В пользу сказанного говорит уже тот факт, что на протяжении двух названных столетий перечень таких пунктов оставался невелик и практически неизменен. Тем примечательнее выглядит то, что помимо «обеих столиц», а также Калуги, Костромы, Новгорода, Орла и некоторых других городов, данный перечень включал в себя и Курск. Так, на исходе 1791 г. по высочайшему повелению сюда был переведен из Харькова один из наиболее высокопоставленных пленников русско-турецкой войны 1787–1791 гг. – мухафиз (градоначальник) Измаила трехбунчужный Мехмет-паша. В этой связи Орловский и Курский генерал-губернатор 29 сентября 1791 г. потребовал от Правителя Курского наместничества С.Д. Бурнашева отвести паше и его свите в Курске «пристойные и удобные квартиры» и «определить для надлежащего за ними надзирания из чинов городской полиции людей исправных, трезвых и надежных» [1].

Как можно понять из сохранившихся документов, мухафиз и 33 человека, составлявших его свиту, были доставлены в Курск не позднее 1 октября 1791 г. и покинули город в начале следующего года, вскоре по заключению Ясского мирного договора.

Спустя почти столетие – 22 декабря 1877 г., т.е. в ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг., – в Курск прибыли «на жительство» уже сразу два представителя турецкого генералитета. Это были плененные при взятии Плевны командир 1-й гвардейской дивизии генерал-лейтенант Адиль-паша и командир 2-й пехотной дивизии генерал-майор Ариф-паша [2].

К сожалению, о пребывании этих людей в городе сохранилось крайне мало сведений. На исходе января 1878 г. их посетил корреспондент столичной газеты «Голос», указавший в своей заметке, что «паши живут в Курске за Херсонскими воротами, в маленьком домике. Они занимают две комнаты. Внутреннюю обстановку трудно было бы назвать изящной: стол, стул, кровать, вот и вся обстановка первой комнаты; на кровати великолепная тигровая шкура; в изголовьях две мутаки (подушки турецкого изделия)».

Паши продемонстрировали гостю свои мундиры, только что пошитые в Курске, «любовались золотым шитьем, сделанным какой-то еврейкой, хвалились добротностью сукна и дешевизной его. Пуговицы на мундирах были с турецким гербом, – заметил корреспондент, – но ряд маленьких пуговок, вдоль рукавов, около девяти на каждом, были с двуглавым орлом!» К последнему факту турки, судя по всему, отнеслись с юмором: «Это нам на память, в знак отличия за почетный плен в России!» [3].

Улица Дзержинского в г. Курске. Предположительное местонахождение дома, в котором в 1877-1878 гг. жили пленные турецкие генералы. 2012 г. Фото Елены Викторовны Сергеевой.

Здесь необходимо заметить, что в 1877–1878 гг. все паши получали в плену денежное содержание в размере оклада по воинскому званию и ½ «квартирных» генерал-майора русской армии. В зависимости от региона это составляло примерно 115–120 руб. в месяц. Некоторые турецкие военачальники находили такую сумму для себя недостаточной, тем более что пошив мундира всегда считался в России одним из наиболее «дорогих удовольствий», на которое в рассматриваемое время могло уйти до 60 руб. и более. Однако, судя потому, что Адиль-паша и Ариф-паша позволили себе подобное «удовольствие» сразу же по прибытию в Курск, свое материальное положение они вряд ли оценивали как бедственное.

Оба генерала находились в городе вплоть до конца войны и начала репатриации. Как следует из донесений Курского губернского воинского начальника, Адиль-паша покинул Курск 18 августа, а Ариф-паша – не позднее 6 сентября 1878 г. [4]

Еще до отъезда на родину оба направили Командующему войсками Харьковского военного округа благодарственное письмо, в котором, в частности, писали: «Во все время пребывания нашего в качестве военнопленных в Курске, мы пользовались полным вниманием как со стороны высших начальников, так и со стороны непосредственно назначенных для надзора за нами офицеров. Благодаря великодушию нашего Победителя, мы, офицеры и нижние чины, не нуждались ни в чем. Офицеры всегда своевременно получая жалование, имели возможность экипироваться; нижние чины, размещенные по казармам и прекрасно обмундированные, получали отличную пищу и даже белый хлеб, что несомненно благоприятно отразилось на сохранении их здоровья. Проникнутые чувством глубокой благодарности к русскому начальству, мы имели честь заявить об этом лично в бытность вашего высокопревосходительства в Курске, и теперь, покидая Россию, не можем удержаться, чтобы не повторить письменно, от имени всех пленных, нашу благодарность всем нашим начальникам и в особенности капитану Некрашевичу, под непосредственным надзором которого мы находились, за ту доброту и попечения, которые столь много облегчили тяжелые дни нашего плена» [5].

Печатается с сокращениями. Полностью статья опубликована в научно-историческом журнале «Курский край». № 1–2 (134–135). – Курск: Изд. Курск. обл. краевед. об-ва, 2012. – С. 29–31.

Таблица 1. Турецкие генералы, плененные в Плевне 28 ноября 1877 г. [1; 2, с. 220]

Принимая во внимание тот факт, что турки капитулировали после героической борьбы, продолжавшейся без малого пять месяцев, отдельные российские военачальники и, в частности, генерал-лейтенант М.Д. Скобелев, предлагали высшему командованию вернуть оружие «всем вообще офицерам, или, по крайней мере, всем генералам молодецкой армии, оборонявшей Плевну» [3, с. 13]. Судя по всему, такую точку зрения разделял и Главнокомандующий русской армией на Балканах великий князь Николай Николаевич, неоднократно дававший действиям турок под Плевной, и лично действиям Османа-паши, самую высокую оценку [4, с. 27; 5, s. 318–319].

Однако предложение это не получило поддержки у Александра II и  сабля была возвращена («для ношения в плену») одному лишь Осману-паше. Одновременно император предоставил турецкому маршалу право переписки (в т.ч. и телеграфной) со своей семье и с Оттоманском правительством, а также повелел нанять для Османа-паши «приличное помещение» (вместо выплаты квартирных денег) и производить ему «содержание по 2 000 руб. в год» [5, s. 319; 6; 7, s. 268]. Осман-паша не остался в долгу и подарил Николаю Николаевичу единственную, кажется, ценность, которой на тот момент обладал – своего боевого коня, белого «араба», легко раненого 28 ноября вместе с хозяином, но впоследствии много лет «прослужившего» в Офицерской кавалерийской школе в Санкт-Петербурге [2, с. 219–220].

Возвращаясь непосредственно к данным Таблицы 1 считаем необходимым обратить внимание на то, что двое османских военачальников были почти сразу же после пленения переданы союзному румынскому командованию, семеро интернированы в различные губернские центры России (Владимир, Курск, Полтава и Харьков), а еще один, – относительно молодой бригадный генерал Омер-паша, скоропостижно скончался, едва прибыв в Кишинев, и был похоронен здесь со всеми почестями, полагающимися русскому генерал-майору [8, с. 3].

К сожалению, информация о пребывании этих людей в России достаточно скудна, поскольку в плену они, в большинстве своем, вели достаточно замкнутую жизнь, а по возвращению на родину никто из  них, кроме Османа-паши, не оставил мемуаров. Впрочем, последний оказался не слишком многословен и «харьковские страницы» своей жизни явно поспешил скорее перелистать.

Тем не менее, имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют воссоздать условия жизни генералов в России если и не во всех деталях, то уж, по крайней мере, в общих чертах. Так, известно, что сразу же по прибытию в пункт интернирования, паши наносили визиты губернатору, губернскому и уездному воинским начальникам, а иногда и иным влиятельным лицам. Одновременно городская управа предоставляла им на первое время (вернее, на 3 дня), «подобающий чину» номер в одной из городских гостиниц. Причем по прошествии трех суток, отдельные военачальники так и оставались жить в названных помещениях (например, Осман-паша и Тевфик-паша в Харькове). Другие же предпочли арендовать квартиру у городских обывателей, как это сделали в Курске Адиль-паша и Атыф-паша, снявшие две комнаты в маленьком домике на Херсонской улице [9; 10, с. 3].

Как правило, при генерале оставалось от одного до трех турецких нижних чинов, выполнявших роль прислуги. Некоторым исключением в этом отношении можно считать Османа-пашу, вместе с которым в Харьковской гостинице «Бель-Вю» постоянно находилась целая небольшая свита, включая личного врача и несколько адъютантов.

Пашей регулярно навещал т.н. «пристав» – офицер местного батальона, призванный осуществлять контроль за пленными и, по возможности, разрешать возникающие у генералов вопросы. В остальном османские военачальники были предоставлены самим себе.

Хотя российские власти не осуществляли охрану занимаемых генералами помещений, фактов проявления местным населением нелояльности, а тем более – враждебности к этим людям нами не установлено. Правда, пашам не могли не досаждать эпизодические визиты в их жилища городских и окрестных обывателей (от крестьян до представителей интеллигенции). Конечно, большинству россиян хотелось «просто посмотреть» на турецких генералов. Но находилось и немало желающих «поговорить» с ними «за настоящие политические обстоятельства». А поскольку военные власти, полиция и администрация гостиниц, наотрез отказывалась препятствовать подобным визитам, турецким военачальникам приходилось решать данную проблему самостоятельно. Например, маршал Осман-паша организовал у дверей своего гостиничного номера нечто вроде «караула» из находящихся при нем адъютантов и установил для желающих поговорить время приема (ежедневно с 12 час. до 16 час.) [11, с. 2].

Замкнутую жизнь генералов, о которой мы упоминали выше, конечно же, не следует преувеличивать, поскольку они регулярно получали приглашения на различные мероприятия (в частности, благотворительные) и, разумеется, не могли их постоянно игнорировать. К примеру, 15 января 1878 г. Осман-паша принял приглашение посетить дворянское собрание, где проходил маскарад и благотворительная лотерея. 22 января он был на представлении в цирке Братьев Годфруа, а спустя три дня – в Большом драматическом театре. Здесь Осман-паша расписался в книге почетных посетителей, признался в любви к артистам и «заметил, между прочим, что желал бы видеть русскую историческую пьесу, в которой выведены цари». Уже 8 февраля труппа театра ответила на это пожелание пьесой «Князь Серебряный», которая привела маршала в восторг. Причем следует отметить, что за этой «культурной программой» пристально следила не только российская, но и турецкая пресса [12, с. 1; 13, с. 2; 14, s. 2].

Вообще же, газеты, как правило, отзывались о турецких генералах с уважением. Вместе с тем, на их страницах регулярно появлялись и обвинения Османа-паши в воинских преступлениях, сопровождаемые даже требованиями о предании его суду за организацию убийств русских и румынских военнопленных. Правда, никаких доказательств тому представлено так и не было. Тем не менее, маршалу пришлось доказывать свою невиновность и в Бухаресте, и в Кишиневе и в Харькове. Так, 3 февраля 1878 г. он писал в редакцию газеты «Голос»: «В газетах было объявлено, будто бы моими войсками были зарыты в Плевне живыми 150 русских, взятых в плен. Это очевидная ложь. Истина известна многим лицам. Я первый протестую против такой непозволительной жестокости в обращении с пленными» [15, с. 4].

В этих протестах маршала горячо поддерживали его сослуживцы. В частности, майор Ибрагим Эдхем утверждал, что «Осман-паша крайне щепетильно относился к вопросам гуманного отношения к врагу <…>, он требовал, чтобы пленные принимали пищу в том же объеме, как и свои солдаты, чтобы каждая их вещь была учтена и чтобы без ведома пленника никто не смел прикасаться даже к его папиросам» [16, s. 75]. Сказанное, в целом, подтверждают и те, кто непосредственно был в плену у Османа-паши. Например, один из русских солдат вспоминал в этой связи: «каждый день давали по хлебцу, чрез два дня в третий по куску говядины, через день по пригоршне круп, да раза два в неделю соли, да масла в кашицу, ну да и на том спасибо, что сами ели, то и нам отпускали (Курсив наш – В.П., О.Т.). <…> чтобы грубость какую оказать, или обиду учинить – ни Боже мой; работу одну исполняли – это свое помещение чистили; ну да без этого невозможно, везде один порядок должно соблюдать. Скучновато все казалось, потому чувствуешь свое стеснение, а то ничего бы. Дней чрез 15 пришел офицер «бим-баша», по нашему капитан или полковник («майор» – В.П., О.Т.), выстроил нас и деньгами обделять начал <…> получка была по 2 рубля с четвертаком на брата» [17, с. 13–14].