Таким образом, Ж. Лакан представил субъективность как лингвистический продукт, где человек, чтобы реализовать себя должен расщепиться на реальное, символическое и воображаемое.

Это представление об обществе как гетерогенной совокупности языковых игр и словарей повлекло за собой невозможность описать современное состояние как «строго упорядоченное». Поворот к новым структурам и отношениям вызвал потребность и в методологическом обновлении. Постмодернистская методология не претендует на роль новой науки. Фактом своего существования она призвана формировать постмодернистское жизненное пространство. Соответственно, строится она на экзистенциальной установке, которая выделяет в социальном мире лишь один тип объектов – события. Предполагается, что общественная реальность существует не как предметная данность, но как совокупность значимостей. Здесь все наличествует лишь постольку, поскольку «вписывает» себя – фактом своего существования – в реальность, оставляя в ней «следы».

Я.У. Астафьев в связи с этим говорит о присущей классической ситуации фигуре серьезного творца-демиурга и приходящей ей на смену фигуре творца-художника, творца артиста, делающего ставку на игру. Поэтому постмодернистской ситуации наиболее адекватна фигура артиста, который может иметь дело лишь с «фикциональной реальностью» культуры, так как она доступна свободному перекодированию и плюрализации. Натуральному бытию, как известно, присуща склонность существования ограничивать свободу, которую теоретик А.Арто назвал «неумолимостью-жестокостью». Жестокостью и неумолимостью неизменно обладает все то, что серьезно и нефикционально.

Этимологически представление о серьезности связано с понятием «весомости вещества», его нахождением во власти земного притяжения. По контрасту с серьезностью мыслится образ субъекта, имеющего дело с легкими, невесомыми объектами культуры, обращение к которым осуществляется через особый прием, названный В.Шкловским «остранением». Игра в качестве нового способа познания мира существенно изменяет методологию в постсовременной ситуации. Хотя постмодернистский исследователь «играет в игры», это вовсе не значит, что он лишь использует игровые методы в качестве второстепенных средств. Он не ищет аутентичности и не постигает истину, так как они упразднены.  Он играет для того, чтобы расширить своими действиями игровое пространство в мире. Я.У.Астафьев увидел в этой самоцельности и самоценности игры глубокую социально-политическую ценность, проявляются, по его мнению в двух аспектах. Во-первых: «Чем больше количество людей будет «играть», тем в большей мере будет воспроизводиться соответствующий способ существования и тем в большей степени наша жизнь должна освобождаться от внешних принуждений, груза устаревших стереотипов» [33-48].

Кроме этого либертатного смысла игры как способа познания мира выделяется еще одно его значение. Воспроизводя в игровом, то есть творческом поведении  сугубо «бесцельные» и свободные акты, исследователь постмодернист ориентирует мир на переизбыток витальности. Эта установка противостоит более привычному для нас дефицитарному сознанию, формирующему дефицитарную систему отношений.

Применительно к теории и практике постмодернистский метод проявляет себя в широком комбинировании самых разнообразных методик и приемов при анализе какого-либо явлений, что зачастую создает эффект коллажа, эклектичности, случайного сочетания разнообразных конструкций. При этом единственным способом легитимации утверждений исследователя может быть только отнесение их на счет «привилегированного артистического действия». А целью постмодернистского исследования является «наслаждение высшей свободой творческой игры в действительность не «натуральную», а находящуюся в снятом, духовно преображенном виде» [49-51].

Игра как методологическая установка является лишь отражением более щирокого ее понимания в качестве жизненной стратегии, единственно адекватной постсовременной ситуации. Вполне понятно, что изменившиеся представления о мире: он видится теперь неупорядоченным, непредсказуемым, ненадежным, недерминированным, – заставили  человека искать новые формы поведения в нем.

З. Бауман, сравнивая две эпохи – модерна и постмодерна, –  указывает на то, что для первого в большей степени было характерно представление о жизни как пути или целенаправленном развитии, продвижении, приближении к цели. Это представление легитимировало идею проекта, на которой было основано представление о прогрессе. Знаком постмодерна, в отличие от модерна, становится не «путь» / «дорога», а «сад расходящихся тропок» (см.  одноименную новеллу Х.Л.Борхеса). З. Бауман пишет по этому поводу следующее: «Правила жизненной игры, в которую играют потребители эпохи постмодерна, постоянно меняются. Поэтому в игре разумно придерживаться стратегии ведения коротких партий, а, следовательно, всю жизнь с ее гигантскими всеохватывающими ставками разумно разбить на серию коротких ограниченных партий…» [52-58]. Метафорами жизненной стратегии постмодерна, основанной на неприятии всякой привязанности и фиксированности, становится ранее маргинальные формы поведения, которые теперь практикует большинство в основное время своей жизни и в местах, расположенных в центре жизненного мира. Это – жизненные стили фланера, бродяги, туриста и игрока, взаимопроникающие и взаимопересекающиеся в своей склонности придавать человеческим отношениям фрагментарность и прерывность.

Игра стремится отменить время во всех формах, кроме одной – простого собрания, неупоряченной секвенции моментов настоящего, то есть в форме длительного настоящего. Разъятое и переставшее быть вектором время, в свою очередь, больше не структурирует пространство. В игре нет ни «вперед», ни «назад» – здесь ценится умение не стоять на месте. И потому, естественным и закономерным оказывается устранение линейности и прогресса. Культурный герой постмодерна не наступает на мир в стремлении познать и подчинить его, а отступает, защищаясь и играя с ним. Это самым непредсказуемым образом связано с постсовременным представлением о мире как ризоме лабиринте. Ведь лабиринт моделирует не только свойства бытия как игрового «поля воз­можностей», но и поведение игрока в этом поле. Так А. Махов считает, что так же, как поведение в лабиринте не может иметь достаточного рационального обоснования, так и поведение игрока «повинуется» закону недостаточного ос­нования»: решительность, с которой игрок делает свой ход, – мнимая, ибо воз­можности игры до конца не просчитываемы и, если не совсем «слепы» и оди­наковы, то всё же теряются где-то во мраке. В сущности, за внешней точно­стью, быстротой, уверенностью движений игрока – всё то же нерешительное (или мнимо-решительное) блуждание по лабиринту возможностей».  Подчиняясь правилам постмодернистской игры (одним из которых является отсутствие чётких правил), человек «теряется» в ней, как в лабиринте.

Фигура игрока является крайним проявлением боязни фиксации и при­вязанности как основного постмодернистского настроения. Основой жизненной стратегии играющего героя эпохи постмодерна можно считать интенцию к полной непредсказуемости и неконтролируемости отношений с миром. «Иг­рок» живёт в мягком и уклончивом мире, который сам играет с человеком, предлагая ему одновременно разные ходы в партии его жизни. Жизнь игрока лишена  жёсткой и одномерной направленности, она  представляет собой  череду игр, каждая из которых состоит из особых конвенций и образует отдель­ную «область смысла». Игра как образ жизни дробит последнюю на множест­во маленьких универсумов, замкнутых и самодостаточных, имеющих своё на­чало и свой конец. При этом для игрока важно соблюсти независимость после­довательно сменяющих друг друга игр: чтобы обеспечить «равенство старто­вых возможностей», каждую игру нужно начинать с нуля, не детерминируя её результатами предыдущих игр. Играть в короткие игры значит избегать долго­временных обязательств, отвергать любую фиксацию, не привязываться к месту, не обрекать свою жизнь на занятие только одним делом, не контроли­ровать и не закладывать будущее, следить за тем, чтобы последствия не выно­сились за рамки самой игры. Следование этим правилам и позволяет прожи­вать жизнь как игру. А это значит, что к игре могут быть редуцированы все перечисленные выше стратегии, позволяющие человеку избегать привязанно­сти и фиксации.

Таким образом, специфика постмодернистской ситуации заключается в отсутствии пределов, внутри которых возможно изобретение устойчивых жиз­ненных стратегий и претворение их в практику. Время, которое «больше – не река, а скопление запруд и омутов», распавшееся на эпизоды, про­странство, распавшееся на фрагменты, не могут стать основой никакой связан­ной и последовательной жизненной стратегии, кроме одной – перебирание раз­ных возможностей проигрывания жизни.

Таким образом, игра претерпевает странную трансмутацию: из свободной деятельности, приносящей разрядку и удовольствие она превращается в единственно адекватный способ бытия. Выступая против тоталитаризма клас­сического дискурса, она сама претендует на тотальность. Тотальность и неиз­бежность игры, навязываемой в постсовременной ситуации человеку, создают ряд проблем, связанных с антропологической целостностью и субъективной стабильностью.

Выбор игры в качестве жизненной стратегии существенно трансформи­рует проблему личностной идентичности: движущийся от истины и смысла к игре, от фиксированности к скольжению человек теряет потребность, а затем и способность к построению идентичности [59]. Так, по мнению М.Фуко, человек изобретает для себя идентичность, или когерентность, когда душа его претен­дует на единообразие, в то время, как сейчас нужно вести речь о поиске бес­численных начал, в которых растворяемся, «рассеивается» его «Я».

Бесспорным, к сожалению, является отрицательное влияние игры на герменевтические горизонты нашего повседневного опыта. Тоталь­ность игры ведёт к трансгрессии на следующих уровнях:

• внутри «объективной реальности» размывается граница между живыми и искусственными сущностями;
• растушёвывается грань между объективной реальностью и её «кажимостью»;­
• взрывается идентичность индивида.

Ради­кальному сомнению в категории субъективности способствует «размывание» понятия пола. Одним из «игровых» следствий деконструкции логоцентризма можно назвать феминизацию дискурса и культуры. Традиционно за­падноевропейская культура соотносится с доминированием агрессивного муж­ского начала. Поэтому разрушение оппозиции «мужское / женское» формирует представление о культуре как играюшей своей неопределённостью, неструкту­рированностью, потому что «женское» рассматривается философами-постмодернистами как метафора игры, соблазна. (Этому посвящены работы Ж.Деррида «Шпоры», Ж.Бодрийяра «О соблазне» и «О совращении».) Так Ж.Деррида рассматривает женщину как «модель истины», потому что женщина пользуется силой соблазна. Именно женщине присущ «гистрионский ин­стинкт», так как «она забавляется притворством, украшениями, обманом, игра­ет искусством и артистической философией, она есть сила утверждения».