студентам одну и ту же информативную мысль. Просто, чтобы они лучше запомнили.

В исторических примерах у Макиавелли видна откровенная назидательность. В принципе она заметна в каждом таком случае. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать «Государя». Главный образец для подражания у Макиавелли – это Древний Рим.

Назидательность Макиавелли четко проявилась в том направлении, которому он уделял немало внимания. Речь идет об образцах, которым он настойчиво призывал подражать. «Пусть никого не удивляет, что, говоря о принципатах, получающих нового государя и новое устройство, я буду ссылаться на великие примеры, ведь люди все время идут по путям, проложенным другими, и подражают им в своих поступках, но не могут целиком следовать чужим путем и достичь то же доблести, что и образцы, поэтому разумный человек должен все время шествовать по тропинкам, протоптанным великими людьми, и подражать выдающимся, чтобы в отсутствие равной доблести сохранялось хотя бы ее подобие» (гл. VI). В седьмой главе «Государя» Макиавелли снова вспоминает опыт подражания, на этот раз в своем совете следовать примеру герцога Чезаре Борджиа (гл. VII). Патрик Коуби высказал мнение, что по Макиавелли образование означает следование примерам великих мужей прошлого, тех, кто образовывал государства с новыми основными законами. [13, P. 376]

Специфика подхода Макиавелли к обучению государя заключалась в том, что он временами создавал образ правителя, который был далек от истинного значения и поступков реального лица. Одним из классических примеров является Чезаре Борджиа, которому посвящена почти полностью седьмая глава в «Государе». Макиавелли сознательно идеализировал герцога, что в настоящее время признано подавляющим большинством исследователей. На деле это был всего лишь прием, который позволил в сконцентрированном виде выявить те черты государя, которые Макиавелли считал необходимыми любому правителю. Иными словами, мы имеем в этом случае образ правителя, причем искаженный, а не подлинное мнение о нем автора «Государя».

Один из постоянно повторявшихся тезисов Макиавелли – государь должен очень внимательно наблюдать за общественным мнением и выводить из него свои политические решения. При этом главное значение имеет народ, а не знать. Однако государь должен также внимательно следить за необходимым балансом влияния в стране обеих этих зачастую противоположных политических сил, поскольку превалирование одной из них обязательно создаст для него угрозу. Тем не менее, основное значение для государя имеет все-таки народ, без которого он не может обойтись, а не гранды.

Классический совет Макиавелли новому, т.е. ненаследственному государю состоит в том, чтобы тот действовал решительно и быстро против своих настоящих и потенциальных внутренних врагов. Идея состояла в том, что если необходимо применить против них силу, пусть это будет однократный шаг, даже если он и будет жестоким. Преимущество такого подхода автор «Государя» видел в том, что позволит больше не прибегать к подобным мерам. А вот благодеяния для общества Макиавелли советовал растягивать во времени, чтобы они ярче и прочнее запоминались согражданами.

Один из главных советов Макиавелли государям – обращать повышенное внимание на предвидение событий.. У него есть аналогия политики с чахоткой: вначале ту легко вылечить, но трудно диагностировать; однако, если болезнь запущена, она становится очевидно, однако вылечить ее крайне трудно. То же самое и в государственных делах: предвидя грозящие несчастья, есть возможность их предупредить, однако если предвидение и расчет отсутствуют, то после того, как угроза государству становится явной, то бороться с ней невозможно.  (гл. III). В результате «… кто не может распознавать грозящее государству зло при его зарождении, тот не может считаться истинно мудрым, а это дано немногим» (гл.XIII.

Есть двусмысленная фраза Макиавелли, которая может ввести в заблуждение: «Итак, государь не должен иметь других мыслей и забот, не должен упражняться в ином искусстве, кроме военного дела, его постановки и изучения; ибо это единственное искусство, подобающее тому, кто правит». Вообще Макиавелли во многих его высказываниях и при анализе его терминов можно понять только с учетом контекста того, о чем он говорит в настоящее время. Примеров тому немало. В данном случае следует иметь в виду, что на протяжении всего «Государя» Макиавелли постоянно говорит не только и не столько о военных вопросах, к которым он, как истинный штатский, имел большой интерес, сколько о необходимости для ненаследственного правителя провести хорошие основные законы, чтобы скрепить вокруг себя страну и наладить ее на новый лад. Ниже в том же абзаце мы обнаружим, что в данном случае упор делался на то, что «те государи, которые думали больше о развлечениях, чем о битвах, лишились своих владений» (гл. XIV).

Упражняться в военном искусстве государь должен двумя путями: путем действий или путем размышлений. В первом случае Макиавелли предлагает правителю часто ездить на охоту (эту мысль справедливо высмеял прусский кронпринц Фридрих в своей книге «Анти-Макиавелли» [14, C. 350-355]), однако тут следует иметь в виду, что автор «Государя» предлагал прежде всего обеспечить себе хорошее знакомство с местностью, на которой, возможно, пришлось бы отражать вторгшегося неприятеля. Сама по себе эта идея может быть признанной вполне логичной.

В отношении умственных размышлений Макиавелли предлагал правителю читать книги об истории и обращать внимание на то, как вели себя выдающиеся люди, разбирать причины их побед и поражений. «Мудрый государь должен поступать подобным образом и в спокойное время никогда не предаваться праздности, а тратить его на приобретение навыков, которыми можно будет воспользоваться при благоприятных обстоятельствах, с тем, чтобы быть готовым противостоять капризам судьбы» (гл. XIV).

Для идей Макиавелли характерно то, что он все время имел в виду, в каких обстоятельствах они могут быть применены. В одном случае государю необходимо быть щедрым, в другом – скупым (гл. XVI). Довольно типичное для автора заявление. Оно же распространяется и на большинство других максим. Иногда требуется быть жестоким, иногда – милосердным. Свое слово, конечно, держать необходимо, однако только в том случае, если это способствует благу самого правителя и его страны. Требуется избегать ненависти и презрения подданных. Причем ненависть может быть вызвана как добрыми, так и дурными делами (гл.XIX).

Макиавелли утверждал, что ничто не приносит государю такого уважения со стороны его подданных и населения других стран, как великие походы и необыкновенные поступки (гл. XXI). При этом он рассматривал эти два направление в комплексе, когда речь шла о Фердинанде Арагонском. Внимательное прочтение этой главы говорит, на мой взгляд, о том, что он отдавал явное предпочтение неожиданным поступкам, которые приводили к тому, что общество шло за своим правителем, потому что было не в состоянии задуматься и хоть как-то отреагировать на решения государя.

Глава двадцать шестая «Государя» целиком посвящена обращению к патриотическим чувствам итальянского правителя. Считалось и считается, что она является проявлением откровенного итальянского национализма. Действительно, в обучении государя Макиавелли уделял существенное значение воспитанию его патриотизма.

Резюмируя сказанное, отметим, что образование естественно входило в качестве одного из компонентов того, что Макиавелли пытался донести до читателя в своем «Государе».