Решающее значение в усилении польского влияния в ВКЛ стало польско-литовское сближение, которое началось с конца XIV в. – с момента заключения Кревской унии. По её условиям великий князь литовский Ягайло становился одновременно королём польским, а языческое население Литвы принимало католическую веру. Более высокий уровень цивилизационного развития Польши обусловил то, что именно она, а не Литва, стала образцом для подражания в объединённых персональной унией государствах. Первым свидетельством этого стало определение столицей государства Кракова, а не Вильно. И хоть Ягайло до конца жизни разговаривал на старобелорусском языке, со временем не польская аристократия стала переходить на него, а литовская стала разговаривать по-польски. Именно политическому, религиозному и культурному факторам, которые попеременно выходили на первое место, предстояло сыграть наибольшую роль в последующем формировании польского народа на территории Литвы. Первоначально этот процесс охватил элиту ВКЛ. Для разнообразного в этническом и религиозном плане служилого сословия Литвы и Руси польская шляхта становится образцом социально-политического развития. Начало интеграции правящего сословия было положено Городельской унией 1413 г. В последующем влияние Польши все более возрастало и находило своё выражение не только в хозяйственной, судебной, административно-территориальной и сеймово-сеймиковой реформах в ВКЛ на манер Польши, но и в росте зависимости ВКЛ от военной поддержки Короны. Польские военные гарнизоны находились в важнейших городах княжества, а польское рыцарство участвовало на стороне литвинов не только в боях с крестоносцами, но и с другими врагами. В частности, в 1514 г. в битве под Оршей, где войска ВКЛ одержали победу над Московскими войсками во многом благодаря польской военной поддержке. По некоторым данным, в результате переселений поляков из Короны число жителей ВКЛ в 1528-1567 гг. выросло на 30 % [4, с.11]. Следует, однако, признать, что эти цифры во многом носят оценочный характер. Среди переселенцев были мещане, которые селились в городах Великого княжества Литовского, застенковая шляхта, получавшая наделы за несение воинской службы, а также мазуры в целом, двинувшиеся дальше на восток после колонизации Подлясья. В условиях совместного проживания с восточными славянами и балтами простолюдины, как правило, с течением времени переходили на язык местного населения, преимущественно старобелорусский, но оставались католиками, поскольку в это время Литва уже было крещена, и её территория постепенно покрывалась католическими храмами и приходами: с момента крещения литовцев и до середины ХVI в. на территории ВКЛ действовало 152 католических прихода. [2, с. 743]. Поскольку восточные славяне к тому времени в большинстве своем уже были православными и в католичество не переводились, это дает основания утверждать, что значительная часть населения западной части современной Беларуси была балтского происхождения, а переселение западных славян могло быть дополнительным стимулом для открытия католических приходов. В это же время польская шляхта фактически не ассимилировалась, поскольку в Великом княжестве Литовском позиции польского языка в шляхетской среде становились все более прочными, католичество в этой среде занимало привилегированное положение, сословный статус литовской и польской шляхты был одинаковым. Более того набирала силу тенденция постепенного перехода на польский язык правящего сословия ВКЛ. Выше описанные процессы в итоге посодействовали более тесному сближению между двумя государствами и привели к созданию федеративного государства Речи Посполитой. Характерно, что при заключении Люблинской унии против неё высказывались преимущественно магнаты, опасавшиеся утратить свою политическую власть, за унию – шляхта Великого княжества Литовского, желавшая через тесный союз с Польшей обеспечить себе прочное и независимое положение в государстве. Дошло до того, что во время срыва литовскими магнатами заседаний Люблинского сейма, на котором обсуждалась уния Литвы и Польши, шляхта Подлясья, Гродно и Бреста на своих поветовых сеймиках приняла декларацию о выходе из состава ВКЛ и присоединении к Королевству Польскому [5, c.102]. Результатом приобщения к польским «шляхетским вольностям», стала обусловленная усвоением не только польских политических традиций, но и образа жизни, интеграция разноэтничных представителей шляхетского сословия ВКЛ в «польский политический народ», единство которого зиждилось на принадлежности к шляхетскому сословию, на польском языке и католической религии. Польскость в данном случае выступала в качестве объединяющего начала, вполне допускающего в сознании её носителей формулу «gente Lithuanus (Ruthenus), natione Polonus» – «рода, происхождения литовского (русского), национальности – польской». Следует, однако, признать, что со временем вторая часть этой формулы всё более укреплялась, а первая ослабевала.

Вторая волна польской миграции на литовско-белорусские земли была связана с развитием лесозаготовок и лесных промыслов, особенно на Полесье, началась в XVII в. и продолжалась до середины ХІХ в. Переселенцев звали «будниками» или «мазурами». Со временем они становились оседлыми жителями. Эта миграция не носила массового характера и переселенцы зачастую ассимилировались в среде местного населения [2, с. 337].

За два столетия после Кревской унии польская культура и язык завоевали в Великом княжестве Литовском прочные позиции. В период, который считается временем расцвета белорусской культуры в ВКЛ, из 324 изданных на территории княжества в 1525-1599 гг. книг, 151 была напечатана на латинском языке, 114 – на польском, 50 – на белорусском, 9 – на других [6, c. 34]. Ещё до Люблинской унии дрогичинская, мельникская и бельская шляхта в 1565-1566 гг. обратилась на виленском сейме к королю с просьбой, чтобы бумаги королевской канцелярии, высылаемые на Подляшье, впредь писались на польском языке. Процесс перехода на польский язык в делопроизводстве ВКЛ длился на протяжении столетия. В 1640 г. отказалась от «русского» языка в и перешла на польский шляхта самого восточного воеводства – Смоленского. В 1696 г. по настоянию победившей в гражданской войне в Литве шляхты в делопроизводство окончательно вводился польский язык и отменялся малопонятный, а потому выгодный магнатам «русский» язык.

Огромную роль в сохранении и распространении польской культуры в ВКЛ, сыграла система образования во главе с Виленским университетом, ведущим свою историю от созданной в 1579 г. иезуитской Академии. В 1773 г. Академия стала светским учебным заведением, а в 1803 г. была реорганизована в университет. В 1579-1783 гг. Виленская Академия поставила 263 спектакля – все на польском или на латинском языках. Среди изданных Академией в 1601-1700 гг. 889 книг 554 были на латинском языке, 297 – на польском и только 27 на литовском [7, c. 55-57].

После первого раздела Речи Посполитой сторонники её укрепления в соответствии с духом идей Просвещения видели выход в создании монолитного государства польского народа через распространение польского языка и ликвидацию особого статуса Великого княжества Литовского. Для решения этой задачи среди прочих мероприятий создавалась единая для обеих частей государства Комиссия национального образования. Подчинённые Комиссии школы делились на приходские, подокруговые и округовые. Эту систему венчала Главная литовская школа, созданная на основе Виленской Академии. Предметом заботы Комиссии было, в основном, среднее и высшее образование. В созданных или перешедших под управление Комиссии школах, языком преподавания вместо латинского становился польский. Особое внимание уделялось хорошему знанию отечественной истории и географии, так называемым марально-гражданским наукам, которые должны были воспитать у ученика гражданские чувства и патриотизм. Приходские школы находились в ведении римско-католического духовенства и в силу этого охватывали, главным образом, шляхетских, мещанских и крестьянских детей римско-католического вероисповедания. Белорусский язык, в отличие от литовского, на котором был издан букварь, в программах Комиссии отсутствовал. Причина этого, возможно, коренится в том, что в большинстве своём шляхта Беларуси была уверена в своём литовском происхождении (по мнению некоторых учёных так было на самом деле) и была равнодушна к сохранению языка живущего рядом белорусского крестьянства. После разделов Речи Посполитой деятельность Комиссии национального образования по многим направлениям стала образцом для реформы школьной системы образования в России. Земли Речи Посполитой, вошедшие в состав империи, были включены в состав Виленского округа. С разрешения царя князь Адам Чарторыйский, ставший во главе этого округа, придал процессу образования польский национальный характер. Надзор за образованием осуществлял ректор Виленского университета. Ему подчинялись Кременецкий лицей в Украине, губернские гимназии, поветовые и приходские школы, всего свыше тысячи школ и 21 тысяча учеников. В 1822-1823 учебном году студенты крупнейшего в Российской империи Виленского университета были на 90 % выходцами со шляхты, практически все были римско-католиками. На 825 студентов только 3 было униатами и 7 православными [8, c. 49]. Подобная ситуация в Виленской и Гродненской губернии была и в сфере среднего образования. Языком преподавания был польский язык, а русский преподавался как предмет. Занятия по польской литературе включали в себя понятия со сферы культуры, а в школах, организованных монашескими орденами, они использовались для демонстрации роли Костёла в истории польской культуры. Результатом «виленского просвещения» стал «виленский романтизм», заложивший основу польского национального самосознания и давший миру наиболее выдающегося польского поэта Адама Мицкевича [7, с. 57].

В 20-е гг. XIX в. Петербург начал переводить систему образования в белорусских губерниях на русский язык. После польского восстания 1830-1831 гг. этот процесс ускорился и к концу 30-х гг. вся система была переведена на русский язык. Более того, запрещалось изучение польского языка как такового. В 1857-1858 учебном году польский язык был возвращён в качестве дополнительного предмета в школы Виленского округа, но после восстания 1863-1864 гг. вновь был запрещён вплоть до начала ХХ в. Польское образование в этот период приобрело характер тайного обучения, которое имело меньшие возможности, но в целом справлялось с поддержанием польскости.

После подавления восстания 1830-1831 гг. и наступления на польскую культуру роль ведущего фактора в поддержании польскости перемещается к католическому костёлу. Отрицать польское влияние на католическую церковь в ВКЛ не приходится уже хотя бы потому, что она распространилась с территории Польши. Из 123 известных виленских каноников в период с 1397 г. до половины XVI в. около 90 были поляками [4, c.11]. В 1528 г. Синод Виленского диоцеза отметил, что ксендзы в приходах не знают литовского языка. С 1737 г. в виленских костёлах не читались проповеди на литовском языке. Но до второй половины XVI в. католический костёл в Литве ещё не приобрел ярко выраженного польского характера, а был скорее частью вселенской католической церкви. В проповедях помимо польского языка использовался литовский и старобелорусский. Приобретать польский характер католичество начало со второй половины XVI в. в процессе контрреформации. Л. Горошко обратил внимание на то, что в противостоянии с протестантами польский католический костёл отстаивал своё исключительное право быть «польской верой». А реформаторы, желая опровергнуть обвинения в чужеродности, демонстрировали не меньшую преданность польскому языку и в таком качестве прибывали на территорию Литвы. Призванные для противостояния протестантам иезуиты уже, как правило, имели дело с польскоязычной шляхтой и магнатами [10, c. 109]. И хоть в это время ещё не приходится говорить о существовании формулы «католик=поляк», однако, возможность быть поляком не будучи католиком, уже ставится по сомнение. Казацкие войны и «Потоп» XVII в., во время которых Речи Посполитой пришлось столкнуться с православной Московией и протестантской Швецией, стали очередной вехой в приобретении католической церковью польского характера. Католический монастырь в Ченстохове становится не только символом стойкости католицизма в борьбе с протестантизмом, но и символом стойкости польской государственности в борьбе с иностранным нашествием. Дальнейшему закреплению за католической церковью определения «польская вера» содействовало вмешательство во внутренние дела Речи Посполитой России и Пруссии под предлогом защиты православных и протестантов. Окончательное отождествление католицизма с польскостью произошло после 1839 г., когда униаты были переведены в православие. По мнению Р. Радзика, в период 1831-1862 гг., когда позиции польскости в сфере образования и культуры сильно пошатнулись, именно католицизм стал основным фактором интеграции польской общественности. После восстания 1863-1864 гг. ответственность за него уже распространялась на всех католиков, которых царские власти отождествляли с поляками. Р.Ф. Эркерт писал во время восстания 1863-1864 гг., что «католик, разговаривающий на белорусском или же на малороссийском языке, является поляком не только в глазах всех жителей православного и католического вероисповедания, но и сам себя считает поляком и хочет, чтобы и другие его за такового считали. Выражение «белорус-католик» довольно часто встречается в научных трудах, но в действительности его нет и быть не может, поскольку за исключением исповедующих православие в Витебской, Могилёвской и восточной части Минской губерний, выражение «белорус» – для определения национальности и «белорусский» для определения языка никому среди населения неизвестны. Человек из народа называет свой язык простым, а себя – русским, иногда даже литвином (согласно с политическими пережитками), или просто крестьянином (как национальное противопоставление в отношении польской шляхты). Поэтому выражение «белорус-католик» неизвестно ни среди (русского) народа, ни среди (польских) помещиков и духовенства» [11, c. 613]. Ему вторил П. Бобровский: «В западных губерниях все католики называют себя поляками, относя наименование русских ко всем православным… Исповедующий римско-католическую веру здесь не знает и не хочет знать, что предки его могли быть православными; русский по происхождению, католик становит себя в иную среду; он тот же славянин, но сердце его не принадлежит России» [12, c. 614]. О том, что католичество окончательно стало отождествляться с польскостью, свидетельствуют показания участника восстания 1863-1864 гг. на Гродненщине Адама Бояровского. В них, в частности, говорится следующее: «… Из лиц, которых я заставал в доме Каминского, исключая Коховского, который не мог принадлежать к организации польской, как православный, принадлежал ли кто-нибудь к организации не знаю. … Имею из убеждения искреннее желание принять святую Православную веру, которая осенит меня своим божественным покровом и отделит от моих единоверцев, по милости которых я вовлечён в заблуждение» [13, л. 214(об.) – 215]. Вместе с тем, среди современных исследователей нет единства мнений по поводу того, насколько сами католики (речь идёт, прежде всего, о шляхте, поскольку крестьяне вне зависимости от этнического происхождения в это время могли себя идентифицировать лишь с религиозным и локальным сообществом) отождествляли себя с поляками, и с какого времени можно вести речь об этническом наполнении этого термина. П.Эберхардт, к примеру, полагает, что на момент упадка Речи Посполитой весь шляхетский слой отождествлял себя с Польшей, не только в государственном, но и в этнически-культурном смысле. В результате браков между коренной польской шляхтой и шляхтой ВКЛ стиралась языковая, традиционная и культурная разница. Речь Посполитая всё больше отождествлялась с монолитной Польшей, населённой единым национальным сообществом [14, c. 29]. В то же время живучесть в сознании местной шляхты элемента «литвинства», который отражал осознание отличия от собственно польской шляхты не по языковым или конфессиональным основаниям, а по исторической традиции и проявлялся в отстаивании по мере возможности своей политической автономии, по мнению других авторов, не позволяет говорить о таком единстве, по крайне мере, вплоть до последней трети XIX в., а то и до первой трети XX cт.[15, c. 235; 16, c. 54]. Некоторые белорусские авторы вообще отрицают такое единство. Автор данной работы склоняется к тому, чтобы признать наличие к моменту упадка Речи Посполитой сильных тенденций к превращению правящего сословия в единый в этническом плане польский народ, а Речи Посполитой – в монолитное государство, однако, полагает, что понятие «поляк» всё-таки до восстания 1863-1864 гг. имело политический, культурный и конфессиональный смысл, а этническое содержание оно начинает приобретать лишь после его поражения. Не имело этнического содержания и понятие «литвин», точнее он не имело белорусского этнического наполнения, хотя всё чаще в белорусской публицистике, а отчасти и в историографии, оно трактуется как тождественное понятию «белорус». При этом наличие этого элемента в сознании местной шляхты используется как неоспоримое доказательство их «белорусскости», а присутствие элемента «польскости» отодвигается на задний план как нечто второстепенное, не имеющее существенного значения. В то время как в реальности в сознании шляхты первой половины XIX ст. «литвинство» соотносилось с «польскостью» как частное соотносится с общим. Опять же трудно сказать, насколько присутствие в сознании местной шляхты элемента «литвинства» означало приверженность идее политической автономии, а тем более сепаратизма, и насколько такое содержание «литвинства» было характерно для большинства шляхетского сословия ВКЛ. И уже совсем сомнительно, чтобы его можно было считать предтечей белорусского национального самосознания и белорусской государственности в том виде, в котором они возникли и существуют сегодня. Исходя из приведённых соображений, трудно делать однозначное предположение о том, что основная масса поляков Литвы и Беларуси, стремясь возродить Речь Посполитую, представляли её как федерацию равных субъектов. Уже хотя бы потому, что в тех реалиях нельзя было себе не отдавать отчёта в том, что характер будущего государства будет определяться не столько жителями бывшего ВКЛ, сколько Королевства Польского. В конечном счёте, именно Королевство, а не Княжество выступало флагманом национально-освободительного движения, а последнее, невзирая на наличие сепаратистских тенденций, никогда не выступало самостоятельно и не доводило дело до раскола в случае совместных выступлений. На основании этого можно предположить, что сторонники сепаратизма в польской среде ВКЛ никогда не были в большинстве, а стремление к политической автономии не всегда означало приверженность идее федерации. К тому же нельзя забывать и того, что Речь Посполитая образца первой половины XVII в., существенно отличалась от Речи Посполитой конца XVIII в. Почему при этом, говоря о стремлении возродить Речь Посполитую, неизменно понимается федерация XVII в., а не намного более близкая по времени к действующим лицам Речь Посполитая конца XVIII в., где литвины получали гарантии составлять половину военной и казённой комиссий, иметь столько же министров с такими же титулами, как и в Короне, но при этом отказывались от главных атрибутов суверенитета. Предположение, высказанное С.Донских, что в случае сохранения Речи Посполитой статус Беларуси напоминал бы статус Шотландии в составе Великобритании [7, c. 74], а можно добавить, что и в случае успеха национально-освободительного движения XIX в., кажется более реальным, нежели предположение о создании федеративного государства в смысле союза равных субъектов. В завершение этого сюжета, хотелось бы отметить и то, что степень выраженности «литвинства» и «польскости» у разных людей могла быть разной, как и то, что «литвинство» могло ослабевать и усиливаться в зависимости от изменения политической ситуации. Не отрицая значения так называемого «литвинского культурного накопления» для последующего формирования белорусской нации, следует всё-таки признать, что «литвинство», как правило, не противопоставлялось «польскости» и через поколения в большинстве случаев эволюционировало в сторону польского самосознания, а не белорусского.

За последние 20–25 лет применялись разные теории и подходы. Кто-то продолжает использовать формационную теорию. Другие исследователи разрабатывают цивилизационный подход. Активное распространение получила теория модернизации и ряд других подходов. Но, несмотря на все это, на наш взгляд, до сих пор не найдено и не предложено теории, которая смогла бы в полной мере объяснить нашу историю и современность, причем используя такие понятия и дисциплины, которые были бы адекватны именно русскому (а также советскому) обществу, а не являлись имитацией западных понятий и дисциплин, имеющих ограниченное поле применения.

Естественно, что в рамках одной статьи невозможно полностью изложить такую теорию, а точнее комплекс теорий в социально-гуманитарной сфере. Мы затронем лишь одну из областей. Речь пойдет о такой междисциплинарной науке как элитология. Приведем ее краткое определение, которое дал основатель российской элитологии профессор Г.К. Ашин: «Это наука об элитах и элитном, о высшем слое в системе социально- политической стратификации…» [1, с. 27].

Элитология объединяет в себе такие науки как социологию, политологию, философию, культурологию, психологию и историю. Обычно изучение элит происходит в рамках социологии и, особенно, политологии, реже в других науках. В этом ключе написана не одна сотня статей и монографий. Уже упомянутый нами профессор Г.К. Ашин рассматривает элитологию в основном с позиций социологии и философии [1, с. 35]. При этом историческая наука и ее место в структуре элитологии остаются вне поля зрения многих исследователей.

В этом отношении шагом вперед стала работа П.Л. Карабущенко «Введение в элитологию истории», в которой автор выявляет точки соприкосновения истории и элитологии, а также предлагает структуру элитологии истории. Говоря о методологическом соединении истории и элитологии автор справедливо отмечает, что «обе эти научные дисциплины выиграют в плане расширения поля применения своего научного потенциала и усиления средств изучения роли выдающейся личности в истории» [2, с. 34].

П.Л. Карабущенко выделяет следующую структуру элитологии истории: «Элитология истории является одним из важнейших разделов современной элитологической науки и входит в структуры ее аналитического раздела. Она является составной частью исторической науки, в которую помимо элитологии истории входит еще и история элитологии (которая в, свою очередь, подразделяется на: а) историю элитологических идей и теорий и б) историю элит – историю развития конкретных элитных групп). Эти две «истории» являются составными частями исторической элитологии и представляют собой единый комплекс историко-элитологического знания» [2, с. 36–37].

Исследователь выделяет также объект, предмет и методы элитологии истории: «в качестве ее объекта мы могли бы определить элитарное историческое мышление; в качестве предмета – воздействие элиты на исторические процессы и сам характер и содержание исторической науки. К числу наиболее востребованных методов следует отнести такие, как диалектический, персоналистический (биографический), герменевтический метод, метод системного анализа, статистический метод» [2, с. 37].

Нам представляется, что П.Л. Карабущенко удалось определить объект, предмет, методы и структуру элитологии истории. Однако в дальнейшем автор сводит элитологию истории к «историческому неоперсонализму» [2, с. 38]. К тому же, в статье не приведено четкого определения элитологии истории, его составляющие разбросаны по всему тексту.

На наш взгляд, понятие «элитология истории» может применяться, но мы предлагаем использовать понятие «историческая элитология». Вот какова может быть структура этого раздела исторической науки:

1) История элитологических учений;

2) Историческая элитология (изучает наиболее общие закономерности зарождения, развития и крушения элит в различных обществах);

3) История конкретных элит (например, история российских элит и элит в других странах в различные исторические периоды; история наднациональных структур, например, история различных транснациональных корпораций, банковских структур, которые оказывали и продолжают оказывать влияние на ход истории).

4) Сравнительно-историческая элитология (где должны быть выработаны критерии, применимые для сопоставления элит в разных обществах).

Нельзя сказать, что в России не ведется исследований в рамках исторической элитологии. Весомый вклад в ее развитие вносят ведущие российские историки С.В. Куликов и Ф.А. Селезнев. С.В. Куликов детально изучил российскую бюрократическую элиту в годы Первой мировой войны, предложив свою теорию [3]. Ф.А. Селезнев активно разрабатывает проблематику элит и контрэлит в России в годы Первой мировой войны, рассматривая также с этих позиций старообрядчество [4]. Также следует отметить докторскую диссертацию С.А. Кислицына, посвященную изучению большевистской политической элиты 1920–1930 гг [5]. Достигнутые результаты показывают перспективность и актуальность проводимых исследований, так как взгляд на элиты с позиций истории позволяет понять как они сформировались, развивались и к чему пришли в настоящем. Например, именно историческая элитология смогла бы объяснить почему разрушилась сначала Российская империя, а затем и СССР. Это имеет значение не только для изучения прошлого, но и для понимания современности и будущего развития.

Предложенная нами структура исторической элитологии может быть применена не только в научных исследованиях, но и в учебном процессе. Историческая элитология могла бы стать обязательной дисциплиной для студентов всех социально-гуманитарных специальностей. Надо сказать, что мало создания одной исторической элитологии. Перед исследователями встает задача создания новой социальной науки, которая преодолела бы узкую специализацию в рамках социально-гуманитарных наук. В связи с этим элитология вообще и историческая элитология в частности являются элементами социальной и исторической системологии. Эти науки еще предстоит создать. Как верно заметил историк и обществовед А.И. Фурсов, «одна из задач нынешнего этапа развития рационального знания об обществе – разработка области знания, посвященной закрытым структурам как особому историческому субъекту, синтез эпистемологического поля… создание полноценной многомерной науки без «белых пятен» и признаков когнитивной инвалидности» [6, с. 5].

Хорошей базой для такой области знания станет системный подход, который является общенаучным. Его применение позволило бы сгладить противоречия между так называемыми «технарями» и «гуманитариями», создать основу для понимания друг друга с одной стороны, и подчеркнуть сохраняющуюся специфику социально-гуманитарных и естественнонаучных исследований с другой стороны.

Таким образом, историческая элитология – это новый раздел исторической науки, который изучает  историю элитологических учений, наиболее общие закономерности зарождения, развития и крушения элит в различных обществах, а также историю конкретных элит (национальных и наднациональных). Ее определение отражает структуру, в которую можно добавить сравнительно-исторический аспект. На показанных примерах мы можем убедиться, что историческая элитология является актуальным и перспективным направлением в науке. Именно историческая наука с помощью исторической элитологии способна дать мощный импульс не только собственному развитию, но и обогатить элитологию в целом.

Сэмуэль Хантингтон предлагает несколько способов восстановления положения англо-протестантской культуры:

1)                     религиозная Америка, без историко-культурного базиса, объединенная приверженностью американскому кредо;

2)                     бюрократическая Америка, где два национальных языка – английский и испанский – и, соответственно, две культуры, англо-протестантская и испанская;

3)                     Америка, где во главе интеллектуального, политического, экономического и других кругов, стоит белая европеоидная часть населения;

4)                     Америка, восстановившая свою англо-протестантскую культуру и религиозные ценности, находящаяся в конфронтации с враждебно-настроенным миром;

5)                     Новое образование, которое сочетало бы вышеперечисленные компоненты. [5]

Так же, нынешнее развитие американской идентичности зависит от реализации ряда факторов:

- исчезновение этнической составляющей как источника идентичности для белой части населения Америки;

- постепенное стирание расовых различий и уменьшение значимости критерия принадлежности к расе;

- рост влияния и численности испаноговорящей общины, в результате чего может иметь место к культурному и языковому разделению Америки;

- дальнейший процесс разделения космополитической элиты и нации, приверженной традиционной идентичности.

Данные факторы могут привести к резкой поляризации и возможному расколу американского общества. Осознание уязвимости перед такими угрозами как угроза новых террористических актов и углубление международных связей с представителями других культур и вероисповеданий может привести к обострению своей идентичности. Возможен и вариант, что американцы восстановят исторически-религиозную идентичность и англо-протестантскую культуру под воздействием внешнего давления.
Возможен и такой вариант, что белая часть населения откажется от субнациональных  и «общинных» идентичностей отдав предпочтение «американской» идентичности, то есть признать себя просто американцами.

От признания за белыми американцами своей идентичности зависит возможное культурное будущее Америки. Если будет признано «евро» или «англо-американская» идентичность, как ответ на «испанский вызов», то это приведет к культурному расколу в стране. Признание же «белой идентичности» в противовес «черной» приведет к новым расовым конфликтам.

События нескольких прошедших лет как вариант могут привести к тому, что Америка будет вовлечена в ряд конфликтов с мусульманскими странами и группировками. Отсюда возникает вопрос: о возможности сплочения или разделения Американской нации перед конфликтами и войной. Согласно исследованиям Артура Стейна степень единения / распада нации в результате войны зависит от двух факторов.

Во-первых, в зависимости от серьезности угрозы происходит более крепкое объединение нации.

Во-вторых, в зависимости от количества потраченных на введение войны ресурсов, тем более вероятен исход, при котором нация распадется.[7]

Война с высоким уровнем потенциальной угрозы вначале заставляет нацию объединиться, но, если при этом подразумевается высокий уровень мобилизации ресурсов, в обществе возникает недовольство, которое ведет к распаду, как это произошло во время Второй мировой войны.

Война с низким уровнем угрозы и значительным уровнем мобилизации ресурсов ведет к распаду, который возможно преодолеть посредством снижения мобилизованности общества, как это было во время войны во Вьетнаме при администрации Никсона.

Война при обоих низких показателях вызывает недовольство изначально, грозя перерасти в возмущение, если военная операция затянется.

Война с высоким уровнем угрозы и низким уровнем мобилизации ресурсов означает, что нация останется единой на всем протяжении войны, как это происходит при нынешней так называемой «войне с терроризмом».

Угроза повторного нападения террористов на Соединенные Штаты, при отсутствии серьезной мобилизации ресурсов Америки, вполне вероятно на несколько лет сохранит высокую значимость национальной идентичности и высокий уровень национального единства. Продолжительная война против одного или нескольких террористических организаций при повышении мобилизованности общества может привести к недовольству и последующему распаду национального единства.

Не в последнюю очередь дальнейшее самоопределение американской нации зависит и от их представления о роли Америки в мире. В двадцать первом веке и в соответствии с новыми мировыми условиями существуют несколько возможных вариантов позиционирования на мировой арене.

Космополитический, или же другими словами концепция «открытости миру», подразумевает возврат к тенденциям, существовавшим в Америке до 11 сентября 2001 года. Согласно им границы страны были бы открыты для других народов и культур, приветствовались идеи, товары и население из других стран мира. А в идеале – открытое общество с «прозрачными границами», которое поощряет этнические, расовые, субнациональные и культурные идентичности, двойное гражданство и диаспоры, возглавляемое элитами, которые идентифицируют себя преимущественно с глобальными, мировыми институтами, нормами и правилами. Таким образом, Америка будет мультинациональной, мультирасовой и мультикультурной, где многообразие станет приоритетным. В подобном обществе средний класс охотнее будет ориентироваться на транснациональные корпорации, на которые они работают. Жизнь общества все в большей степени будет определяться правилами, установленными международными институтами, – такими как Организация объединенных наций, Всемирная торговая организация, Международный суд, в том числе и международным обычным правом и всевозможными международными договорами, а не федеральными и местными законами. И в итоге национальная идентичность утратит значимость в сравнении с другими идентичностями. Другими же словами, космополитическая альтернатива предлагает «открыть» Америку для мира с целью пересоздания страны.

В противоположность ей, имперская альтернатива предполагает пересоздать мир в соответствии с «американскими ценностями». После окончания «Холодной войны» и с распадом Советского Союза, либерально настроенные политики получили возможность проводить внешнюю политику, не опасаясь обвинений в подрыве данной политикой национальной безопасности. Целями новой политики были провозглашены укрепление нации, гуманитарная интервенция и «внешнеполитическая деятельность как социальная задача». Также обретение Соединенными Штатами статуса единственной в мире сверхдержавы укрепило позиции и американских консерваторов, которые в начале двадцать первого века взяли на вооружение идею Америки как империи и согласились с тем, что переделать мир является предназначением США.

То, что Хантингтон назвал «имперским импульсом» стимулирует убежденность в превосходстве Америки и универсальность американских ценностей. Утверждается, что американское могущество во многом превосходит любую нацию или группу наций, а потому у Америки есть полное право устанавливать собственный мировой порядок и право убедить в принятии тех универсальных ценностей, которые определяют американский образ жизни. При подобном подходе Америка утратит свою национальную идентичность и станет метрополией всемирной империи.[5]

Но, несмотря на то, что Америка является действительно на данный момент если не державой, то могущественным государством, на карте мира присутствуют и другие крупные игроки-государства на глобальном уровне: такие как Великобритания, Германия, Франция, Россия, Китай, Индия и Япония, а также Бразилия, Египет, Иран, Южная Африка и Индонезия на региональном уровне. На современном этапе развития мирового общества, Америка не в состоянии добиться достаточно серьезных целей без содействия нескольких мировых игроков. Поскольку культура, ценности, традиции и институты других обществ зачастую несовместимы с американскими ценностями и, по мнению данных народов, не подлежат «переосмыслению», в отличие от универсалистов, которые утверждают, что другие общества привержены или же желают быть привержены тем же ценностям, что и американцы. Как правило, данные общества в силу глубокой привязанности к собственным культурам, традициям и институтам, категорически возражают против попыток навязать им «внешние» ценности и идеалы. Более того, несмотря на мнение элит, большая часть американского народа рассматривает процесс распространения демократии как «низкоприоритетной» задачи американской внешней политики.

В отличие от космополитического и имперского подхода, целью которых помимо всего прочего является устранение социальных, политических и культурных различий между Америкой и другими обществами, национальный подход признает отличие Соединенных Штатов от других стран. Согласно данной концепции, Америка не может стать мировой державой ровно как и представители других обществ не могут в полной мере стать американцами. Америка, согласно национальному подходу, уникальное образование, которое определяется ее религиозностью и англо-протестантской культурой. Концепция выдвигает предположение в сохранении и приумножении достояния Америки, другими словами тех качеств и признаков, которые отличали американцев от прочих наций на протяжении четырех сотен лет.

Часть представителей американских элит достаточно благосклонно относятся к идее превращения Америки в политическое общество, другая же часть выступает за поддержание Америкой статуса империи. Подавляющее же большинство американского народа остаются привержены национально-патриотической альтернативе, заключающейся в сохранении и укреплении существовавшей на протяжений столетий американской идентичности.

У Соединенных Штатов существует еще несколько путей своего дальнейшего определения, помимо предложенных концепций Хантингтоном.

Различные исследователи называют пять подходов:

1. Соединенные Штаты как «универсальная нация», основанная на ценностях, которые близки всему человечеству, и  на принципах, которые понятны всем существующим народам. Данной концепции придерживались многие из «отцов-основателей», рассматривая Америку как мировая лаборатория, где опробовали социальные и материальные схемы, чтобы затем передать их менее счастливой части человечества. В Америке собрались наиболее энергичные представители всех государств мира, и предназначение этой страны отстаивать общечеловеческие ценности. Исходя из теории, что Америка считается лабораторией мира, целью американской внешней политики должно быть в таком случае глобальное распространение принципов свободного волеизъявления и свободного рынка;
2. Соединенные Штаты – западная нация, идентичность которой строится на европейских ценностях, чьи институты являются наследием европейских институтов и чья история восходит к англо-саксонскому правлению. По этой теории получается, что Америка – это одно из европейских государств, чьи принципы и идентификация принадлежит Западу, а не миру. Если исходить из того, что по этой теории США является лидером западных стран, в таком случае внешняя политика  должна быть направлена на укрепление так называемой западной солидарности и должны считаться с европейскими политическими, экономическими и демографическими интересами Европы. Цель Америки в данном случае – это сохранение Североатлантического союза.
3. Восприятие американской нации как нации, обладающей  исключительной по своей истории особенностям. Эта нация была создана в особых условиях при осуществлении политики изоляции и путем реализации идей европейского Просвещения. Согласно этой теории, Америка являются порождение англосаксонского понимания свободы, европейской Реформации и идей Просвящения. Самим же американцем предписывают привнесение идей парламента и народовластия. В таком случае Соединенные Штаты – являются историческим воплощением идей Джона Локка.
4. Соединенные Штаты – страна, идентичность и предназначение которой определяется наиболее влиятельным и активным потоком поселенцев-иммигрантов в данный исторический период. И если первоначально побережье Америки заселялось выходцами из Голландии Швеции, чтобы смениться потоком из Англии и Франции, то сейчас, согласно данной теории, наиболее влиятельными сейчас можно считать иммигрантов из испаноязычных государств. В таком случае, Соединенным Штатам необходимо переосмыслить свое отношение к Латинской Америке, взять на себя роль оратора всего Западного полушария.
5. Американская нация – это общность людей со своеобразными идентификационными основаниями. Другими словами, это хрупкая нация, основанная на базисе Декларации независимости, Конституции и общей законодательной базе. Как в свое время определил де Токвиль: «В Америке все родились равными, и поэтому ее жителям не нужно бороться за это». А отсюда следует, что, будучи равными, Соединенным Штатам следует отказаться от поисков, что называется, «родственных» цивилизаций, дать собственное определение, отвечающее на вопрос «что такое Америка» и не искать общих корней с другими регионами. В таком случае, конфликты за пределами Соединенных Штатов не имеют непосредственного отношения к интересам американского народа и правительству США, не стоит столь яростно нападать на страны, существующие на чужом базисе.

Таким образом, можно с уверенностью сказать, что Соединенные Штаты на данном этапе своего существования уже обладают контуром дальнейшего развития своей национальной идентичности в нескольких направлениях, но процесс его формирования еще предстоит. И окончательный выбор будет зависеть от выбора разнонаправленных сил как внутри самого государства, так и в остальном мире.

В словаре Ожегова под элитой понимается «наиболее видные представители какой-либо части общества, группировки и т.п.» [1, с. 582]. Кроме того, существует схожая трактовка: «Элита (от франц. elite – лучший, отборный) – высший, относительно замкнутый слой общества, контролирующий его основные экономические, политические и культурные ресурсы» [2].

В научной среде уже достаточно давно сложилась теория элит. Одним из первых, кто обратился к данному вопросу, был Н. Макиавелли [3].  Наиболее поздним представителем теории элит является Гаэтано Моска, который рассматривал данный вопрос с позиции управления. В своей работе «Правящий класс» [4] разделял общество на два класса: класс управляющих (элита) и класс управляемых (масса). Он выделяет следующие критерии элиты: организаторская способность, интеллектуальным, моральным и материальным превосходством.

Впервые, в политическую науку, термин «элита» ввел итальянский ученый Вильфредо Парето, считавший, что все общества делятся на управляющих и управляемых. К тому же, в элите он выделял два типа, которые последовательно сменяют друг друга: элита «львов» и элита «лис». В социуме происходит постоянная смена элит, что обусловлено социальной динамикой общества.

Немецкий социолог Роберт Михельс считал, что само устройство общества требует элитарности и закономерно воспроизводит её. В социуме действует «железный закон олигархических тенденций». Его сущность состоит в том, что становление общества сопряжено с формированием крупных организаций. Управление данными организациями не может быть осуществлено всеми ее членами. Для эффективного функционирования организациям (в том числе и политическим партиям) необходимо создание системы иерархически организованного управления, которое приводит, в конечном счете, к сосредоточению власти в руках правящего ядра и аппарата. Происходит, таким образом, формирование правящей элиты. Эта элита владеет превосходством перед рядовыми членами: она в большей степени обладает навыками политической борьбы, имеет превосходство в знании и информации, осуществляет контроль над формальными средствами коммуникации. Рядовые члены организации малокомпетентны, информированы и нередко пассивны.

Истеблишмент постепенно выходит из-под контроля рядовых участников, отрывается от них и подчиняет политику личным интересам, заботясь о сохранении своей привилегированной позиции. В итоге любой, даже демократической организацией, действительно правит олигархия, члены которой не уступают свою власть массам, передавая ее другим представителям своей группы. Во всех партиях независимо от их типа «демократия ведет к олигархизации». Это закономерное становление любой политической организации. Олигархизация означает, что власть в организации концентрируется в руках руководящего аппарата, происходит снижение роли рядовых членов организации в принятии решений.

Возрастает разница между интересами и идейной позицией руководителей и членов партий с доминированием интересов руководящего звена. Исходя из этого, следует, что рано или поздно, элита превращается в олигархию, которая жаждет любым методом сохранить свое верховенство в правящем сословии, при этом, развитие государства и его благополучие уходит на второй план.

Идеи  Г. Моска, В. Парето и Р. Михельса легли в основу исследовательских подходов проблемы элитарности социума во второй половине XX века. Центральными, среди которых стали макиавеллистский, ценностный, структурно-функциональный и либеральный. Обратимся к основным положениям данных подходов.

Для сторонников макиавеллистского подхода (Дж. Бернхэм) свойственно представление об элите как о властвующем привилегированном меньшинстве, обладающем выдающимися качествами и способностями к управлению во всех сферах жизни общества и в первую очередь в политической и экономической. Ключевой функцией элиты признается ее управленческая, административная функция, определяющая ее руководящее, центральное положение в обществе по отношению к пассивному, нетворческому большинству населения. Формирование и смена элит происходит в ходе борьбы за власть. При этом внимание на моральных качествах представителей элиты и нравственных аспектах ее борьбы за власть не заостряется.

В ценностном подходе (Ортега-и-Гассет, Н. Бердяев) элита рассматривается не только как организованное управляющее меньшинство, но и как наиболее весомый элемент социальной системы, обладающий талантом в главных сферах государственной деятельности, заботящийся в первую очередь о благополучии народа и процветании государства. Элита — это наиболее творческая и продуктивная часть общества, обладающая высоким интеллектом и высоконравственностью. Взаимоотношения элиты и массы приобретают характер управления, базирующегося на заслуженном авторитете властьимущих. Формирование элиты происходит вследствие естественного отбора обществом наиболее ценных представителей.

Для структурно-функционального подхода (Г. Лассуэлл, С. Липсет) характерно выделение в качестве ведущего признака элиты ее общественного статуса в системе императивных структур. В состав элиты входят индивиды, обладающие высоким социальным положением в обществе, занимающие центральные командные позиции в ключевых институтах и организациях социума (экономических, политических, военных), осуществляющие наиболее значимые управленческие функции в обществе, оказывающие определяющее воздействие на выработку и принятие главнейших социальных решений. Г. Лассуэлл, в частности, считал, что ведущую роль в разработке и принятии политических решений играет интеллектуальное знание. Вследствии этого, к политической верхушке он относил тех, кто обладает этим знанием и имеет наибольший престиж и статус в обществе.

Либеральный подход к элитарности общества (Й. Шумпетер, Ч. Миллс) отличает демократичность и отрицание ряда строгих установок традиционных теорий элит. Демократия трактуется в этом подходе как конкурентная борьба между вероятными руководителями за доверие избирателей. Таким образом, демократия не означает отсутствие элитарной страты, она характеризуется новым методом рекрутирования и новым самосознанием элиты. Элита рассматривается как господствующее меньшинство, занимающее в государственных и экономических институтах социума стратегические позиции и оказывающее многозначительное влияние на жизнь людей.

Таковы, в целом, основные подходы к теории элиты, но в настоящее время, до сих пор не сущесвует четкого понимания кого же считать элитой. Во многих случаях идет упрощенное понимание данного вопроса: элита – высший слой общества. Но кого считать высшим слоем общества, по каким критериям отбирать и только ли финансы являются необходимым фактором вступления в элиту – данные вопросы, все еще являются спорными.

А.В. Дука, следуя за Дж. Маркусом, приводит такие слова: «Элита – это слово, которое мы используем с легкостью в повседневном разговоре, несмотря на значительную неопределенность, окружающую его» [5, с. 48]. Х. Ортега-и-Гассет, утверждал, что элита – «это личности или группы личностей особого специального достоинства», это те, «кто “строг и требователен к себе самому” (“подвижники”), берет на себя труд и долг» [6, с. 121.].

В современном обществе, все чаще говорят о раздвоении элит: правящая и творческая. Согласимся с Г. Моска, то есть, правящая элита или элита политическая, должна обладать следующими признаками: организаторская способность, интеллектуальное, моральное и материальное превосходство над большинством. И, если, относительно материального превосходства возражений нет, то остальные критерии в российской действительности к элите отнести нельзя.

Наличие признаков, характерных для элиты, легче всего проследить через их способность управления государством. В этом случае, одним из объективных критериев, будет положение России, по разным показателям, в мировом рейтинге.

По индексу  уровня образования Россия на 2013 год находилась на 36-ом месте, в мировом рейтинге. Между Аргентиной и Кипром. В 3 лидеров находятся: Австралия, Новая Зеландия, Норвегия [7].

По уровню продолжительности жизни на 2014 г., наша страна занимает 129 место, между Узбекистаном и Соломонывыми островами и составляет 68 лет, тогда как у тройки лидеров (Япония, Гонконг, Швейцария) 83-82 года [8].

По рейтингу уровня жизни на 2015 год, Россия занимает 91 место, между Гватемалой и Лаосом [9].

На 2011 год, по уровню медицинского организации здравоохранения, Россия занимает 130-ое место и 127 по показателю здоровья населения [10].

По объему финансовых активов, валовых, наша страна в рейтинге расположилась на 47 месте (2085 евро) между Колумбией и Аргентиной. А по чистым доходам населения находится на 50 месте (902 евро) занимая строчку между Индией и Сербией. Чистые активы населения у лидера рейтинга – Швейцарии, составляют 157446 евро [11].

По индексу человеческого развития, занимаем 57 место между Оманом и Болгарией [12].

По рейтингу качества смерти, мы занимаем 48 место, расположившись между Турцией и Перу [13].

По рейтингу процветания стран, который включает в себя восемь категорий общественного благосостояния:

1. Экономика.
2. Предпринимательство.
3. Управление.
4. Образование.
5. Здравоохранение.
6. Безопасность.
7. Личные свободы.
8. Социальный капитал.

Россия занимает 55, 42, 106, 29, 42, 91,111 и 50 место соответственно [14].

По уровню коррупции, на 2014 г., наша страна занимает 136-е место [15].

По многим показателям, наша страна, не поднимается выше середины рейтинга, за последние года не только не поднимаясь вверх, но и теряя свои позиции. При этом, в настоящее время, в мире насчитывается около 200 независимых государств. Приведенная статистика является лучшей характеристикой современной российской элиты, которая, в идеале, должна беспокоиться о благополучии своей страны, проявлять организаторские и интеллектуальные способности для развития. Как видим, из статистических данных, особого продвижения и развития не наблюдается.

В связи с этим, будет логичным говорить не об элите, которая выделяется из массы организаторскими, интеллектуальными способностями, моральными качествами, а о правящей верхушке, для которой власть является самоцелью.

Более точным будет использовать термин не «правящая элита», а «бюрократ-буржуазия» [16, 17], «нувориши» (от фр. nouveau riche [нуво́риш] — новый богач) или же «элитарная масса», то есть, группа людей, которая в силу определенных обстоятельств смогла придти к власти, при этом, ни организаторскими и интеллектуальными способностями, ни моральными качествами не отличаются от основной массы социума.

В этой связи, закономерен вопрос о наличии элитарной культуры в современном обществе. Если приходится констатировать факт отсутсвия элиты, то можно ли говорить о формировании и наличии современной элитарной культуры. Под элитарной культурой принято понимать субкультуру привилегированных групп общества, которая характеризуется принципиальной закрытостью, духовным аристократизмом и ценностно-смысловой самодостаточностью. Кроме того, элитарная культура, рассматривается как высокая, в противовес массовой культуре. То есть, элитарная культура подразумевает под собой высокие эстетические параметры, при этом быть достаточно передовой и уникальной, чтобы в последующем, массовая культура могла на нее опираться.

Элитарная культура, напрямую зависит от наличия элиты в обществе, которая может создаваться самой элитой или по ее заказу.  Не отрицая наличия элитарной культуры прошлых веков, попытаемся выявить ее в культуре XX века.

По мнению многих исследователей (Ю. Кристева, Ортега-и-Гассет, Т. Адорно, Г. Маркузе и др), XX век – это главенство массовой культуры во всех сферах жизни человека. Любое явление, которое зарождается, через определенный промежуток времени получает коммерческую окраску. Ярким пример можно привести молодежные субкультуры 50-70-х гг XX века (битники, хиппи, панки), которые возникли как протест против общепринятых норм и правил, со временем, стали частью массовой индустрии.

В рамках элитарной культуры, очень часто говорят об артхаусном кинематографе, но это будет верно лишь отчасти. С одной стороны, к данному кинематографу можно отнести достаточно интеллектуальное кино таких режиссеров, как  М. Антониони, П.П. Пазолини, Ф. Феллини, И. Бергман, Ким Ки Дук и др., чьи картины действительно заставляют задуматься над философскими вопросами, осмыслить события. С другой стороны, сюда относят и трэш-фильмы (Т. Сикс, Л. Валентайн и др.), которые эксплуатируют популярные темы и обращаются к примитивной эмоциональности.

На сегодняшний момент, очень часто, под элитарной культурой понимают такую культуру, которая непонятна и недоступна большинству потребителей. Но, в этом случае, не стоит забывать, что не только интеллектуальные произведения, но и примитивная культура может оказаться недоступной основной массе социума.

Мы попытались описать лишь общие черты современной российской элиты и элитарной культуры. Данная же проблема имеет сложный характер и требует более глубокого и комплексного изучения, чем позволяет это сделать статья.