Интегральным фактором, в первую очередь, является то, что и Чаадаев, и Гоголь – это великие патриоты, притом их любовь к России особая, не похожая ни на какую другую. Философ и писатель так и остались до конца не поняты обществом. Их зачастую клеймят и обвиняют в антипатриотизме. Гоголь и Чаадаев свою любовь и боль за Отечество выражали через призму критики феномена «русскость». Русский характер – это противоречивый характер, сочетающий в себе грех и добродетель. Чаадаев и Гоголь не приукрашивали недостатки, а бичевали их [1, с. 35-36].

Острым остается вопрос о положении мыслителя и писателя на неком расстоянии от двух течений, развившихся в XIXвеке, «западничество» и  «славянофильство». До настоящего момента и Гоголя, и Чаадаева пытаются причислить к одному из направлений [3, с. 125-136].

Удивительна схожесть общественного мнения о них. Оба слыли в «обществе» – один официально, другой при почти общем молчаливом согласии – сумасшедшими (Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего», некоторые свои работы подписывал «Безумный»; а Гоголь, написавший свои бессмертные «Записки сумасшедшего», безусловно, особенно в последние годы, страдал некоторыми формами психических отклонений) [7, с. 135, 156--158].

И Гоголь, и Чаадаев были вечными скитальцами в жизни, блуждали в поисках истины, о чем свидетельствуют их частые отъезды за границу, путешествия по Европе. Как известно, странники традиционно на Руси принимались чуть ли не за святых, мудрецов (Лука Горького, «Очарованный странник» Лескова, Богодул Распутина и т. д.); и оба по сути дела были бездомными, «бессемейными».

В 1836 году в Петербурге и Москве успешно прошла премьера «Ревизора» Н.В.Гоголя, которая не только вызвала восторг у публики, но и снискала расположение императора. В том же году столичные общественные круги большей частью с недовольством встретили пессимистические рассуждения Чаадаева об исторической судьбе России в опубликованном «Философическом письме» [4, с. 79].

Естественно то, что Чаадаев не мог не обратить на столь противоречивые отклики внимания. По его мнению, и «Письма», и «Ревизор» преследовали одну цель – постигнуть характер русского народа и разобраться в направлении его развития, но разную глубину постижения действительности, поэтому для него оставалось непонятным столь сильное расхождение общественного мнения [5, с. 69].

Итак, два совершенно разных по форме и стилю произведения: «Мёртвые души» и «Философические письма» – можно ли утверждать, что они преследуют одну и ту же цель, сообщают читателю об одном и том же. На первый взгляд это два противоположных полюса, но в результате анализа приходим к следующему.

В первом философическом письме Чаадаев размышляет о месте России во всемирном историческом процессе и приходит к неутешительным выводам. Он пишет, что есть два пути для духовного развития народа: усвоение уроков собственного исторического прошлого и преемственность идей других народов: «Народы живут лишь могучими впечатлениями, которые оставляют в их душе протекшие века, да общением с другими народами» [6, с. 43]. Чаадаев строго разделяет заимствование на слепое подражание и усвоение пропущенных сквозь собственное сознание чужих идей. Философ обвиняет русское общество в бездумном копировании инородных мыслей.

Не об этом ли спешит сообщить нам и Гоголь? Отсутствие в России духовного развития, истории, традиций – эта мысль также пронизывает и «Мёртвые души». О Чичикове, главном герое поэмы, сообщается, что он «ни в мать, ни в отца, а проезжего молодца» [2, с. 274], или «…вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память» [2, с. 275]. Здесь следует помнить о том, что Гоголь обрисовал собирательный образ Чичикова, в котором воплотил черты русского национального характера.  В разговоре с Маниловым Чичиков, характеризуя себя, говорит, что он человек «без племени и роду!» [2, с. 45], Чаадаев же весь русский народ уподобляет незаконнорожденным детям без наследства [6, с.  15]. Уместным будет вспомнить рассуждение Гоголя о мужчинах двух родов: «тоненькие» (повесы, гуляки, игроки) и «толстые» (основательные господа, занимающие почётные посты, создающие своё дело, наживающие капиталы). В обществе происходит постоянный круговорот «толстых» и «тоненьких». «Толстые» организуют свое дело, наживают добро, а их преемники, «тоненькие», спускают всё отцовское наследство. Именно отсутствие преемственности между поколениями является характерной чертой русского общества. Об этом говорил Чаадаев, это же подтверждает и Гоголь.

В первой главе «Мёртвых душ» сообщается, что в трактире, где останавливается Чичиков, на стенах висят картины, привезённые из Италии: «… на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал» [2, с. 11]. В гостиной у Собакевича висят картины, на которых изображены «всё греческие полководцы.… Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу» [2, с. 115]. Эти факты пример того, что заимствованные идеи в России беспочвенны, выглядят странно и  потому выглядят несообразно и анекдотично, равно как вывеска «Иностранец Василий Фёдоров» [2, с. 14].

Проблему отсутствия в России исторического прошлого затрагивается Гоголем и Чаадаевым. Ноздрёв – исторический человек, сообщает Николай Васильевич, и добавляет: «Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории» [2, с. 84]. Таким образом история России сравнивается с сиюминутными происшествиями, которые между собой никак не связаны и не подчиняются законам логики. Они значимы, пока о них говорят.

Примечательно то, что Гоголь озаглавливает поэму«Мёртвые души», а Чаадаев первое и седьмое письмо подписывает «Некрополь», то есть «город мёртвых». Именно в этих письмах повторяется мысль, что русский народ не смог усвоить ни идеи других народов, ни сделать выводы из своего прошлого, потому что прошлого, как такого, не имеет.

Чаадаев отмечает роль географических особенностей России: её огромная территория принесла ей политическое величие, но в мире русских знают больше по огромной территории, занимаемой ими, а не по умственным заслугам: «Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы» [6, с. 47-48]. Гоголь говорит о величии Руси и тут же добавляет, что величие это в безграничности. Безграничность, обусловленная географическим фактором,  породила духовную. Невозможно целиком познать то, что не имеете пределов.

И Пётр Яковлевич, и Николай Васильевич предсказывают России особое предназначение, особую миссию в системе мироздания. Гоголь в одиннадцатой главе «Мёртвых душ» выражает надежду, что в его повести почувствуются ещё неоткрытые до сих пор выдающиеся особенности русского духа, благодаря которым проявится великая мощь славянского народа. Но произведение Николая Васильевича так и осталось незавершенным, и мы видим лишь Собакевича с омертвевшей душой, Манилова, мечтающего пофилософствовать с мошенником; Ноздрёва, русская душа которого слишком широка. Русь, как бойкая тройка, мчится вперёд, вдохновлённая Богом, но в тройке сидит аферист Чичиков, потому что не успел Николай Васильевич обозначить неизведанные особенности русского духа.

И Чаадаев, и Гоголь в равной степени понимают необходимость правдивой, здравой оценки русского народа, его достоинств и недостатков: «…не станем же прибавлять к прочим нашим бедам ложного представления о самих себе…» [6, с. 42]. Гоголь призывает заглянуть в собственную душу и спросить: «А нет ли во мне какой-нибудь части Чичикова?» [2, с. 132].

После некоторого анализа стало очевидным идейное родство «Философических писем» и «Мёртвых душ». Чаадаев и Гоголь понимали, что такая великая страна как Россия должна быть впереди, иметь особое предназначение, потому что русский национальный характер уникален. Но они не могли не видеть недостатков русского народа и страны в целом. Для того чтобы идти по особому пути, нужно преодолеть те болезни и пороки, которыми отравлена Россия, поэтому Гоголь и Чаадаев целью своего творчества считали вскрытие этих недостатков и как следствие – победу над ними. Однако, встав на шаткую тропу выявления пороков своего отечества, они обрекли себя на одиночество и непонимание: «Сурово его поприще, и горько почувствует он своё одиночество» [2, с. 162].