В советское время сотрудники института большее внимание уделяли проведению археологических раскопок мордовских могильников и выявлению новых памятников. Заведующий отделом И.М. Петербургский занимался изучением средневековых могильников VIII – XI вв. на территории Примокшанья [1], а В.Н. Шитовым проводились планомерные раскопки Шокшинского могильника, где было вскрыто более тысячи погребений, и данный памятник стал одним из самых хорошо исследованных могильников Восточной Европы [2, с.222–232]. К сожалению, в конце прошлого века из-за финансовых трудностей, данные исследования были свернуты и долгое время не проводились. В настоящее время молодые сотрудники отдела: С. Д. Давыдов, Е. Н. Кемаев, А. С. Пронин возобновили проведение разведочных исследований. В 2013 – 2014 гг. ими проведены изыскания по выявлению новыхархеологических памятников в западных районах Республики Мордовия и уточнению данных об уже известных. Сотрудники и аспиранты отдела также приняли участие в раскопках ряда могильников: Ражкинского в Пензенской области, Сендимиркинского в Чувашии и Подболотьевского во Владимирской области.

Одним из главных направлений исследований археологов отдела является изучение погребального обряда, анализ которого позволяет раскрыть вопросы этнокультурного взаимодействия и идеологических представлений древней мордвы. Е.Н. Кемаевым подготовлен очерк по изучению погребальных памятников Окско-Сурского междуречья, где им выделено несколько этапов, связанных с их исследованием и осмыслением. В ходе многолетних исследований, ведущихся со второй половиныXIX века, наиболее полно были проработаны вопросы происхождения мордовского народа, его этнокультурной истории и хронологии мордовских древностей. Недостаточно внимания уделялось социальным аспектам и вопросам идеологии. По мнению Е.Н. Кемаева, для их дальнейшего изучения необходима организация комплексных исследований, с привлечением максимального количества элементов некросферы [3, с. 140].

Однако учет максимального количества признаков зачастую ведет к увлечению среднестатистическими данными. Использование которых, при изучении погребального обряда, на наш взгляд, негативно сказывается на отражении сути исторических процессов. Обобщенные данные уравнивают картину реального разнообразия, которое имеет место в культуре локальных и хронологических групп сельского населения Средневековья. Наглядным примером чрезмерного увлечения среднестатистическими данными при анализе погребального обряда является диссертационная работа Т.В. Осиповой, посвященная изучению вторичных и «обезвреженных» захоронений населения Верхнего Посурья и Примокшанья [4]. Используя среднестатистические данные Т.В. Осипова с точностью до сотой доли процента восстанавливает динамику изменения данных форм погребальной обрядности, в итоге приходя к весьма неожиданным выводам. По её наблюдениям, в VI–VII вв. обряды вторичного захоронения и обезвреживания неожиданно исчезают в Примокшанье, их доля несколько уменьшается в Верхнем Посурье, но зато они появляются на новых территориях. В частности на Суре и Цне доля вторичных захоронений в этот период составляет 86,4 % от всех разрушенных погребений [4, с. 129].

Столь существенные изменения погребального обряда, казалось бы, должны свидетельствовать о значительных изменениях в жизни местных племен? Однако, ничего подобного ни Т.В. Осиповой, ни другими исследователями не фиксируется. Поскольку на самом деле проведенные среднестатистические подсчеты только искажают реальную историческую ситуацию. При знакомстве стаблицами диссертации оказывается, что солидные 86, 4 процента полученына основании статистических манипуляций с материалами всего 21 погребения. Это 4 вторичных погребения Серповского могильника; 5 вторичных погребений Армиевского могильника; 9 вторичных, 1 обезвреженное и 2 разрушенных погребения Иваньковского могильника [4, табл. 1]. На данных могильников указанные погребения составляют от 5 до 10%, что свидетельствует о весьма ограниченном характере распространения традиции вторичного захоронения в данную эпоху. Естественно, что в силу своей ограниченностиподобные традиции не оказывали существенного влияния и на динамику этнокультурных процессов Сурско-Окского междуречья.

На наш взгляд, изучение эволюции средневекового общества требует детального анализа материалов отдельных могильников, причем, с учетом их внутренней хронологии и планиграфии. Так, например, с помощью изучения планиграфии расположения захоронений Абрамовского могильника была полностью переосмыслена его хронология [5–6]. При этом была получена богатая информация относительно изменения динамики погребального обряда. Выяснилось, что изменения обусловлены, как инокультурным воздействием, так и процессами социальной эволюции, имевшими место в IV – начале VII века [7].

В последующей работе Е.Н. Кемаевым были проанализированы коллективные погребения населения Окско-Сурского междуречья, которые распространены здесь с первых веков нашей эры. Как считает Е.Н. Кемаев, появление коллективных погребений могло быть связано, как с процессамисоциальной стратификации, так и с сильными патронимическими традициями, которые вызывали стремление хоронить кровных родственников вместе, а не по отдельности [8, с. 19].

Однако достаточно высокий уровень стратификации у местного населения, наблюдался только во время миграции на данную территорию племен с сильной военной организацией, имевшей место в первых веках н. э. [9]. Именно в это время известны случаи захвата местного населения и насильственного погребения его под курганами, принадлежавшими представителям воинской знати. Ко IIвеку н. э. эти курганы уже не насыпались,поскольку для сохранения имущественной дифференциации в то время не было необходимых и экономических предпосылок. Местное сообщество, видимо, возвращается к эгалитарным устоям [10–11], и совершение коллективных (парных) погребений более позднего времени следует объяснить другими причинами.

Информация, касающаяся внутренней хронологии и планиграфии расположения погребений, была учтена Е.Н. Кемаевым при анализе погребального обряда Кошибеевского могильника. Им были сделаныобоснованные выводы о том, что кошибеевское население принимало активное участие в этнокультурной истории Окско-Сурско-Цнинского междуречья, и что одной из причинразнообразия вариантов погребального обряда Кошибеевского могильника была инфильтрация позднееандреевского населения в низовья р. Цны [12, с. 126 – 127].

Важными представляются наблюдения Е.Н. Кемаева о том, что на разнообразие обряда Кошибеевского могильника повлияли патронимические особенности. Однако стоит добавить, что разноплановость ориентировок является итогом процессов смешения двух разнокультурных групп населения, одна из которых, видимо, имеет балтское(мощинское) происхождение, насчет чего Е.Н. Кемаевым высказаны определенные возражения. По его мнению, мощинское население не могло принять участие в сложение памятников кошибеевского типа, так как для мощинской культуры характерны трупосожжения в основании насыпи курганов, и данная обрядность не могла быть утрачена сразу же при попадании в новую культурную среду [12, с. 126].

Однако в некоторых кошибеевских погребениях были обнаружены следы сгоревших досок, а также золы и углей [12, с. 121; 13, с. 5], что является признаком сжигания или обжига погребальных конструкций. Подобные конструкции отмечаются исследователями у мощинского населения [14, с. 295]. К особенностям мощинского обряда относится помещение глиняной посуды в погребение вверх дном [15, с. 42], что зафиксировано в одной из кошибеевских могил. На Кошибеевском могильнике нет курганных насыпей, но и в мощинской культуре они появляются не ранее IVвека, видимо, как результат западнобалтского воздействия [15, с. 41–42], а время мощинского влияния, связанное с распространением у кошибеевского населения спиральных лопастных колец, относится ко второй половине IIIвека [16, с. 59–60].Именно этим периодом датируется на Верхней Оке горизонт выемчатых эмалей, материалы которого наиболее близки кошибеевским древностям. Полные аналогии в кошибеевских древностях находят материалы городища Щепилово: ажурная застежка, колокольчики с прорезями, сосуды тюльпановидной формы [17, с. 89–91].

Стоит отметить, что контакты между верхнеокским и кошибеевским населением имели место и в более раннее время, о чем свидетельствуют параллели между кошибеевскими древностями и памятниками типа Ново-Клейменово, где найденыкрупные сюльгамы с выступающими усами, спиральные лопастные кольца, тюльпановидные сосуды и железные наконечники стрел с шипами [18]. Е.Н. Кемаев объясняет появление ряда вышеперечисленных вещей контактами с дьяковским населением, новерхнеокский импульс влияния более вероятен. Так как памятники типа Ново-Клейменово прекратили свое существование в результате военного конфликта, что подтверждают следы пожаров и разрушений на городищахвторой половиной IIIв. н. э. Вероятно, именно военное вторжение заставило часть верхнеокского населения мигрировать в бассейн р. Цны, где оно приняло участие в формировании кошибеевских памятников. Следует отметить, что ряд находок связанных с горизонтом выемчатых эмалей также обнаружен на Теше и Верхней Мокше [5; 19; 20].Причем западные импульсы доходили и до территории Верхнего Посурья [21]. Наличие западного (балтского?) влияния фиксируется и в антропологическом материале Усть-Узинского могильника [22].

При анализе материалов Польно-Ялтуновского могильника Е.Н. Кемаеав приходит к выводу, что отсутствие информации о делении населения, оставившего могильник, на крупные патронимии, подтверждается стабильностью в ориентировке костяков на памятнике [23, с. 125]. Но недоказанным является факт, что для каждой патронимии обязательно характерна определенная ориентировка погребений. Также, большинство могильников этого времени, судя по количеству погребенных, приходящихся на условную единицу времени, оставлены представителями одной небольшой патронимии, что делает вопрос о наличие подобного деления неактуальным. Наиболее убедительные доводы в пользу данной точки зрения опубликованы Ю.А. Красновым [24, с.131–132].

Е.Н. Кемаев считает, что присутствие в засыпке отдельных могил: обломка шила, кусочка истлевшего дерева, бусины, угольков, фрагментов керамики говорит о развитой практике поминальных тризн [Кемаев, 23, с. 125]. Но на территории Польно-Ялтуновского могильника находится культурный слой поселения эпохи раннего средневековья, находки из которого могли случайно оказаться в засыпке могил. На наш взгляд, находки фрагментов керамики, которые исследователи часто фиксируют в засыпке погребений и связывают с этим фактом совершение определенных ритуальных действий, скорее всего, попадали в засыпку случайно из слоя, формирование которого происходило при функционировании могильника.

Изучение социальной стратификации древней мордвы I тыс. н. э. является основной темой исследований С.Д. Давыдова. Реконструкции социальной стратификации мордвы III – IV вв. по материалам погребальной обрядности была посвящена работа, написанная им в соавторстве с В.В. Гришаковым. Проанализировав материалы раскопок 2-го Усть-Узинского могильника, авторы пришли к выводу, что имущественное неравенство, зафиксированноесреди погребенных, не имело других причин, кроме половозрастной дифференциации [25, с. 16].

В другой статье те же авторы рассмотрели проблему реконструкции социальной структуры древнемордовского населения на примере материалов Селикса-Трофимовского могильника IV–V вв. Ими было установлено, что основным критерием социальной стратификации населения данной эпохи является количественное и качественное соотношение предметов погребального инвентаря. Имущественная дифференциация мужского населения, оставившего Селикса-Трофимовский могильник, присутствует, но ее наличие является всего лишь отражением профессиональной и возрастной дифференциации общинников. При этом в планиграфии некрополя не было выявлено зависимости между социальным статусом усопшего и местоположением его погребения [26].

Древнемордовское общество на более поздней стадии своего развития было рассмотрено С.Д. Давыдовым на материалах Волчихинского могильника IV, VII–VIII вв., расположенного в Нижнем Посурье. На основе анализа мужских погребений им были выявлены различия в социальном положении усопших, прослежена определенная взаимосвязь между социальным статусом индивида, ассортиментом вещевого комплекса и ритуальной обрядностью. В планиграфическом расположении погребений были выявлены достаточно четкие группы захоронений воинской элиты (погребения с оружием, «крылатыми» застежками, богатыми поясными наборами), рядовых воинов (погребения с оружием, но без «крылатых» застежек), бедных членов общины (мужские погребения со скудным вещевым комплексом), а также погребения женщин и детей. В итоге был сделан вывод, что материалы Волчихинского могильника свидетельствуют о завершении процесса разложения родоплеменного строя древнемордовской общины и начале формирования строя военной демократии [27, с. 20].

Таким образом, в результате проведенных исследований, была подтверждена точка зрения, что важные изменения в социальной организации мордвы приходятся на начало VII века н. э. [7, 148 – 150].

Особая социальная категория представителей женского населениябыла рассмотрена С.Д. Давыдовым и В.В. Гришаковым в статье, где было проанализировано погребение литейщицы из Усть-Узинского древнемордовского могильника III в. н. э. Подробная идентификация этого захоронения выявила связь погребенной женщины с семьей ювелира, который работал на население, проживавшее в районе верхнего течения р. Суры. Останки костяка и расположение инвентаря в погребальном комплексе позволили подтвердить предположение о существовании в мордовском обществе девочек-литейщиц, осваивавших под руководством опытных мастеров секреты плавки металла, которые имели высокий социальный статус [28].

Ряд обобщающих работ, посвященных использованию коня в погребальной практике финно-угров Поволжья в VI – XIII вв., подготовлен А.С. Прониным. В одной из нихон рассмотрел историю изучения погребений с конем, которые были классифицированы по четырем основным типам. Как и В.И. Вихляев, он трактует данные погребения в качестве проявления социального неравенства и связывает с появлением у мордвы конной дружины. В качестве источника заимствования подобного обряда он называет мурому [29; 30, с.64–65].В другой своей статьеА. С. Прониным прослежен ряд параллелей между конскими погребениями у финских и тюркоязычных народов [31].

Прямую связь между конскими захоронениями и появлением конной дружины нельзя признатьобоснованной, так как большая часть конских захоронений совершена на межмогильном пространстве и никак не связана с конкретными мужскими погребениями, которые можно было бы считать дружинными. Также, известны случаи захоронения коней, относящиеся к женским погребениям [32]. Отметим, что в среднецниских могильниках мордвыVIII– XIвв.процесс выделение хорошо вооруженных воинов, погребенных с конским снаряжением не ведет к появлению конских захоронений [33, с. 15]. Много возникает вопросов относительно наличия у мордвы в X – XIIIвв. конной дружины. По мнению О.В. Седышева, хотя мордовское войско на всем протяжении своего развития оставалось преимущественно пешим, тем не менее, в нем имелись довольно сильные отряды конницы [34, с.22]. А.Е. Алихова считает, что у мордвы в X в. на смену конной дружине пришло пешее войско [33, с. 15]. На наш взгляд, к сокращению конного войска у мордвы привело развитие пашенного земледелия, в результате которого лошадь из верхового животного превращается в тягловое [35].

Распространение конских погребений у мордвы на разных хронологических отрезках, видимо,следует объяснить разными причинами. До X века на это могли влиять муромские погребальные традиции, но, уже во второй половине X века на муромских могильниках конские погребения больше не совершались [36, с. 99 – 100]. Отметим, что на мордовских памятниках конские захоронения широко распространяются только в XII – XIII вв., и всего одно погребение датировано В.Н. Мартьяновым первой половиной XI в. [32, с. 55–57]. По данным Повести временных лет в XIII веке в междуречье рек Теши и Пьяны были замечены половцы, которые на данной территории оставили курганные могильники [37–39]. Возможно, что именно половцы и повлияли на изменения погребального обряда мордвы в это время.

Поскольку, за вычетом Сергачского могильника, древнейшие памятники мордвы были выявлены только в середине прошлого века, первоначально вопрос их генезиса решался опосредованно на материалах  памятников кошибеевского типа и рязано-окских могильников. Первым исследователем Кошибеевского могильника А.А. Спицыным ближайшие аналоги его материалам были найдены в пьяноборских древностях [1, с. 23], что предполагало неместный характер их генезиса. Точка зрения на аллохтонное (прикамское) происхождение кошибеевских древностей получила развитие  у П.П. Ефименко [2]. Однако в силу того, что в 1930-х годах под воздействием стадиальной теории Н.Я. Маррра в советской археологии возобладали автохтонные тенденции, П.П. Ефименко, видимо, вынужден был отказаться от своего первоначального предположения, в результате чего им была разработана неубедительная концепция происхождения кошибеевских древностей в результате трансформации культуры местного населения городецкой культуры [3 – 4].

Концепция сложения древней мордвы на местной городецкой основе была перенесена П.С. Рыковым и на население Армиевского могильника [5], несмотря на то, что на территории Верхнего Посурья, в отличие от бассейна Оки, городецкие памятники были представлены крайне слабо.

В дальнейшем автохтонная концепция происхождения древней мордвы была закреплена А.П. Смирновым, который путем необоснованной синхронизации городецких древностей с ранними рязано-окскими и древнемордовскими могильниками, включил последние в состав городецкой культуры [6]. При этом А.П. Смирнов признавал наличие в Кошибеевском могильнике пьяноборского компонента, однако не считал его ведущим и связывал его появление с процессом непрерывной инфильтрации прикамского населения на Оку, которая, по его мнению, имела место на всем протяжении  раннего железного века [7, с. 103].

Только после отказа от теории стадиальности Н.Я. Марра в работах советских археологов вновь стало уделяться внимание миграционому фактору. Особенно важными в этом плане оказались исследования 1950-х годов М.Р. Полесских, которым были выявлены древнемордовские могильники III – IV вв. на территории Верхнего Посурья и Примокшанья. Напрямую вопрос об их происхождении первоначально М.Р. Полесских не ставился. Однако по сходству погребального обряда и наличию ряда пьяноборских вещей, ближайшие аналогии их материалам были найдены в памятниках кошибеевского типа [8, с.48-49; 9, с.81-82]. Кроме того, М.Р. Полесских было отмечено и некоторое сарматское влияние на культуру местного мордовского населения, проявившееся в наличие ряда сарматских вещей и некоторых особенностей погребального обряда: в западной ориентировки умерших, в обычаях бросать обломки зеркала в могилу [8, с.48-49].

Вопрос о важности прикамского фактора был поднят А.Х. Халиковым после раскопок 1958 года Писеральских курганов, расположенных в северной части Сурско-Свияжского междуречья [10]. При анализе погребений Писеральского могильника, А.Х. Халиков пришел к выводу, что в его материалах ведущим является пьяноборский компонент, носители которого во II веке н. э. осуществили массовую миграцию  на территорию Западного Поволжья, где они смешались с местными городецкими племенами, придав пьяноборский налет памятникам кошибеевского и селиксенского типа [10, с. 136 – 137].

В 1963–1964 гг. в северо-восточной части Мордовии П.Д. Степановым был раскопан Андреевский курган, материалы которого оказались близки  Писеральскому могильнику.  Кроме местного компонента, который П.Д. Степанов считал позднегородецким, хотя он и не содержал никаких городецких  признаков, на могильнике были выявлены женские погребения с украшениями пьяноборского типа и мужские захоронения с сарматским оружием: кинжалами с кольцевым навершием и трехперыми черешковыми наконечниками стрел. В сарматских погребениях были найдены и некоторые римские вещи: бронзовые чаша  и кованый котелок, фибулы «Avcissa» и др. [11, с.50–51]. Проникновение импортных вещей к населению Андреевского кургана, по мнению П.Д. Степанова, могло быть прямым – от сарматов Северного Причерноморья или же могло проходить через прикамские степи, где сарматское присутствие было весьма ощутимым. В итоге он приходит к выводу, что  Андреевский курган был оставлен городецким населением, переработавшим элементы культуры ананьинских и пьяноборских племен. Сарматы в свою очередь сыграли роль завоевателей, которые силой оружия добиваются господства среди местных племен, становятся вождями, вооружают всех мужчин племени и создают воинские дружины [12, с. 47].

Сугубо автохтонная концепция этногенеза волжских финнов А.П. Смирнова была подвергнута аргументированной критике со стороны П.Н. Третьякова, который полагал, что захоронения в грунтовых могильников у них могли появиться только под прямым воздействием их восточных соседей. Поскольку именно прикамские финны имели вековые традиции совершения подобных захоронений, чего не было у племен дьяковской и городецкой культуры. Вместе с тем, В.П. Третьяков отмечал, что подобное воздействие не привело к коренной смене населения, так как не  происходит смены местных керамических традиций [13, с. 290 – 292].

К середине 1960-х годов роль прикамского фактора в этногенезе мордвы была переосмыслена М.Р. Полесских. На основе анализа вещевого материала из могильников селиксенского типа, М.Р. Полесских приходит к выводу о существенном влиянии прикамских культур на формирование древней мордвы. К элементам этого влияния им были отнесены позднепьяноборские бляшки и прототипы височных подвесок с грузиком. В то же время, М.Р. Полесских отметил  существенные различия между  керамикой Старшего Селиксенского могильника и городецкой посудой Ахунского городища, поскольку для Селиксы характерны гладкостенные баночные сосуды, а для  Ахунского городища – горшки с отогнутым наружу краем, иногда острореберные, нередко с рогожными отпечатками. В итоге М.Р. Полесских был сделан вывод о том, что носители культуры могильников старшего селиксенского типа являются пришлым населением, поселившимся на пензенских землях среди нечуждого ему городецкого населения. Инвентарь последующих этапов, особенно керамика могильников армиевского типа, по его мнению, отражает процесс слияния пришлого прикамского и местного населения [14, с.144 – 145].

Таким образом, М.Р. Полесских было заявлено о прикамских истоках не только кошибеевских древностей, но и непосредственно древнемордовских. Несколько позже он приходит к выводу о том, что субстратным ядром в формировании культуры древнейшей мордвы, выраженной могильниками селиксенского типа, были послеананьинские компоненты, вобравшие в себя компоненты местные, городецкого происхождения (1-й этап развития), затем – компоненты вновь смешанного населения – местного селиксенского и пришлого кошибеевского (2-й этап развития). Новым, третьим этапом развития южной группы мордвы – уже мордвы-мокши – явилась жизнь ее в армиевское время [15,  с .145].

Следующая переходная эпоха в развитии мордовских древностей, по мнению М.Р. Полесских, ознаменовалась рядом изменений, связанных с появлением новых форм вещей и со сменой ориентировки с запада на юг. Эти процессы были связаны им, с одной стороны, с развитием экономики, с другой, — с ростом внешних связей с соседними родственными племенами, в частности с мордвой-эрзей, к памятникам которой им были отнесены могильни­ки кошибеевского («протоэрзянские») и рязано-окского типа Кузьминский и Борковский («древнеэрзянские»). Черты смешения местных  и кошибеевских элементов (северная и восточная ориентировка, лопастные височные подвески, ажурные броши, зубчатые застежки) были прослежены М.Р. Полесских в инвентаре Тезиковского могильника  [14, с. 146].

Точка зрения М.Р. Полесских и А.Х. Халикова о ведущей роли прикамского населения в формировании мордвы в конце 1970-х годов была оспорена В.И. Вихляевым, который выстроил свою аргументацию на сравнении керамики и погребального обряда [16]. В частности он оспорил тезис М. Р. Полесских о том, что для погребений селиксенского типа, как и для захоронений кара-абызской культуры характерна ориентировка умерших ногами к реке. Однако ориентировка ногами к реке действительно преобладает в Старшем Селиксенском и Шемышейском могильниках. Ногами к реке ориентировано и примерно половина погребенных из Ражкинского могильника из раскопа М.Р. Полесских [17], чего не прослеживается в Усть-Узинском могильнике, где преобладает восточная ориентировка и умершие направлены к реке головой [18]. Однако, неустойчивая ориентировка погребенных характерна и для ряда кара-абызских могильников [19, с.171]. Причем на время появления в Посурье древнейших мордовских памятников как раз приходится смена ориентировки умерших на могильниках кара-абызской культуры. Следует также отметить, что в кара-абызской культуре находят близкие аналогии такие черты погребального обряда, как использование в могилах подстилки из луба, ритуальное разрушение костяков, малочисленность находок оружия в захоронениях синхронного периода и т. д. [20, с.229–230].  К тому же, локальные различия мордовского погребального обряда с ориентировкой кара-абызских погребений по своему значению не сопоставимы с такими кардинальными отличиями, как полное отсутствие грунтовых погребений в городецкой культуре и наличие их в древнемордовской.

При сравнении посуды селиксенских могильников с кара-абызской, В.И. Вихляев приходит к выводу, что некоторые кара-абызские сосуды близки селиксенским, но их находки единичны [16, с. 142]. Однако подобные сосуды появляются именно на позднем этапе кара-абызской культуры, и, по всей видимости, свидетельствуют о начавшейся смене прежней керамической традиции, результатом которой становится распространение плоскодонной посуды, близкой керамике древнемордовских памятников.

Сходная аргументация была изложена В.И. Вихляевым и по вопросу о возможном влиянии пьяноборских древностей на сложение памятников селиксенского типа. В частности им было отмечено, что в пьяноборских могильниках редка западная ориентировка, характерная для селиксенских древностей, в пьяноборских погребениях нет сосудов, в засыпке и на дне могил не встречаются кости животных, а пьяноборская поселенческая керамика, имеющая круглое дно, существенно отличается от плоскодонных сосудов Старшего Селиксенского могильника [16, с. 143]. Однако последующие исследования показали, что указанные В.И. Вихляевым признаки присутствуют на ряде памятников пьянобоской культуры [21; 22, с.264–265], а восточная ориентировка, характерная для пьяноборья, является преобладающей на одном из наиболее ранних могильников Верхнего Посурья – 2-ом Усть-Узинском [18].

Своеобразно вопрос о прикамском воздействии на население Сурско-Окского междуречья был решен С.Э. Зубовым. По его мнению, трансляторами пьяноборских традиций были племена саргатской культуры, которые продвигаясь через территорию Прикамья восприняли ряд местных черт. С.Э Зубова полагает, что это была миграция небольшой воинской группы, представители которой вскоре растворились в среде автохтонного населения [23, с.46–49; 24]. Однако тезису о малочисленности мигрантов противоречит достаточно существенное число памятников андреевско-писеральского горизонта, количество которых продолжает увеличиваться. К тому же данной миграцией оказалось охвачено не только Западное Поволжье, но и ряд более северных территорий, вплоть до Молого-Шекснинского междуречья, где А.Н. Башенькиным были исследованы могильники, близкие к древностям андреевско-писеральского типа [25]. По-видимому, миграция саргатского населения привела в движение пьяноборские и кара-абызские племена бассейна р. Белой, значительная часть которых перемещается на территорию Сурско-Окского междуречья, что и положило начало формированию древней мордвы [26, с. 137–138]. Судя по высокой степени милитаризации и широкому размаху связей, сурско-окское население на данном этапе исторического развития являлось не только объектом, но и основной движущей силой «воинских миграций» [27].

Следует отметить, что точка зрения С.Э. Зубова была оспорена Е.Н. Кемаевым, но кроме тех возражений, которые ранее были изложены В.И. Вихляевым против пьяноборского участия в этногенезе мордвы, новых аргументов им практически не было приведено [28].

Реальность саргатской миграции на территорию Сурско-Свияжского междуречья  была подвергнута сомнению со стороны Н. С. Мясникова. По его мнению, появление здесь тех признаков, которые С.Э. Зубов считает саргатскими, следует связывать с позднескифским или сарматским воздействием на местные древности, имевшими место с территории Верхнего и Среднего Подонья [29, с.12]. Наличие ряда прикамских черт в сурско-свияжских (протомордовских) материалах Н.С. Мясников связывает с развитием местных традиций населения культуры текстильной керамики (акозинской?) и позднеананьинских древностей типа Чурачикского могильника [29, с.13], что вызывает определенные возражения. Прежде всего, не очень понятно, какие именно признаки могли быть восприняты протомордовским населением из культуры текстильной керамики? Предположению о возможном участие в этногенезе протомордовских древностей местного позднеананьинского населения противоречит хронология Чурачикского могильника, погребения которого датируются IV – III вв. до н. э. [30, с.195]. Следовательно, формирование местных древностей II века н.э.,  представленных в настоящее время материалами Сендимиркинского могильника, на наш взгляд, не могло произойти без дополнительных миграций прикамского населения. Вместе с тем, с Н.С. Мясниковым следует согласиться по вопросу о наличие в андреевско-писеральских древностях ряда признаков, характерных для сарматских памятников Подонья, определенные параллели в материалах которых ранее отмечались и автором данной статьи [26]. Тем не менее, только этими признаками нельзя полностью  объяснить своеобразие андреевско-писеральских древностей, поэтому вопрос о саргатском участии в их формировании по-прежнему остается открытым.

В нашей статье бляхи рассматриваются в рамках типологии, разработанной В.И. Вихляевым, в которую некоторые поправки были внесены В.Н. Шитовым. Бляхи разделяются на группы по конструкции и способу прикрепления, на отделы – по оформлению корпуса, на типы – по оформлению приемного устройства, на варианты – по особенностям орнаментации.

Группа I. С круглым отверстием посредине и радиальной прорезью. Прикреплялась при помощи радиальной обоймы с иглой на конце.

Отдел А. Отверстие небольших размеров (диаметр – 1,2 см). Края радиальной прорези не сохранились. С двумя зонами концентрических прочерченных линий: вокруг отверстия и вдоль края.

Тип IА (1 экз.). С железной обоймой, от которой остался след в виде полоски ржавчины шириной 0, 4 – 0, 5 см. Диаметр бляхи – около 11 см. Погребение 164 (рис.1, 1).

По типологии В.И. Вихляева (тип 4Б1а) бляхи с прорезью следует считать наиболее ранним типом блях на данном памятнике. В комплексах пензенских могильников подобный тип блях датируется им IV веком [16, с. 45-46, 49-50]. По мнению В.В. Гришакова, на Верхней Суре и Мокше подобный тип блях появляется во второй половине III века, но продолжает бытовать и в первой половине IV века [17, с. 94, 102]. Примерно этим же временем, что и В.В. Гришаков, датирует данный тип блях в рязано-окских могильниках И.В. Белоцерковская  [18, с. 190].

На площади Абрамовского могильника погребение 164 с данной бляхой было локализовано в начале 5-го хронологического участка, захоронения на котором совершались в конце  IV – первой половине V века [13, с.262-263].

Рис.1. Бляхи Абрамовского могильника: 1 – погр.164; 2 – погр. 128; 3- депаспартизованная; 4 – раскоп №3.

Группа II. Бляхи с диаметрально расположенной пластинчатой накладкой. Видимо, крепились к одежде с помощью шнурка продетого в отверстия, имеющиеся в центре бляхи. Обычно подобные бляхи имеют петельки на концах диаметральной накладки, однако на данном экземпляре они отсутствуют. Возможно, что они просто не сохранились.

Отдел А. С рядами выпуклин, расположенных по обе стороны от диаметральной пластинчатой накладки.

Тип IIА1 (1 экз.). С фигурной накладкой орнаментированной одним рядом, разреженно расположенных  выпуклин. Погребение 1 (рис. 2, 1).

В типологии В.И. Вихляева (тип 6А) бляхи с диаметральными накладками относятся к следующей стадии, которая датируется второй половиной IV – началом V века [19, с. 135], однако, все рассматриваемые им бляхи украшены резными концентрическими линиями. Бляхи с корпусом, орнаментированным выпуклинами, видимо, появляются позже. Промежуточным звеном между ними, возможно, являются изделия с гладким корпусом, находка одной из которых зафиксирована в погребении 10 рязано-окского могильника Кораблино [20, с.40, рис.5, 4].

В Абрамово данная бляха найдена в погребении вместе с гривной, имеющей замок в виде круглой коробочки, которые на рязано-окских могильниках появляются примерно во второй четверти IV века [18, с. 193, рис.7, 35, 36].

Рис.2. Бляхи Абрамовского могильника: 1 – погр. 1; 2 – погр. 33; 3 – погр. 77; 4 – погр. 218.

Группа III. Бляхи с крестовидно расположенными пластинчатыми накладками. Прикреплялись при помощи подвижных колечек, подвешенных к концам перекрестья, и ремешка, который продевался через два отверстия в центральной части бляхи.

Отдел А. Корпус бляхи вокруг центральной части орнаментирован концентрическими прочерченными линиями.

Тип IIIА1  (1 экз.). С фигурными накладками, имеющими боковые округлые выступы (по три на расстоянии радиуса бляхи). На выступах – полушарные выпуклины. Диаметр бляхи – 9 см. Раскоп № 3 (1971 г.) (рис.1, 3).

Отдел Б. Корпус бляхи вдоль края на расстоянии половины радиуса украшен концентрическими прочерченными линиями.

Тип IIIБ1 (1 экз.). С фигурными накладками, имеющими боковые округлые выступы (в центральной части и у края бляхи). Один радиальный конец накладки прямой, перехваченный у края бляхи выпуклой пластинчатой скобой. Скоба и накладки на месте боковых выступов имеют по три выпуклины. Подвижные колечки не сохранились. Диаметр бляхи – 8 см. Находка депаспортизирована (рис.1, 4).

Бляхи типов IIIА1 и IIIБ1 соответствуют типу 7А1 по типологии В.И. Вихляева, который он считает переходным от блях с диаметральной накладкой (тип 6А) к бляхам с крестообразными накладками [19, с.118 – 119], исходя из чего, время их бытования следовало бы отнести к началу V века. По материалам рязано-окских могильников И.Р. Ахмедов и И.В. Белоцерковская относят время формирования данного типа блях ко второй половине III – началу IV века [20, с.41]. В системе хронологии В.В. Гришакова бляхи с зонами резного концентрического орнамента и фигурными крестообразными накладками датируются второй половиной IV века [17, с. 109].

На площади Абрамовского могильника бляха данного типа найдена на раскопе №3 в средней части 3-го хронологического участка, погребения которого датируются второй половиной IV века [13, с.259-262].

Отдел В. С одним рядом крупных выпуклин вдоль края бляхи и двумя аналогичными выпуклинами в каждом из четырех секторов.

Тип IIIВ1 (1 экз.). С фигурными накладками, имеющими боковые округлые выступы (в центральной части и у концов). На выступах имеются выпуклины. Диаметр бляхи – 10 см. Погребение 33 (рис.2, 2).

Отдел  Г. С двумя рядами крупных выпуклин вдоль края корпуса.

Тип IIIГ1 (2 экз.). С прямыми накладками, имеющими один ряд крупных выпуклин. Отверстия  для ремешка расположены в противолежащих углах. Диаметр бляхи – около 15, 5 см. Погребения 77 (сохранилась частично), 218 (рис.2, 3, 4).

В типологии В.И. Вихляева бляха с фигурными накладками типа IIIВ1 соответствует типу 7Б3, который представляет собой следующее эволюционное звено, дальнейшее развитие которого приводит к появлению блях типа IIIГ1 (7Б4 – по В.И. Вихляеву), имеющих накладки прямоугольной формы и два ряда шишечек по краю бляхи. Общее время бытования данных блях определяется концом  IV – V веком [19, с. 118-119, 136-137].

На площади Абрамовского могильника бляха с фигурными накладками типа IIIВ1 обнаружена в погребении 33, которое расположено на 3-ом хронологическом участке, материалы которого датируются второй половиной IV века. Бляхи с прямоугольными накладками типа IIIГ1 зафиксированы в погребениях, расположенных в конце 5 – начале 6 хронологических участков, что соответствует  второй половине V – началу VI вв. [13, с.259-263].

Неясно, к какому именно типу относится находка бляхи (погребение 128) с концентрическими прочерченными линиями вокруг центральной части и одним рядом небольших выпуклин вдоль края бляхи, с накладками, имеющими продольные прямоугольные прорези. Поскольку сохранился только фрагмент изделия, не дающий представления о типе накладок. Диаметр бляхи – около 9 см. (рис.1, 2).

Следует отметить, что в материалах Абрамовского могильника отсутствуют бляхи с крестообразными накладками, украшенными по краю тремя рядами мелких шишечек, которые получают распространение на следующем хронологическом отрезке в могильниках Верхнего Посурья. По-видимому, на р. Теше данный тип блях был вытеснен нагрудными бляхами с крупным округлым отверстием в центре и язычком-крышечкой, которые, по-видимому, использовались местным населением с начала IV века наряду с вышеописанными типами нагрудных блях.

В статье бляхи рассматриваются в рамках типологии, разработанной В.И. Вихляевым, в которую некоторые поправки были внесены В.Н. Шитовым. Данные бляхи входят в единую группу по сходной конструкции и способу крепления к одежде с помощью подвижного язычка и по наличию большого округлого отверстия посредине. Внутри группы украшения подразделяются  на отделы – по оформлению корпуса, на типы – по оформлению приемного устройства, на варианты – по особенностям орнаментации.

Отдел  А. С одним рядом выпуклин вдоль края и четырьмя треугольными прорезями вокруг центрального отверстия.

Тип IА1 (2 экз.). С узким стержневидным язычком.

Вариант IА1а (1 экз.). С выпуклинами по краям прорезей. Диаметр бляхи – 8, 5 см. Погребение 16 (рис.1, 1).

Вариант IА1б (1 экз.). С выпуклинами по краям и у вершины прорезей и без определенного порядка – в промежутках между прорезями. Диаметр бляхи – 9,2 см. Погребение 90 (рис.1, 2).

Данные бляхи не известны в материалах других могильников. По мнению В.И. Вихляева, данный тип блях (8А1 – по В.И. Вихляеву) является исходным для всех блях с отверстием в центре и язычком-крышечкой. При этом данный тип не датируется по аналогиям [18, с. 120].

На площади Абрамовского могильника погребение 16 с такой бляхой расположено на 2-ом хронологическом участке, а погребение 90 – на 3-ем. Погребения данных участков датируются первой половиной IV века [13, с.258–260].

Отдел Б. Вокруг отверстия имеется от 7 до 11 треугольных прорезей. Вершины прорезей расположены у самого края бляхи. Промежутки между ними орнаментированы тремя крупными выпуклинами. Бляхи данного отдела известны только в погребениях Абрамовского могильника.

Рис. 1. Бляхи из Абрамовского могильника. 1 –погр. 16; 2 – погр. 90; 3 – погр. 129; 4 – погр. 153; 5 – погр. 84.

Тип IБ1 (2 экз.). С простой иглой, железной или бронзовой. Диаметр бляхи – 8 – 8, 8 см. Погребения 129, 153 (рис. 1, 3, 4).

В типологии В.И. Вихляева бляха из погребения 153 отнесена к типу 8А1, как и выше описанные бляхи, выделенные нами в тип IА1. Однако она отличается значительно большим количеством треугольных отверстий, и, по сути, является более поздней модификацией указанного типа. Данный вывод подтверждается локализацией блях типа IБ1 на 4-ом хронологическом участке Абрамовского могильника, погребения которого датируются первой половиной V века [13, с. 260].

Тип IБ2 (1 экз.). С язычком, имеющим в средней части небольшое расширение в виде круглой крышечки диаметром 1, 5 см. В центральной части крышечки расположена крупная выпуклина. Диаметр бляхи – около 8 см. Погребение 84 (рис.1, 5).

Тип IБ3 (1 экз.). С крышечкой округлой яйцевидной формы, частично закрывающей центральное отверстие. Крышечка имеет удлиненный язычок и пять выпуклин. Ее наибольшая ширина – 4,2 см. Между прорезями на месте выпуклин расположен циркульный орнамент. Количество выпуклин вдоль края в промежутках между прорезями не выдержано: по две – четыре. Диаметр бляхи – около 11 см. Погребение 165 (рис.2, 1).

К данному отделу блях относится также бляха из 161-го погребения, у которой не сохранился язычок и поэтому её тип точно не определяется. Диаметр бляхи – 11,6 см.

В типологии В.И. Вихляева типы IБ2, IБ3 объединены в один тип 8В1 и рассматриваются в качестве второго звена в эволюции блях с крышечкой. К этому же типу им отнесена и бляха из погребения 14 (рис.2, 2), которая имеет сильную связь с гривнами, имеющую замок в виде округлой коробочки (по В.И. Вихляеву тип 1Е3а), что позволяет датировать бляхи данного типа второй половиной V века [18, с.121 – 122].

Однако подобное объединение в один тип неправомерно, поскольку бляха из погребения 14 имеет корпус, изготовленный из цельного листа, в котором вырублены треугольные отверстия, а у блях типа IБ2, IБ3 корпус образован сходящимися лопастями. По всей видимости, они представляют собой две разных линии развития. Бляхи с цельным корпусом, как это справедливо отмечено В.И. Вихляевым, являются продолжением развития блях типа IА1а. А вот появление блях типов IБ2, IБ3, видимо, связано с эволюцией лопастных застежек, известных по материалам верхнесурских могильников, где абрамовские прототипы датируются первой половиной IV века [19, с. 130, рис.14, 4, 5]. К этому времени планиграфически относится погребение 84 с бляхой типа IБ2. К более позднему времени (второй половине V века) относится бляха типа IБ3.

Отдел В. С широким корпусом, имеющим вдоль края один ряд крупных выпуклин и вокруг центрального отверстия – 10 или 11 прорезей.

Тип IВ1 (3 экз.). С ромбовидной крышечкой, частично закрывающей центральное отверстие бляхи. С пятью симметрично расположенными выпуклинами. Ширина крышечки – 2,8 – 3,4 см. На корпусе между треугольными прорезями имеются крупные выпуклины.

Вариант IВ1а (2 экз.). Без дополнительной орнаментации корпуса бляхи. Диаметр бляхи – 12, 3 – 13, 4 см. Погребения 140, 209 (рис.2, 4, 5).

Вариант IВ1б (1 экз.). Корпус бляхи орнаментирован тонкими зигзаговидными нарезками, образующими фигуру в виде звезды с 10 лучами. Диаметр бляхи – 13,2 см. Погребение 123 (рис.2, 6).

Бляхи с ромбической крышечкой и одним рядом полушарных выпуклин по краю бляхи известны только в погребениях Абрамовского могильника. В. И. Вихляев относит их к типу 8Б1 и датирует второй половиной V века [18, с.121 – 122].

Из данного типа блях на площади Абрамовского могильника наиболее раннюю хронологическую позицию занимает бляха IВ1б из погребения 123, крышечка которой украшена крупными полушарными  выпуклинами. Участок, на котором расположено это погребение датируется временем не позднее второй половины IV века [13, с.259–260]. Причем не исключена его датировка более ранним временем, поскольку в погребении 123 присутствуют подвески с эмалями в виде лунниц раннего типа [10]. К более позднему времени относятся бляхи типа IВ1а. Погребения с такими бляхами расположены на 5-ом хронологическом участке и датируются второй половиной V века [13, с. 263-264].

Таким образом, бляхи с ромбической крышечкой типа IВ1б бытовали с середины IV века до конца V века. Следует отметить, что на других мордовских могильниках бляхи с ромбической крышечкой отсутствуют. Бляхи с ромбовидными крышечками известны в материалах рязано-окских могильников. И.В. Белоцерковская относит их появление здесь к 3-му этапу развития данных памятников, начало которого приходится на вторую четверть V века, а конец на первую четверть VI века [20, с. 196]. Поскольку на протяжении данного этапа наблюдается смена ромбовидной крышечки на шестиугольную, то вряд ли ромбовидные крышечки бытовали позже V века.

Причем на рязано-окских могильниках форма крышечки имеет переходную форму от ромбической к подквадратной и, по всей видимости, представляет собой следующее хронологическое звено в эволюции абрамовских блях данного типа. В материалах рязано-окских могильников блях с ромбической крышечкой раннего типа неизвестно, поэтому, скорее всего, традиция изготовления подобных блях зародилась в бассейне р. Теши.

Тип IВ2 (2 экз.). С круглой крышечкой, частично закрывающей центральное отверстие. Диаметр крышечки – 3,8 см.

Вариант IВ2а (1 экз.). Между треугольными прорезями расположены крупные выпуклины. На крышечке в центральной части – крупная выпуклина, вдоль края – один ряд выпуклин меньших размеров. Диаметр бляхи – 12,2 см. Погребение 14 (рис.2, 2).

Вариант IВ2б (1 экз.). С выпуклинами у вершин треугольных прорезей. На крышечке –  пять выпуклин, центральная из которых больших размеров. Диаметр бляхи – 12 см.  Из депаспортизованных находок (рис. 2, 3).

Как уже отмечалось выше, бляха типа IВ2а на основании её нахождения в погребении вместе с гривной, имеющей замок в виде округлой коробочки (по В.И. Вихляеву тип 1Е3а), датируется В.И. Вихляевым второй половиной V века [18, с.121 – 122]. Однако по планиграфическому расположению на площади Абрамовского могильника погребение 14 с бляхой типа IВ2а относится ко времени не позже середины IV века [13, с. 259-262]. К начальной стадии периода 2Б рязано-окских могильников относится появление подобных гривен на Средней Оке, что, по мнению И.В. Белоцерковской, соответствует второй трети IV века [20, с. 193, 200]. По-видимому, именно этим временем и следует датировать указанный тип нагрудных блях.

Рис. 2. Бляхи из Абрамовского могильника. 1 –погр. 165; 2 – погр. 14; 3 – депаспортизована; 4 – погр. 140; 5 – погр. 209; 6 – погр.123.

Отдел Г. С двумя рядами выпуклин вдоль края и семью треугольными прорезями вокруг центрального отверстия.

Тип IГ1 (1 экз.). С круглой крышечкой, почти полностью закрывающей центральное отверстие. Диаметр крышечки – 4,8 см. Между прорезями на корпусе бляхи расположены крупные выпуклины, на крышечке – пять выпуклин. Диаметр бляхи – 17, 3 см. Погребение 229 (рис. 3, 1).

По типологии В.И. Вихляева  тип IГ1 соответствует типу 8Д1, относящемуся к 4-му эволюционному звену блях с крышечкой, которые появляются в комплексах не ранее конца VII века [18, с.121]. По-видимому, данное утверждение основано на синхронизации существования блях данного типа с близкими, но не аналогичными бляхами, имеющими округлую крышечку и три рядя мелких шишечек по краю корпуса бляхи.

Блях типа IГ1 с двумя рядами шишечек в мордовских могильниках известно всего две. Абрамовское погребение 229 с данной бляхой расположено в поздней части 5-го хронологического участка, захоронения которого датируются концом V века [13, c.263-264]. Данному факту не противоречат находки в этом погребении гривны с замком в двойную петлю, которые весьма характерны для рязано-окских комплексов второй половины V века [21, с. 148].

Другая бляха данного типа найдена в 49 погребении Крюко-Кужновского могильника вместе с круглопроволочной сюлгамой, имеющей длинные не раскованные усы. Подобные сюлгамы характерны для среднецнинских могильников X – XI вв. [18, с.47, 270, табл.1], и здесь мы имеем явный случай попадания в погребении вещи, которая уже давно вышла из массового употребления.

Следует отметить, что в публикации материалов Крюко-Кужновского могильника [22] и в диссертации О.В. Зеленцовой, посвященной хронологии среднецнинских могильников [23], данный тип блях отсутствует, поэтому нельзя исключать и ошибку при публикации.

Отдел Д. С тремя рядами небольших выпуклин вдоль края и шестью треугольными прорезями вокруг центрального отверстия.

Тип IД1 (2 экз.). С шестиугольной крышечкой, закрывающей центральное отверстие. Крышечка имеет пять симметрично расположенных выпуклин и небольшой ромбовидный язычок. Ширина крышечки – 5, 7 – 6,3 см.

Вариант IД1а (1 экз.). Между прорезями на корпусе бляхи – крупные выпуклины. Диаметр бляхи – 16, 6 см. Погребение 256 (рис. 3, 2).

Вариант IД1б (1 экз.). Между прорезями на корпусе бляхи – умбоновидные накладки, прикрепленные к корпусу при помощи заклепок. Диаметр бляхи – 17, 5 см. Погребение 184 (рис.3, 3).

Неопределенный тип (1 экз.). Крышечка не сохранилась. Оформление корпуса как у бляхи варианта  IД1а. Диаметр бляхи  – 6, 5 см. Погребение 220 (рис 3, 4).

По типологии В.И. Вихляева  тип IД1 соответствует типу 8Г1, относящемуся к 3-му эволюционному звену блях с крышечкой, погребения с которыми датируются VI – VII вв. [18, с.120]. В материалах рязано-окских могильников бляхи с шестиугольной крышечкой постепенно выходят из употребления в начале 4 хронологического периода, когда им на смену приходят бляхи с крестовидными накладками. По мнению И.В. Белоцерковской данная смена происходит на протяжении VI века [20, с. 197]. Однако на материалах Абрамовского могильника наблюдается противоположенный процесс и здесь бляхи с шестиугольной крышечкой вытесняют бляхи с крестовидными накладками, наиболее поздних образцов которых на могильнике нет [16].

Рис. 3. Бляхи из Абрамовского могильника. 1 –погр.229; 2 – погр. 256; 3 – погр. 184; 4 – погр. 220.

Планиграфически погребения с бляхами типов IД1а и IД1б расположены соответственно на хронологических участках 7а и 7б, которые датируются временем от последней трети VI до начала VII вв. [13, с.265–266]. Видимо, этим периодом следует определить бытование блях с шестигранной крышечкой. Хотя нельзя исключать их появления и в более раннее время, поскольку в 61 погребении Армиевского могильника подобная бляха найдена вместе с сюлгамами, у одной из которых  усы слабо выступают за пределы кольца, у другой – не выступают [18, с. 243, табл.1]. Подобное сочетание двух типов сюлгам характерно только для начала VI века [13, с.264].

К данному типу блях авторами монографии «Хронология могильников населения I–XIV вв. западной части Среднего Поволжья» отнесены также бляхи из 343 погребения Крюко-Кужновского и погребения 8 Елизавето-Михайловского могильников, которые датируются концом VII –  первой половиной VIII века [18, с.141]. Однако крышечка на этих бляхах фактически имеет иную – подчетырехугольную форму с дополнительными приостренными выступами на двух боковых сторонах, а корпус блях имеет меньшее количество треугольных прорезей, которые на более поздних модификациях подобных украшений вообще отсутствуют.  Поэтому две названные находки следует относить к отдельному типу блях, который имеет более позднюю хронологию бытования.

Одними из самых ранних нагрудных украшений мордвы считаются бляхи с круглым отверстием в центре и радиальной прорезью, края которой завернуты в трубочку. Такие бляхи крепились при помощи узкой полоски — иглы, обхватывающей корпус бляхи. Обойма сделана из тонкой  узкой бронзовой или железной пластины, охватывающей бляху с двух сторон по радиусу, один конец которой обычно неподвижно закреплен, а другой оканчивается над центральным отверстием приостренной иглой [2].

Еще одним видом нагрудных украшений этого периода является бляха с двумя концентрическими валиками. Особенностью такого украшения является железная или бронзовая игла на корпусе. Судя по отверстиям для заклепок, на такой бляхе также имелось приспособление, фиксировавшее обойму с иглой в неподвижном положении [3].По мнению Н.А. Лещинской на территории Прикамья первые бляхи-застежки с рельефными валиками появляются в комплексах  конца II – начала III вв. и получают широкое распространение в III в. [4].

Существенно отличается от украшения из Кошибеевского могильника бляха с двумя валиками из Сергачского могильника «Кожина Слобода». Главное отличие такой бляхи в том, что она имеет не выдавленные изнутри, а кованные валики. По мнению В.В. Гришакова это говорит о её большей древности. Он считает, что происхождение подобных блях связано с эволюцией широкорамчатых застежек Андреевского кургана [5].Сюда же относят и бляхи с монолитными (литыми или кованными) валиками, которые известны в погребениях Сендимиркинского могильника. Пластинчатые бляхи со штампованным и литым орнаментом составляют основу 2-ой хронологической стадии, которая датируется концом II — первой половиной III века. Бляху с тремя валиками из Ражкинского могильника Гришаков относит к стадии предшествующей бытованию многоваликовых блях, включенных им в 1-ю хронологическую группу мордовских древностей Примокшанья, которую он датировал концом II – первой половиной III в. [6].

К 1-ой хронологической группе древнемордовских погребений Верхнего Посурья и Примокшанья В.В. Гришаков относит бляхи с тисненными бороздками и валиками вокруг центрального отверстия (не менее десяти) с железной или бронзовой иглой. Диаметр такой бляхи около 15 см. Время бытования таких блях –  первая половина  III века. Однако уже во второй половине III века появляются бляхи с двумя зонами орнамента. Также во второй половине III века – начале IV века формируются традиции изготовления блях с крестовидными накладками. Такие бляхи были двух видов: 1) с одной пластинчатой накладкой, которая вместе с двумя радиальными, проходящими по диаметру, образовывала перекрестие; 2) с двумя пластинчатыми накладками, проходящими по диаметру, образовывая прямой крест. Оба вида блях крепились  при помощи подвижных колечек, расположенных на концах перекрытия и ремешка, продеваемого в отверстие [6]. Однако в погребениях Абрамовского могильника бляхи с крестообразными накладками появляются в ранней части 5-го хронологического участка, захоронения которого датируются первой половиной V века [7].  Столь поздняя хронология украшений этого типа на могильнике, видимо, связана с тем, что местное население развивало альтернативные традиции изготовления блях с крышечкой, которые появляются здесь очень рано, уже в первой половине IV века.

Абрамовский могильник имеет важное значение в изучения северной группы древнемордовских памятников IV – VII вв. Найденные в этом могильнике нагрудные украшения входят в единую группу по сходной конструкции и способу крепления к одежде с помощью подвижного язычка и по наличию большого округлого отверстия посредине. Именно такой тип блях является исходным для всех блях с отверстием в центре и язычком-крышечкой [8-9].На площади Абрамовского могильника погребения с подобными бляхами датируются первой половиной IV века. Это место еще уникально и  тем, что только на его территории были найдены бляхи, вокруг отверстий которых имеются от 7 до 11 треугольных прорезей [10].Вершины этих прорезей расположены у самого края бляхи, а промежутки между ними орнаментированы тремя крупными выпуклинами. Более поздняя модификация отличается значительно большим количеством треугольных отверстий и относится к 4-ому хронологическому участку Абрамовского могильника, погребения которого датируются первой половиной V века. Сюда же относят бляхи с язычком, имеющим в средней части небольшое расширение в виде круглой крышечки диаметром 1,5 см. и бляхи с крышечкой округлой яйцевидной формы, частично закрывающей центральное отверстие. Крышечка имеет удлиненный язычок и пять выпуклин. Между прорезями на месте выпуклин расположен циркульный орнамент. Количество выпуклин вдоль края в промежутках между прорезями не выдержано: по две – четыре. Диаметр бляхи – около 11 см [7].

Еще один тип блях, известный только на территории Абрамовского могильника  – бляхи с ромбической крышечкой и одним рядом полушарных выпуклин по краю бляхи, датируемые второй половиной V века. Из этого типа самую раннюю хронологическую позицию занимает бляха в виде звезды с 10 лучами, крышечка которой украшена крупными полушарными  выпуклинами. Участок, на котором расположено это погребение датируется временем не позднее второй половины IV века. К более позднему времени относятся бляхи без дополнительной орнаментации корпуса. Погребения с такими бляхами расположены относятся ко второй половиной V века [7].

Таким образом, бляхи с ромбической крышечкой существовали у мордвы с середины IV века до конца V века. Примечательно то, что подобные бляхи известны исключительно в материалах Абрамовского и Рязано-Окских могильников. Ромбовидные бляхи Рязано-Окских могильников начинают использоваться во второй четверти V века вплоть до первой четверти VI века [12].Также на протяжении данного этапа происходит смена ромбовидной крышечки на шестиугольную, что говорит о том, что ромбовидные крышечки не могли существовать позднее V века.

К 4-му эволюционному звену блях с крышечкой, которые появляются в комплексах не ранее конца VII века, относятся бляхи с двумя рядами выпуклин вдоль края и семью треугольными прорезями вокруг центрального отверстия. Одной из разновидностей данного типа является абрамовская бляха с круглой крышечкой, почти полностью закрывающей центральное отверстие. Между прорезями на корпусе бляхи расположены крупные выпуклины, на крышечке – пять выпуклин. Еще одним видом данного типа блях является бляха с двумя рядами шишечек, которых в мордовских могильниках известно всего две. Подобные бляхи относятся к поздней части 5-го хронологического участка, захоронения которого датируются концом V века [13].Другая бляха данного типа найдена в одном из погребений Крюко-Кужновского могильника вместе с круглопроволочной сюлгамой, имеющей длинные не раскованные усы. Подобные сюлгамы характерны для Среднецнинских могильников X – XI вв. [14], что говорит о том, мы имеем явный случай попадания в погребении вещи, которая уже давно вышла из массового употребления.

К 3-му эволюционному звену блях с крышечкой относятся бляхи с шестиугольной крышечкой, закрывающей центральное отверстие. Крышечка имеет пять симметрично расположенных выпуклин и небольшой ромбовидный язычок. В ее разновидности входят бляхи между прорезями на корпусе которых – крупные выпуклины и бляхи, между прорезями на корпусе которых – умбоновидные накладки, прикрепленные к корпусу при помощи заклепок. В начале 4 хронологического периода и на протяжении всего VI века происходит смена таких блях на бляхи с крестовидными накладками. По мнению И.В. Белоцерковской данная смена обуславливается тем, что бляхи с шестиугольной крышечкой постепенно выходят из употребления [12]. Однако на материалах Абрамовского могильника наблюдается противоположенный процесс и здесь бляхи с шестиугольной крышечкой вытесняют бляхи с крестовидными накладками, наиболее поздних образцов которых на могильнике нет        [13].

Важное место в истории нагрудных украшений мордвы в VIII – XI вв. занимают женские украшения из погребений Крюково-Кужновского финно-угорского могильника. К этому времени украшения обзаводятся специальной религиозной символикой [14].  Здесь в первую очередь нас интересует бляха с дверкой, являющаяся женским оберегом Великой Богини. Такие обереги довольно часто находят в женских древнемордовских, муромских, и мерянских погребениях. Они лежат на тазовых костях или грудных отделах женских скелетов. Данная бляха представляет собой широкое кольцо, склепанное из бронзовой пластины шириной 4 см. Она имеет круглую дверку, с язычком треугольной формы впереди. Вокруг дверки, по телу бляхи проходят семь выпуклин с мелкими наколами у основания: три вверху над дверкой, три внизу под нею и одна выпуклина была прикрыта треугольным язычком дверки. В центре дверки — изображение косого ромба, выгравированного зубчатым колесиком. Изображенный ромб весьма близок к орнаменту традиционных финно-русских вышивок. Изображение «ромба с крючками» является одним из основных элементов крестьянского геометрического орнамента XVIII—XIX вв. Именно геометрический орнамент часто встречается у земледельческих народов. По мнению Амброза символ ромба -  это символ женского начала в природе [15]. Из этнографических данных известно, что у чувашей изображение ромба с крючками было центральным мотивом нагрудной вышивки женских рубах. Близкие по форме ромбы, вышитые по обеим сторонам груди, были и на женских рубахах у марийцев. Такая вышивка носит название «сторожа груди» и должна охранять молоко кормящей матери. Также ромб является символ плодородия в аграрной магии.

В бляхе из погребения Крюково-Кужновского могильника в центре ромба расположена женская фигура в позе роженицы, которая по мнению Р.Д. Ворониной является Великой Матерью – одним из самых почитаемых женских божеств древних финно-угров. Великая Матерь является богиней плодородия, аналогичной славянской богине — Макоше. Центральное расположение ромба с крючками и женской фигурой в позе роженицы, символа Великой богини плодородия, говорит о центральном положении этой богини в пантеоне финских племен. Судя по поднятым вверх ветвям, дерево, изображенное на бляхе, относится к породе лиственных. Вера в духов леса была широко распространена у многих древних народов лесной и лесостепной полосы.

Изучая моления пензенской мордвы XIX в., Т.Б. Евсеев отмечал большое значение культа священных деревьев еще в XIX в., что подтверждает изображение дерева на крюково-кужновской бляхе [15]. Слева от дерева на бляхе расположено изображение летящей птицы. У многих народов подобное изображение связано с образом бессмертной души — души птицы. Вероятно, у волжских финнов в IX в. существовали представления, близкие к представления обских угров и согласно этим представлениям, человек имеет несколько душ. Изображенная под ромбом плодородия извивающаяся, ползущая в сторону собаки змея, свидетельствует о связи с нижним миром – миром мертвых. По мнению В.И. Чернецова это говорит о том, что для древних волжских финнов было характерно представление о трехчастности мира: верхний — мир солнца, света, тепла; средний — мир людей, животных и растений; нижний — мир мертвых предков, темных сил, где центром Вселенной является богиня плодородия Великая мать, символ которой — ромб с крючками и ее изображением — расположен в центре бляхи [17]. Вероятно, именно такой моделью мира и является описываемая бляха с дверкой.

Таким образом, мы можем сделать вывод, что бляхи с дверкой — обереги богини плодородия, которые  являются своеобразными маленькими моделями Вселенной, отражающими космогонические представления о ней древних. Мы также видим, как со временем и развитием нагрудные украшения в виде блях эволюционировали из примитивных украшений до своего рода «карт» Вселенной.

В результате этих исследований к настоящему времени сложилось две основные версии происхождения мордовского народа: миграционная и автохтонная. В современной историографии по данному вопросу у большинства исследователей не остается сомнений о пришлом характере влияния на формирования мордовского этноса. Многочисленные споры ведутся лишь о том, какая именно культура лежит в основе древнемордовских комплексов и о степени преобладания того или иного компонента из выделенных миграций (1).

Объектами исследования по вопросу этногенеза древней мордвы стали памятники писеральского-андреевского комплекса, Саргатовский курганный могильник, погребальный инвентарь, керамические традиции.

Большую роль для развития новейшей историографии по вопросу этногенеза мордвы сыграло открытие и исследования новых археологических памятников соответствующего типа.

В 2003–2004 гг. А.В. Михеев исследовал Климкинский курганный  могильник (2). В 2010 году С.Э. Зубовым и О.А. Радюшем были найдены два могильника первых веков нашей эры на территории Пильнинского района Нижегородской области (3). Ряд новых памятников андреевско-писеральского типа на территории Республики Чувашии в последнее время был выявлен Н.С. Мясниковым (4), что значительнорасширило источниковедческую базу для исследований, но и определило новый круг вопросов по хронологии и этнокультурной интерпретации данных памятников. В 2015 г. в результате раскопок были получены новые материалы по Ражкинскому могильнику, которые позволили отнести появление древнемордовского населения в Примокшанье ко времени не позже середины II века н. э. (5).

В основе памятников писеральско-андреевского типа практически все ученые выделяют три основных компонента: пьяноборский, городецкий, сарматский. В.И. Вихляев в своей монографии 2000 г. пришел к выводу, что преобладающим компонентам в формировании древнемордовскоой культуры явились пришлые кочевники сарматы, растворившиеся в местном и без того неоднородном населении. Материалы Андреевского кургана он относит к I-II вв. н.э. Местное население, по мнению Вихляева, было преимущественно носителями городецкой культуры с заимствованием прикамских традиций. Затем степные пришельцы растворяются в местном этносе и это отражается в изменениях погребального обряда в Андреевском кургане. Курганные захоронения сменяются грунтовыми могильниками без насыпи. А в керамическом комплексе он усматривает наличие черт городецкой культуры (6).

По мнению В.И. Вихляева, в II-IV вв. н.э. потомки андреевской культуры послужили основой для формирования трех групп населения Окско-Сурско-Цнинского междуречья: цнинск-мокшанской, верхнесурской и окско-сурской группы, которые в свою очередь участвуют в сложении древнемордовской культуры (6). Данная точка зрения была оспорена В.В. Гришаковым, который проанализировав керамику памятников кошибеевского типа пришел к выводу, что она не имеет преемственных аналогий с посудой Андреевского кургана (7). На наличие существенных отличий между керамикой  городецкой культуры и посудой мордовских могильников было также указано и В.В. Ставицким (8;  9).

С V в. н.э., по мнению В.И. Вихляева, начинаются два параллельных процесса развития мордовской общности и двух ее племенных групп: мокши и эрзи. В 2014-2015 гг. вышел ряд статей ученого, где он указывает, что в III–IV вв. северные и южные мордовские погребальные комплексы были весьма близки между собой, что подтверждает мнение о существовании в начале этногенеза единой древнемордовской культуры. Вместе с тем уже в то время зародились и локальные отличия в украшениях головного убора, в керамических комплексах, которые в археологии являются важными этническими показателями. Таким образом, уже в III–IV вв. были заложены основы для развития у мордвы двух субэтносов (6). С данной точкой зрения не согласен В.В. Ставицкий, по мнению которого, до начала II тысячелетия мордовская культура сохраняла свое единство, а языковая дифференциация была обусловлена причинами политического характера, связанными с русско-булгарским противостоянием в регионе и с событиями монгольского нашествия (11).

В.В. Гришаков в последнее время также  поддерживает миграционную концепцию этногенеза древнемордовского этноса. Здесь он выделяет преобладание сарматского компонента. По мнению исследователя III – VII вв. стали временем формирования основ древнемордовской культуры, которое происходило на обширных пространствах Окско-Сурского междуречья, в трех основных эпицентрах. Говоря о формировании мокшанской и эрзянской общности мордовского этноса, В.В. Гришаков отмечает их параллельное развитие, но, считает этот процесс формирования не завершенным вплоть до VII в. (7).

По мнению  В.В. Ставицкого, ведущую роль в сложение древностей андреевско-писеральского типа начала I тысячелетия н. э. в Сурско-Свияжском междуречье сыграли племена пьяноборской и кара-абызской культур на памятниках, а сарматский компонент в данном процессе носит опосредованный характер. В.В. Ставицкий согласен, что ряд черт погребального обряда и погребального инвентаря действительно имеет аналогии в донских памятниках. Но эти аналогии, по мнению ученого, могут относится и к сурско-свияжским традициям, в частности к пьяноборским племенам (12; 13).

Новую точку зрения на условия, причины появления и этнокультурную интерпретацию памятников писеральско-андреевского типа высказал С.Э. Зубов. Он считает возможным их появление связать не с миграцией какого-то племени, а рассматривать эти памятники как результат «военного выплеска», когда некий военный отряд отправлялась на завоевание новой территории. Исследователь предложил участие основного зауральского компонента в сложении населения, оставившего Андреевский курган. В частности, С.Э. Зубов отметил близость некоторых элементов погребального обряда Андреевского кургана с лесостепными племенами саргатской культуры. Свидетельством тому являются Писеральский и Климкинский курганные могильники, расположенные примерно в 100 км к северо-востоку от Андреевского и Староардатовского курганов (3). К гипотезе «военного выплеска» присоединился и В.В. Гришаков (13).

Говоря о влиянии пьяноборской культуры как пришлого компонента, можно отметить замечание С.Э. Зубова о принципиальных различиях в изготовлении керамической посуды, что говорят о том, что не существовало прямой этнической консолидация памятников писеральско-андреевского тппа и пьяноборской культуры (3).

Г.И. Матвеева считает, что С.Э. Зубов сильно преувеличивает роль зауральского саргатского населения в формировании культуры памятников андреевско-писеральского типа. Она отмечает, что в инвентаре Кипчаковского и тем более Андреевского могильников нет вещей зауральского происхождения. Так же она критикует и точку зрения многих исследователей о сарматском происхождении комплекса. По мнению Г.И. Матвеевой общим с сарматами является только лишь сооружение насыпи и расположение погребений вокруг центра (15).

Г.И. Матвеева выделяет пьяноборский компонент, как фактор сыгравший основную роль в формировании культуры памятников андреевско-писеральского типа. В своей статье 2003г. она перечисляет ряд опровергающих положений по сарматской версии происхождения, и подводит к выводу о том, что вещевой комплекс Андреевского кургана встречает в себе аналогии с пьяноборскими могильниками, а так же с пшеворскими памятниками и традициями зарубинецкой культуры (15). Специальная статья, посвященная присутствию в материалах Андреевского кургана западного компонента была подготовлена В.В. Ставицким, в которой он объясняет наличие ряда предметов вооружения и римских импортов у андреевского населения их участием в событиях боспорской войны между Митридатом и римлянами (16).

Н.С. Мясников развивает концепцию генезиса мордовских племен связанную с взаимодействием как местного, так и пришлого этнокультурных компонентов. Местный компонент, по его мнению,  находит наибольшее число аналогий в пьяноборских материалах при некоторой устойчивой специфике. Погребальный обряд, вещевые комплексы являются свидетельством внешнего проникновения и участия в генезисе пришлых раннесарматских племен (4). Процессы формирования древнемордовского этноса прослеживаются им на материалах Сендимиркинского могильника, исследования которого проводятся совместной экспедицией чувашских и мордовских археологов на протяжении ряда последних лет (17).

В последнее время ряд статей, посвященным отражению процесса этногенеза в погребальном обряде был опубликован Е.Н. Кемаевым (18-20). Отдельные вопроса этногенеза были затронуты в обзорной статье по анализу погребального обряда В.В. и А.В. Ставицких (21). Важное значение для решения указанных проблем имеют разработки В.В. Гришакова по хронологии мордовских древностей (22; 23). Вопросы взаимодействия древнемордовского этноса с окружающим ландшафтом рассмотрена в статье В.И. и С.И. Меркуловых (24). Эти же вопросы в тезисной форме были затронуты и В.В. Ставицким (25).

Важным периодом в формировании мордовского этноса, по мнению О.С. Мясниковой, стала эпоха Великого переселения народов, в событиях которой мордва, видимо, приняла непосредственное участие (26; 27). Историография данной проблемы была рассмотрена в специальной статье В.В. Ставицким (28). Этнокультурная ситуация на территории Верхнего Посурья накануне эпохи Великого переселения народов проанализировано в коллективной монографии В.В. Гришакова, С.Д. Давыдова, О.С. Седышева и А.Н. Сомкиной (29).

Ряд вопросов, посвященных социокультурным процессам развития древнемордовского этноса был затронут в статьях В.В. Гришакова, С.Д. Давыдова, В.В. Ставицкого  (30-32). Материалы тешской группы мордвы были проанализированы в монографии В.Н. Мартьянова (33) и ряде публикаций по материалам Абрамовского могильника (34-38).

Таким образом, в настоящее время в историографии по вопросу этногенеза древнемордовского народа сохраняется тенденция отхода от автохтонной концепции происхождения мордовского этноса. Как и в предыдущие годы, исследователи рассматривают миграционный вариант, в котором различают несколько компонентов. Вместе с тем многие вопросы остаются открытыми и малоизученными: было ли влияние сарматской культуры на население андреевского типа преобладающим или же носило опосредованный характер; насколько велика была роль пьяноборской и кара-абызской культур в становлении древнемордовского этноса; имело ли место заимствование традиций городецкой общности; как соотносятся между собой памятники писсеральско-андреевского типа и комплексы цнинско-мокшанской группы населения. Остается открытым вопрос о более точной датировке погребального комплекса Андреевского кургана.

Эти и другие вопросы требуют дальнейшей проработки на основе изучения более широкого круга памятников. Для более глубоко понимания этнокультурных процессов древнемордовского этноса имеет важное значение дальнейшее изучение памятников на территории Чувашской Республики.

Долгое время после работ 1950-х годов археологический памятник не исследовался. Исследования на могильнике были продолжены в 2012,  2015 и 2016 гг. совместной археологическая экспедицией Пензенского государственного университета, Мордовского пединститута и НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия, под общим руководством В. В. Гишакова, В. В. Ставицкого, Г. Н. Белорыбкина, Е.Н. Кемаева [6; 7].

Особенный интерес в изучении  данного памятника заключается в том, что он занимает промежуточное место между мордовскими могильниками и памятниками Кошибеевского типа, как в географическом положении, так и в культурно-хронологическом плане [8; 9; 10].

Анализируя материалы исследования могильника первых лет, М. Р. Полесских пришел к выводу, что артефакты, найденные в ражкинских захоронениях, совпадают с предметами, обнаруженными в Старшем Селиксенском могильнике, которые он относил к III-IV веку. К такому мнению исследователя подтолкнула височная подвеска с грузиком и спиралью, найденная на двух памятниках [11].

Дальнейший вывод о хронологии Ражкинского могильника М. Р. Полесских строил на наличии в могильнике погребений относившихся к переходному периоду от «Селиксы» к «Армиеву», которые могли датироваться V веком. Признаком, который он считал наиболее поздним, является появление височных подвесок с гранчатым грузиком бипирамидальной формы [12, c 13].

Впоследствии В. И. Вихляев, работая над хронологией данных погребений, отнес Ражкинский могильник к середине II века. К такому выводу подтолкнуло изучение нагрудных пластинчатых блях с рельефными, выбитыми  изнутри валиками, имеющих отверстие в центре, радиальную прорезь и завернутые в трубку края. Помимо этого также было отмечено, что на данный период времени отсутствуют височные подвески и сюльгамы  [13, c 48-49].

Данную датировку оспорил В. В. Гришаков, который считает, что погребения Ражкинского могильника следует относить к более позднему времени. Это предположение он обосновывает тем, что захоронения данного памятника не характерны с планиграфическим распространением данных находок [14, c 46].

По мнению В. И. Вихляева, погребения Ражкинского могильники, датированных раньше, относят к Кошебеевским, из-за отсутствия в них подвесок с грузиком. Но стоит отметить, что иной инвентарь схож с присурскими. Не смотря на это, особенностью этого археологического памятника является то, что погребения здесь располагаются группами, при том, что одну группу можно охарактеризовать как богатую, а у другой погребальный инвентарь значительно отличается бедным набором [15, c 22].

Следует отметить, что по предварительным оценкам площадь Ражкинского могильника не уступает Кошебеевскому (судя по расположению кладоискательных ям), это значительно отличает его от небольших древнемордовских могильников этого периода [16, c 5].

По мнению ряда исследователей, Ражкинского могильника прослеживается западное влияние. Которое фиксируется, как в керамических традициях местного населения [17], так и в наличии ряда западных импортов в погребальном инвентаре [18; 19]. Об этом свидетельствует и обнаруженное в 2012 году захоронение женщины, которой впоследствии мордовские археологи условно интерпретировали, как погребение «мордовской принцессы». Её захоронение отличалось наиболее богатым погребальным инвентарем. Хотя при этом ритуал захоронения не имел особых отличий: голова погребенной располагалась на север, тело лежало на спине свободно, использование лубяной обкладки вещей. Погребальный инвентарь тоже не имел особых отличий. Но стоит заметить, что подвески в этом погребении имели не биконический, а гранчатый (армиевского типа) грузик [16, c 10]. Это может свидетельствовать о взаимодействии соседних культур. Так же в погребении была обнаружена бронзовая шпора, отличавшаяся своеобразной формой (позднелатинским) от остальных находок могилы, которую В. Б. Перхавко относит к II-III вв. [20].

Следует отметить, что найденные в Ражкинском могильнике пластинчатые бляхи со штампованными и литыми орнаментами находят аналогии как в материалах погребений Сендимиркинского могильника, датированных концом II – первой половине III века [21], так и в украшениях погребальных костюмов Кошибеевского некрополя  [22], которые судя по планиграфии памятника, датируются этим же временем [23]. Данный вывод находит подтверждении и при сравнительном анализе других категорий погребального инвентаря [24; 25].

Немаловажной особенностью Ражкинского могильника, которая отмечается В. В. Гришаковым, являются вторичные захоронения, составляющие 7,69%. Не смотря на то, что они практически ничем не отличались от захоронений Посурья, внимание привлекает то, что захоронения были разрушены лишь частично. Разрушению подвергалась только область груди и черепа. Основываясь на это можно предположить, что в данных захоронениях присутствовал обряд обезвреживания, а не вторичных захоронений. Ещё одной неотъемлемой частью этого обряда является то, что инвентарь, находившийся в могиле, расположен в порядке ношения. Так же хотелось бы отметить, что скелеты мужчин разрушены, кости лежат в произвольном порядке, но залегают на одном уровне и не потревожены [17, c 34].

Исследовав погребения, можно предположить, что покойников сначала клали в могилу, но не закапывали, после разрушения мягких тканей над ними был совершен обряд погребения и после этого их засыпали землей. Это и свидетельствует об обряде разрушения. Данный ритуал присутствовал у многих племен, в том числе и средневековой мордвы. Это совершалось для того, чтобы усопшие не могли навредить живым людям [26, c 10]. Такого же мнения придерживается Н. Ю. Кузьмин. В его статьях отображены доказательства существования традиции ритуального разрушения покойных.

Другой точки зрения придерживается ряд некоторых ученых. Например, О. В. Зайцева и Д. И. Ражев выделяют два типа вторичных захоронений. Как полностью, так и частично эскарнированные останки. К первому типу авторы относят вторичные захоронения, а второй тип погребений противоречит религиозным взглядам, поэтому, скорее всего, это обряд обезвреживания, что не исключен в погребениях данного могильника.  В.В. Гришаков при анализе Шемышейского и Ражкинского могильнков определил, что данный обряд был часто используемым на территории Восточной Европы: в салтово-маяцкой культуре (Дмитриевский, Маяцкий могильники), в могильниках новинковского типа на Самарской Луке [26, с.12].

Разрабатывая типологию мордовского погребального обряда, к обряду вторичного захоронения В.И. Первушкин отнес погребения, в которых кости располагаются кучками на дне могилы. Также М.Р. Полесских при изучении обряда вторичного захоронения указал на этот  фактор. Таким образом, к вторичным захоронениям можно относить только те погребения, где нахождение костей предполагает собой кучку произвольно сложенных останков, залегавших на одном уровне. Также надо заметить, что в обряде вторичного захоронения большую роль играла поминальная тризна, так как в засыпке и на дне могильной ямы присутствовали кости животных и керамика [26].

Предварительные итоги изучения Ражкинского могильника были подведены в монографии М.Р. Полесских, в которой ранние погребения памятника были отнесены к особому ражкинскому периоду, а поздние к  селиксенскому этапу существования древнемордовской культуры [27, с.34].  Данная интерпретация не претерпела существенных изменений и в других трудах этого исследователя [28].

Интересные наблюдения были сделаны пензенскими антропологами по итогам изучения остеологических материалов могильника. По итогам которых они зафиксировали у погребенных восточный антропологический компонент  [29]. Следует отметить, что восточные влияния в древнемордовских материалах, истоки которых восходят к древностям прикамских культур финальной стадии раннего железного века, фиксируются и по данным археологии [30; 31]. В настоящее время древности Ражкинского могильника являются одним из основных источников для освещения ранних этапов этногенеза древней мордвы [32].