Диалогические методы субъект-субъектного взаимодействия в политической сфере в целом и в политических PR-коммуникациях, в частности,   используются крайне редко, неэффективно и осторожно, с большой долей подозрительности и недоверия к двухсторонним технологиям связей с общественностью. Хотя  симметричная коммуникация в ее диалоговом режиме  уже не раз  подтвердила свою гораздо большую эффективность, нежели чем монологическая модель субъект-объектного  дискурса  власти. Нормативная модель делиберативного, то есть совещательного, а по сути дела диалогического  дискурса,  была разработана еще Ю.Хабермасам. Но диалогическую модель коммуникации власти и общества, в том числе в сфере  связей с общественностью разрабатывал не только этот получивший  широкую известность мыслитель, но и ряд других, менее знаменитых авторов.

По неформально сложившейся традиции историки и теоретики российской  пиарологии       возникновение диалогической модели связей с общественностью связывают исключительно с именами двух американских исследователей в сфере PR-технологий: Дж.Грюнига и Т.Ханта. При этом       исключительно все  отечественные авторы ограничивают свое рассмотрение диалогической модели связей с общественностью лишь ссылкой на двух вышеуказанных ученых¹.

Но в  своем стремлении разработать и обосновать диалогический подход в сфере этической коммуникации и связей с общественностью, Дж.Грюниг одинок. Наряду с ним, а также после него, то есть в  настоящее время, над этой же проблемой работали и продолжают работать и другие зарубежные был   не специалисты-пиарологи. Так,    некоторые     из наиболее     ранних суждений о роли диалога в PR-коммуникациях  можно отнести  к канадскому исследователю связей теории и практики с общественностью Р. Пирсону.

Р.Пирсон написал  диссертацию и опубликовал несколько  статей,  в которых он применяет теорию этики дискурса Ю.Хабермаса для  развития этических принципов в сфере PR-коммуникаций. С  точки зрения Р.Пирсона, этика  PR- коммуникаций теснейшим образом  связана с идеей диалога.  Именно поэтому он одним из первых приступил к  обсуждению  диалогической коммуникации, утверждая,      что в     основе       связей с общественностью лежит   «управление  системами коммуникации», которые должны исходить  и основываться на «диалогическом стандарте», то есть  «выводиться из идеи диалога»  [3, р. 128].

Кстати, еще до Р.Пирсона этика связей с общественностью в 1965 году была рассмотрена А.Салливаном², который для обоснования этичности PR-коммуникаций выдвинул понятие общих ценностей, которым противостоят узкие (partisan), то есть по сути дела партикулярные интересы. Поскольку всеобщие интересы выражают защиту прав человека, то они должны быть признаны выше, нежели чем групповые или местечковые интересы. Опираясь на взгляды своего предшественника, Р.Пирсон утверждает, что с точки зрения этичности связей с общественностью, должно быть признано наличие пересечения частных и всеобщих ценностей и интересов. Поэтому в сфере PR-коммуникаций должны гармонически взаимодействовать узкие интересы клиента (заказчика, работодателя, организации) и общественные ценности, идеалы, принципы и приоритеты.

Р.Пирсон считает, что между ними необходим баланс и учет всех существующих «точек зрения, интересов и прав других лиц » [6, p. 57]. Он разделяет позицию А.Салливана,     предложившего        «принцип взаимности», который гласит: «Если у человека есть право,  другой … обязан уважать это право     в  осуществление    этого права»       [6, p. 57].    Одним  из           таких  фундаментальных прав является право доступа человека к точной и полной информации в вопросах, затрагивающих  его интересы [6, p.58]. И, словно бы предчувствуя появление теории делиберативной демократии, Р.Пирсон утверждает, что человек не просто свободен,   но он     имеет    законное     право    на   то,       чтобы    «участвовать   в принятии  затрагивающих его или ее»  решений, проблем и вопросов  [6, p. 53].  Отмечая вклад А.Салливана в     разработку этики связей с общественностью, Р.Пирсон также способствует развитию этических представлений в сфере пиарологии.

Для обоснования своих взглядов Р.Пирсон исходит из трех известных эпистемологических понятий постмодернистской теории риторики: объективизма, релятивизма и интерсубъективности. Все три лежат в основе теории аргументации и могут быть применимы к связям с общественностью. Он утверждает, что рационализм и эмпиризм – это  два различных философских метода, направленные на то, чтобы получить  достоверное знание [4, р. 13]. Именно они лежат в основе объективизма. Но наряду с этим в самом языке присутствует реляционизм, на основе чего даже откровенно софистические и ложные аргументы могут выглядеть как достоверные и  истинные. А связи с общественностью вполне могут использоваться для продвижения частной выгоды в публичной «какофонии конкурирующих интересов» [5, р. 69]. Таким образом, реляционистская компонента PR может помочь ложной точке зрения, заручившись поддержкой со стороны общественности.

Интерсубъетивная точка зрения описывается Р.Пирсоном как альтернатива  двум первыми эпистимологическими основаниями. Она отвергает  притязания на истину в последней инстанции со стороны объективизма и в тоже время не принимает скептицизма и нигилизма   со стороны софистической риторики. Интерсубъетивность, как диалектический процесс синтеза тезиса и антитезиса,  позволяет найти согласие и обнаружить  «золотую середину» межу объективизмом и риторизмом. Принцип иинтерсубъективности вполне    релевантен   многообразию и плюрализму интересов членов общества. На этой интерсубъективной основе должен осуществляется дискурс и функционировать коммуникативный механизм  связей с общественностью. В отличие от монологического объективизма и реляционизма интерсубъективный подход субстанционально диалогичен и этичен, а потому  применим, по мнению Р.Пирсона, к теории и практике связей с общественностью  [4, р. 122].

«Важным вопросом становится, не то, что действия или политика более правы, чем другие, – пишет Р.Пирсон, – но то, что  такая система коммуникации максимизирует вероятность того, что конкурирующие интересы могут быть трансформированы» [4, р. 125]. Таким образом, акцент в связях с общественностью перемещается от проблемы правильности или неправильности артикулируемых точек зрения к этическим аспектам процесса коммуникации. Эта коммуникативная модель преодолевает монологический тренд социальной коммуникации и связей с общественностью.

Р.Пирсон позиционирует свою «концепцию диалога как этическую основу для связей с общественностью» (Shannon. Ethics…). В соответствии с этой установкой,   диалогическая модель коммуникации Р.Пирсона осуществима лишь  под углом «этического императива связей с общественностью» («an ethical imperative for public relations») [3,  р.127]. В свою очередь «этический императив» характеризуется Р.Пирсоном в качестве «ключевого» элемента в практике паблик рилейшенз [4, р. 123]. Этическим императивом по Р.Пирсону, является, во-первых, коммуникативная деятельность по наладке и поддержанию взаимоотношений со всеми группами общества, на которые организация может оказывать то или иное влияние. И, во-вторых, этическим императивом является совершенствование  реляционно-коммуникативных связей по все большей  трансформации и превращению их в полноценный  симметричный диалог с соответствующим уровнем открытости, взаимопонимания и координации деятельности между организацией и общественностью [3, р. 377].

Переходя к практическому использованию концепта «этический императив» Р.Пирсон ссылается  на концепцию Ю.Хабермаса об идеальной речевой ситуации, которая, по его мнению,  может претендовать на нормативное ограничение вполне реальных правил  (этики дискурса) в сфере связей с общественностью. В своей диссертации  «Теория этики связей с общественностью»  Р.Пирсон утверждает, что  для практики этических связей с общественностью характерно наличие диалогической системы взаимодействия, а не монологической политики воздействия на общественность и общественное мнение  [3, р.206].  По  мнению Р.Пирсона, «диалог является необходимым условием для любого легитимного корпоративного поведения, которое затрагивает общественность (public)  этой организации» [3, р.128].

«Этический императив» связей с общественностью Р.Пирсона непосредственно вытекают из концепции Ю.Хабермаса об идеальной речевой ситуации. Не смотря на то, что Ю.Хабермас  рассматривал связи с общественностью как вмешательство в политическую публичную сферу  и тем   самым позиционировал политические PR-коммуникации еще и  как способ  отчуждения  граждан от  политической жизни общества, Р.Пирсон утверждал, что его концепция этических связей с общественностью позволит преодолеть коммуникативный барьер между организациями (властью) и общественностью (гражданским обществом). К сожалению, этот рано ушедший из жизни пиаролог так и не сумел реализовать свои идеи.

Эту же проблематику, поднятую Р.Пирсоном, продолжает Р.Липер в статье «Моральная объективность, этика дискурса Юргена Хабермаса и связи с общественностью». Он, как и его предшественник, пытается приспособить этику дискурса Ю.Хабермаса «для практики связей с общественностью» [2, р. 133]. Его  аргументация в пользу этого тезиса сводится к трем основным элементам:

а) попытке доказать, что этика дискурса «совместима с двусторонней симметричной модели общественных отношений Грюнига и Ханта»;

б) демонстрации ее применимости для кодекса этики связей с общественностью;

в) акцентирования внимания на использовании теории Ю.Хабермаса Р.Пирсоном в качестве практики этических связей с общественностью во время катастрофического для окружающей среды  разлива нефти  в 1989 году из  танкера Эксон Валдез  (Exxon Valdes) вблизи Аляски, последствия которого удалось устранить лишь к 2010 году.  Р.Липер подчеркивает важность этического исследования в области связей с общественностью с одной стороны, и  распространенние апатии к этому вопросу как среди ученых-пиаролов, так  и со стороны практикующих специалистов,   с другой стороны [2, р. 133-135].

Р.Липер подчеркивает актуальность этических исследований в сфере связей с общественностью, которые, по его мнению, нуждаются в глубоком философском обосновании [2, р.140]. Для теоретического обоснования двухсторонних симметричных связей с общественностью от пытается совместить идеи, высказанные Дж.Грюнигом и Ю.Хабермасом. Коммуникации, по мнению Р.Липера, ведут к пониманию. Основная цель таких коммуникаций состоит в  содействии во взаимопонимании между людьми и  организациями. Завершая  статью, он отмечает, что   этические требования Хабермаса (этика дискурса)  «соответствует  разработке, реализации и обоснованию кодексов этики для области связей с общественностью»   [2, р.142].

В 2012 году в Португалии на английском языке вышла коллективная монография под названием «Диалогический императив. Тренды и проблемы в стратегических организационных коммуникациях», обобщившая многочисленные исследования диалогической модели связей с общественностью. Один из авторов этой коллективной монографии (Sampaio da Silva) не смотря на признание критики со стороны Ю.Хабермаса связей с общественностью за использование манипулятивных технологий, утверждает, что   теорию диалогической (именно диалогической, а не дискурсивной как у Ю.Хабермаса) этики можно использовать в современных PR-коммуникациях наряду с моделью симметричного диалога  Дж.Грюнига и Т.Ханта, а также в    соответствии с «диалогическим императивом»,  Р.Пирсона, приверженность взглядов которого  была заявлена авторским коллективом уже в самом названии данной  монографии [7].

Современная двусторонняя  модель связей с общественностью представляет собой активное взаимодействие субъекта и объекта в целях достижения взаимопонимания. В современной концепции  «связей с общественностью упор делается на установление обратной связи в ходе регулярного информирования общественности о деятельности отдельных личностей, организаций, коллективов». Наиболее актуальным остается коррекция и постоянный учет общественного мнения, экспертиза и консалтинг как «способ выработки рекомендаций для перестройки деятельности субъектов с целью выстраивания гармоничного коммуникативного пространства, организации взаимодействия на основе диалоговой, согласованной и взаимовыгодной коммуникации» [1, с.47].

Несмотря на все еще довольно частое использование в практике связей с общественностью моделей однонаправленной коммуникации, они постепенно  вытесняются двусторонними моделями, поскольку осуществление обратной связи в информационно-коммуникативном процессе является неотъемлемой частью построения эффективной коммуникации на основе диалогического взаимодействия. Данное положение особо актуально в публичной сфере взаимодействия государства, бизнеса и гражданского общества на основе партнерства, субъект – субъектной интеракции и симметричного  диалога власти и гражданского общества в современной России.

¹ Гавра Д.П. Основы теории коммуникации: Учебное пособие. – СПб., 2011, с.281-284; Кондратьев Э.А., Абрамов Р.Н. Связи с общественностью: учебное пособие/Под ред. С.Д.Резника. – Изд. 6-е испр. и доп. – М.: Академический Проект. 2009, с. 47-49; Почепцов Г.Г.Паблик рилейшенз для профессионалов. М.: «Рефл-бук», К.: «Вакслер», с. 100-102 и др.

² Sullivan, A. J. Values in public relations// O. Lerbinger & A. Sullivan (Eds.), nformation, influence, and communication: Areader in public relations. – New York: Basic Books. – 1965,  pp. 412–439.

Необходимыми условиями диалога в политике является, во-первых,  наличие политического плюрализма, во-вторых, обладание субъектами диалога политической толерантностью, и, в-третьих, их коммуникативная компетенция, умение слушать, понимать и идти на встречу друг другу ради сохранения мира, стабильности и преодоления разногласий. «В настоящее время термины «диалог», «коммуникация», «толерантность» послужили основой переименования ряда процессов, которые прежде имели другие названия, например, «дискуссия», «обсуждение», «взаимодействие», «взаимоотношение противоположностей», «компромисс», «солидарность», «социальность». – Полагают В.Г.Федотова и А.Ф.Яковлева. – Диалог, коммуникация – это, несомненно, и дискуссия, и обсуждение, и взаимодействие людей и идей». [9, с.67]. Диалог в политике все более становится нормой цивилизованного сотрудничества и демократического взаимодействия сторон, отличающихся друг от друга по тем или иным параметрам, но признающим право на существование иных, альтернативных по отношению с собственной точке зрения,  взглядов, мнений, убеждений, ценностей, идеологий и даже   форм общественного, политического  и государственного устройства.

Аксиологически статус диалога настолько высок, что он по праву находится одном смысловом ряду с такими фундаментальными политическими ценностями,  как демократия, свобода, равенство, право на свободу слова, выражения мнений и даже на саму жизнь. С точки зрения современных российских исследователей политического дискурса, демократия – это «не столько совокупность процедур и их применения, сколько диалогическое взаимодействие между различными политическими партиями, общественными движениями и даже отдельными людьми» [1, с.6]. А М.С. Каган даже призывает отказаться от «неопределенно-бессодержательного понятия постмодернизм» и  переименовать современную эпоху в «эпоху многомерного диалога»,  всеохватывающего универсального диалога, являющегося альтернативой грозящего обществу и человеку самоубийства. Перефразируя широко известное изречение Ж.-П.Сартра о том, что человек – это существо, «приговоренное к свободе», М.С. Каган утверждает, что «ныне человечество “приговорено к диалогу”» [6, . с. 404, 402].

Диалог государства и гражданского общества, являясь одной из разновидностей политического диалога, в тоже время нередко выступает как   социальный (в широком смысле) или гражданский (общественный)  диалог. В такой диалог  вовлечены не только институциональные субъекты, акторы или агенты  политики (государство, политические партии, политические лидеры, политтехнологи и т.д.),  но и рядовые граждане, общественные объединения и некоммерческие организации   «третьего сектора», напрямую не связанные со сферой политики, но играющие все более возрастающую роль в политической жизни общества.

Данная тенденция вполне отчетлива в практике взаимодействия власти и институтов гражданского общества в развитых демократических режимах Европы, Северной Америки, Австралии и, отчасти, в ряде государств восточной Азии.  На смену конфронтации государства и гражданского общества,  недоверия и настороженности по отношению к НКО постепенно приходит и утверждается осознание необходимости сотрудничества и взаимодействия, расширения публичной сферы, институционализации гражданского диалога и вовлечения широких слоев общества в социальный диалог и в публичную политику.

В политической науке и политической практике данные процессы нередко сопровождались критикой либеральной модели демократии, где центральным моментом долгое время оставались электоральные процедуры и формирование представительной системы осуществления и функционирования власти, обусловившие отчуждение широких слоев общества от реального участия политике, снижение активности избирателей, легитимности власти и принимаемых ей решений. Выход был найден в соединении ценностей электоральной демократии с механизмами и процедурами демократии участия (партиципаторной) и делиберативной (дискускурсивной или совещательной) демократии,  существенно расширивших и институционализировавших многочисленные диалоговые процедуры и практики. Механизмы и технологии связей с общественностью (PR) в сфере политического и государственного управления  были дополнены GR-технологиями, где уже общественность (третий сектор) и бизнес (второй сектор) выступали инициаторами взаимодействия, коммуникации и диалога с государством, правительством и властью (первым сектором).

Прежде казавшиеся утопическими многие нормативные идеи делиберативной демократии и делибератиного диалогического дискурса, механизмов и технологий симметричных и равноправных  PR и GR – коммуникаций в режиме диалога, в конце  ХХ  – начале ХХI получили дальнейшее  развитие в коммуникативных практиках «открытого правительства», «электронного государства», и «электронной демократии». Реляционные сетевые сообщества с диалоговыми  горизонтальными связями и отношениями формируют новое сетевое гражданское общество, неподконтрольное и неподвластное, но, в тоже время, не противостоящее государству, играющее все более заметную и существенную роль в реальном политическом процессе внутри государства и на международном уровне.  Новые интерактивные медиа, функционирующие в режиме он-лайн в сфере интернет-пространства, стали  альтернативой унифицированной единой информационной политике авторитарных режимов, прежде строивших коммуникацию с обществом на доминировании государства, информационной монополии  и монологе власти, пропаганде, тотальном контроле над информационной повесткой дня, а также на манипулятивных технологиях информирования граждан и формирования общественного мнения.

В результате инновационных процессов в области политической коммуникации гражданское общество и некоммерческие организации третьего сектора все более и более признаются государствами в качестве равноправных партнеров по  диалогу. Формирование органов и институтов власти,  их легитимность и легитимация принимаемых ими решений порождает новое, дискурсивное измерение политики, связанное с развитием диалоговых  процедур и форм интеракции государственных институтов и институтов гражданского общества, что находит закрепление в соответствующих законах и других нормативно-правовых актах.

В современной России ситуация выглядит  несколько иначе. С одной стороны, государственная власть признает необходимость развития и укрепления гражданского общества и расширения общественного диалога. С другой стороны, эти процессы осуществляются под жестким контролем со стороны самой власти и, вследствие этого, формализуются, обюрокрачиваются, лишаются живого творческого начала со стороны. Гражданское общество в России фактически все более оказывается  встроенным в единую вертикаль государственной власти. Соответственно этому, горизонтальные, то есть партнерские,  диалоговые связи, разрушаются или симулируются.  На смену так и не укоренившегося в политической культуре современной России диалога государства и гражданского общества  возвращается  характерный для российской социокультурной и политической  традиции слегка диалогизированный с помощью современных информационно-коммуникативных технологий монолог власти и общества. Рецепция традиционной модели авторитарно-тоталитарной  модели интеракции, где государство доминирует, а слабое гражданское общество действует в анклаве жестко очерченных властью полномочий, убивает гражданскую инициативу, порождает общественную апатию, разочарование, сводит на нет усилия по модернизации экономической, социальной и политической сфер жизни российского общества. При этом политическая риторика российской власти  становится все более монологична и агрессивна по отношению к радикальной части оппозиции, приобретает вполне отчетливые пропагандистские оттенки  времен холодной войны, поиска врагов народа, охоты на ведьм, борьбы с инакомыслием,  разоблачения врагов и агентов Запада.

Вместо налаживания диалога с несистемной и внепарламентской оппозицией в политическом дискурсе власти доминирует желание скомпрометировать,  оппозиционных стейкхолдеров  в глазах общества,  и даже подвести их действия  под ту или иную статью Уголовного Кодекса РФ, продемонстрировав тем самым якобы несостоятельность ее (оппозиции) обвинений и критики  российского государства и его лидеров.   Бюрократический произвол, тотальная коррупция, всевластие класса чиновников, отстранение от политического управления и контроля за властью представителей гражданского общества,  отчетливый тренд к построению полицейского государства, контрастирующий ведущим интенциям в развитии демократических процессов в западных демократиях, вступают в противоречие с ценностями и идеалами формирующегося в России среднего класса.  Вместо институционализации реальных дискурсивных механизмов и дискуссионных площадок для честного  и откутого публичного диалога государства и гражданского общества, власть создает его многочисленные симулякры в виде псевдодиалоговых,  ангажированных и созданных самым же государством фиктивных институтов гражданского и организаций общества. Получившие наименование ГОНГО (GONGO, как аббревиатура от понятия «государством организованные негосударственные организации»), эти псевдо общественные организации в действительности выступают в роли клиентелы государства, отстаивая не интересы гражданского общества, а обслуживая власть и отрабатывая полученные от нее преференции («Идущие месте», «Наши», Фонд содействия развития гражданского общества, Объединенный народный фронт и др.).  Эти структуры в современной России в основном выступают в качестве фальшивой декорации гражданского общества,  ширмы, за которой скрываются антидемократические тенденции и авторитарный монолог власти.

Не подкрепленные креативным потенциалом гражданского общества, призванного творчески взаимодействовать  с государством в  критическом  диалоге, данные интенции обрекают Россию на деградацию и  все большее отставание от наиболее развитых  демократических стран, усиление центробежных и сепаратистских тенденций, возникновение и эскалацию внутриполитических конфликтов, рост недовольства, агрессивности и политического экстремизма. Отсутствие полноценного диалога власти и общества, эффективных механизмов обратной власти от гражданского общества к государству и назад, лишают  власть   респонзивности, делают ее инертной, костной, глухой не способной к своевременному реагированию на трансформацию общественного мнения и политических настроений в обществе.  Финалом  данного тренда может стать очередной социокультурный и политический раскол общества и  новая геополитическая катастрофа, логическим следствием которой станет распад России и  утрата ею политической самостоятельности.  Чтобы не допустить того или иного варианта подобного негативного сценария развития политической ситуации в современной России, требуется серьезная реконфигурация взаимодействия государства и гражданского общества на основе институционализации  двухстороннего  и симметричного диалога между ними.

Тем более, что «о  необходимости гражданского диалога как средства единения общества говорят и представители высшего политического руководства, и конструктивная оппозиция». С этой точкой зрения солидарны и  ведущие российские политологи, которые  «практически единодушны во мнении, что развертывание диалога власти с обществом есть единственная альтернатива негативному сценарию развития страны» [7, с. 5]. Диалог государства и гражданского общества, недооцененный и незаслуженно отвергнутый  российской политической наукой, обладает   большим эвристическим потенциалом.

С.П.Поцелуев, практически первым из российских политологов детально исследовавший политический диалог в его соотношении с коммуникативными теориями демократии, пришел к неутешительному  выводу о практически полном отсутствии в российской политической науке серьезных исследований,  как политического, так и гражданского или общественного диалога: «В России парадоксальным образом к проблеме концептуализации политического диалога ближе всего подходят не столько политологи, сколько их коллеги из смежных отраслей знания: философы, лингвисты, социологи, медиаведы» [7. с. 6]. Сюда же можно добавить психологов, специалистов в области коммуникавистики и связей с общественностью, культурологов, антропологов, историков и специалистов из других областей обществознания. Политическая наука парадоксальным образом  проходит мимо специального изучения этого социокоммуникативного конструкта.

Не смотря на множество научных изысканий в сфере взаимодействия государства и гражданского общества, российская политическая наука оставила без должного внимания проблему их диалогического взаимодействия. Даже несмотря на то, что практически в каждой такой научной статье (монографии, диссертации и проч.), сплошь и рядом упоминается необходимость выстраивания (равноправного, конструктивного, полноценного, подлинного, двухстороннего, симметричного, взаимовыгодного, обоюдного  и т.д.)  диалога, сам  концепт  «диалог государства и гражданского общества»,  превратившийся в расхожий бессодержательный штамп с массой сопутствующих ему красочных определений, до сих пор, вопреки здравому смыслу и логике,  остается неизученным и неисследованным. Эта теоретическая лакуна, вызванная спецификой политического процесса в современной России, без сомнения, оказывает и обратное воздействие на политическую жизнь общества: отсутствие теоретических разработок в политической коммуникавистике делает интеракцию государства и гражданского общества еще более монологичной, односторонней, антидемократиной.

В чем причина такой по сути дела парадоксальной ситуации? Почему ученые-политологи, как один,  признавая теоретическую и практическую актуальность диалогической коммуникации государства и гражданского общества, оставляют этот вопрос без глубокой проработки в стороне от магистральной линии развития политической науки? На взгляд автора этих строк, причин здесь может быть несколько.

Во-первых, это самоочевидность и даже превращение утверждения о необходимости дискурсивного взаимодействия государства и гражданского общества в коммуникативном режиме диалога в шаблон, трафарет, штамп. «Распространенность, обычность диалога столь на первый взгляд интуитивно достоверна и очевидна, что это порой ведет к взгляду на диалог, как на нечто не достойное особого исследования», – пишет по этому поводу флософ-логик К.Д. Скрипник [8,  с. 4].  Раз все солидарны в мнении о  необходимости диалога, то в чем, спрашивается проблема? Нужно ли доказывать или как-то обосновывать то, что всем на первый взгляд понятно и так.

Во-вторых, диалог  изначально являлся формой речевого взаимодействия между людьми. Следовательно, диалог в целом – это  предмет исследования лингвистики, которая занимается исследованием языковых явлений, в том числе  общественно-политической лексики. Диалог в политике – это разновидность политического дискурса, следовательно его исследование и изучение должно быть отнесено к социолингвистике или ее такой новой разновидности как политическая лингвистика.

В-третьих, диалог является не только объектом изучения лингвистики, но и привлекает к себе внимание литературоведов, философов, педагогов, психологов, религиоведов, культурологов, социологов, специалистов в сфере коммуникавистики, связей с общественностью и других областей социогуманитарного знания. Диалог в политике – это частный случай применения диалога в коммуникавистике, культуре, педагогике, философии, науке и т.д. Поэтому специального исследования диалога государства и гражданского общества не требуется.

В-четвертых, внимание современных исследователей как бы «по инерции» все еще направлено на  агитационно-пропагандистский   и манипулятивный  разновидности политического дискурса, характерных  для идеологического противоборства эпохи «холодной войны» и противостояния двух супердержав в лице США и СССР. Данные коммуникативные технологии, активно применявшиеся в середине ХХ века, вплоть до настоящего времени окончательно не исчерпали своего милитаристского потенциала и  продолжают использоваться в современных политических коммуникациях, тем более, что реальной альтернативы им российская политическая наука до сих пор так и не выработала. Прежние формы и жанры политической коммуникации  востребованы и самой властью, все еще  предпочитающей не диалог, а монолог, не взаимодействие, а воздействие, не аргументацию, а манипуляцию, не делиберацию, а приказ, команду или  распоряжение.

В-пятых, политика все еще в ряде случаев остается наиболее конкурентной сферой деятельности (в духе а-ля Н. Макиавелли), где преобладает не стремление к кооперации, согласию, компромиссу, консенсусу и к диалогу, а к победе любой ценой. При этом интенция к обладанию власти рассматривается не столько как конкуренция, состязание, соперничество,  сколько как непримиримая борьба,  вражда или даже как война. В такой парадигме понимания политики и политической власти диалог вытесняется за пределы политического процесса и рассматривается как  проявление политического романтизма не имеющего никакого отношения к «реальной политике» и подлинным политическим интересам.

В действительности, политика предполагает как конкуренцию, так согласие, которые могут протекать в формате различных типов общественного диалога, которые, как это уже было сказано в начале нашей статьи, являются разумной альтернативой насилию, кровопролитию и гражданским междоусобицам.  Реальный, а не симулятивный диалог способен трансформировать любой, даже самый острый социально-политический конфликт из которого все стороны могут получить какую-то выгоду и удовлетворение. К примеру, власть – стабилизацию и успокоение общества, оппозиция – какие-то дополнительные гарантии для расширения своей легальной деятельности, в виде расширения доступа к  каналам распространения массовой информации, участия в делиберативных процедурах или, даже, пусть и формального, в отправлении политической власти. Так на смену диалогу конфликтного типа (митингам, акциям протеста, полемике, дебатам, дискуссиям и др.) придет диалог кооперативного типа (переговоры, консультации, слушания, экспертизы, гражданский  контроль  и так далее).

Процесс общественного диалога предполагает наличие инструментов и механизмов для того, чтобы правительственные учреждения и органы власти могли быть более полно  информированы о мнениях рядовых граждан. Общественный диалог – это одна из разновидностей диалога, направленная на предотвращение общественного раскола и углубление взаимопонимания, улучшение взаимодействия и построения конструктивного сотрудничества между различными стратами общества. Такой диалог представляет собой непрерывный, постоянно развивающийся и совершенствующийся коммуникативный процесс, в который вовлечены как представители всех уровней власти, так и рядовые граждане, как работодатели, так и наемные работники. Многосторонний и всеобъемлющий характер общественного диалога заключается в объективной необходимости формирования в обществе и в государстве атмосферы доверия, открытости, готовности к включению в институционализированную систему обмена информацией. В отличие от России за рубежом существует достаточно развитая практика изучения диалога в целом, включая общественный (публичный) диалог по актуальным социально-политическим проблемам.

В странах ЕС и США, где в отличие от России наиболее активно используется понятие гражданский диалог, который  представляет собой взаимодействие между государственными учреждениями и организациями гражданского общества, в чем он весьма близок к российскому диалогу государства (правительства) и гражданского общества. Однако, в отличие от него, гражданский диалог включает в себя еще и гражданские коммуникации между самими организациями и институтами гражданского общества без участия государства. В российском варианте такой, по сути горизонтальный, дискурс неправительственных организаций, не опосредованный государством,  пока что должного наименования да и использования все еще не получил.

По мнению американского исследователя В.Айзекса целью  диалога,  является не столько решение проблем, сколько  «растворение их» [13, р. 19]. Диалог  определяется В.Айзексом в русле герменевтики,  как процесс коммуникации, целенаправленно обращенный на поиск, изучение и формирование понимания. Диалог создает пространство и способ для изучения и исследования  сущности  вопроса  на основе анализа коллективных и индивидуальных идей, убеждений и чувств. В диалоге не идет речи об изменении убеждения людей или их поведения, а о информировании и обучении.  Диалог предоставляет возможности для его участников слушать и быть услышанными;  говорить и с другими и при этом разговаривать  уважительно;  развивать или углублять взаимопонимание; узнавать о других  мнениях, говорить  о собственной точке зрения;  строить отношения в позитивном плане. Диалог создает пространство и способ для изучения и исследования  сущности  вопроса  на основе анализа коллективных и индивидуальных идей, убеждений и чувств. В диалоге не идет речи об изменении убеждения людей или их поведения, а о информировании и обучении.  Диалог предоставляет возможности для его участников слушать и быть услышанными;  говорить и с другими и при этом разговаривать  уважительно;  развивать или углублять взаимопонимание; узнавать о других  мнениях, говорить  о собственной точке зрения;  строить отношения в позитивном плане.

Для Л.К. Хос главной составляющей диалога является сокращение степени конфликтности, поскольку   диалог  – это «практика  посредничества в конкурирующих и противоречивых дискурсах» [12, р. 229].

Л.Эллинор и Ж.Жерар  описывают диалог как основополагающий процесс коммуникации, который способствует  созданию условий высокого доверия и открытости  [11, р. 19-27].   Процессу диалога не препятствует наличие разногласий.  Диалог, с точки зрения этих авторов,  используется для понимания  характера существующей  проблемы [11 р. 22].

По  мнению С.Лондона, цель диалога состоит не в том, чтобы решить  или устранить проблему, а в том,  «чтобы изучить наиболее перспективные направления для действий». По его мнению, диалог акцентирует внимание на общих интересах, а не на разногласиях.     [14].

С. Диц и Дж. Симпсон полагают, что диалог, начиная со второй половины ХХ века, стал основной чертой общества и надежды человечества на то, что оно когда-нибудь окажется в состоянии противостоять глобальным вызовам современности. Ими на основе идей Ю.Хабермаса и Г.-Х.Гадамера разработана политически отзывчивая коммуникативная теория  (PRCT)   конструкционистского  диалога, которая признает особую важность политической ситуативности и понимания «другого» [11, p. 5]..  Для  С. Диц и Дж. Симпсон диалог органически связан с общением по социально значимым общественным проблемам между заинтересованными сторонами. Для них такой диалог синонимичен общественной дискуссии.

Весьма развита за рубежом, особенно в Северной Америке (Канаде и США) и в Европе, диалогическая теория связей с общественностью. По неформально сложившейся традиции историки и теоретики российской  пиарологии  возникновение диалогической модели связей с общественностью связывают исключительно с именами двух американских исследователей в сфере PR-технологий: Дж.Грюнига [2]. Но в  своем стремлении разработать и обосновать диалогический подход в сфере этической коммуникации и связей с общественностью, Дж.Грюниг не одинок. Наряду с ним, а также после него, то есть в  настоящее время, над этой же проблемой работали и продолжают работать и другие зарубежные мыслители.

В конце 1990 – начале 2000 годов, целый ряд мыслителей и ученых-обществоведов фиксируют так называемый «диалогический поворот»  в связях с общественностью (Dialogical Turn of Public Relation).  Особенно очень много для исследования диалогической модели связей с общественностью сделали Р.Пирсон[4],  Р.Липер,  К.Боцан, М.Кент и  М.Tейлор [3], Р.Буркарт [5]. К великому сожалению большинство из этих имен, разве что за исключением Дж. Грюнига, в России остаются практически неизвестными, а сам PR-диалог не востребованным в сфере социальных и, особенно, политических коммуникаций. А диалогические методы субъект-субъектного взаимодействия в российских PR-коммуникациях   используются все еще крайне редко, неэффективно и осторожно, с большой долей подозрительности и недоверия к двухсторонним технологиям связей с общественностью. Очень многие отечественные теоретики и практики связей с общественностью, скептически относятся к рецепции диалогической модели коммуникации в сфере взаимодействия органов власти и институтов гражданского общества в современной России. В то же время социальная практика и рост гражданской активности населения свидетельствуют, что традиционные социокультурные модели монологической коммуникации государства и гражданского общества требуют модернизации, развития механизмов обратной связи и институционализации новых  механизмов коммуникации власти и общества и технологий связи с общественностью в формате симметричного диалога.

Избирательный цикл 2011-2012 годов, уже вошедший в политическую историю нашей страны, вывел на первый план в публичном политическом дисурсе современной России концепт диалога, диалога государства и гражданского общества, власти и оппозиции. О необходимости диалога, как один,  заговорили и власть, и общество, его потребовали как системная, так и несистемная оппозиция, о нем вспомнили парламент, церковь, бизнес, правозащитники, эксперты и политологи, диалога жаждал и средний класс, и сами  представители высшего эшелона  публичной политической власти. Однако реальный процесс диалогизации и перехода от слов к делу в сфере политической коммуникации государства и гражданского  остается  на крайне  низком уровне: власть не пошла на диалог с креативным меньшинством российского социума. Отсюда неутешительный диагноз: хронический дефицит диалога в интеракции государства и гражданского общества.

Одной из причин такого положения, как было показано выше, стала и недостаточная изученность диалоговой интеракции  власти и социума российской политической наукой.  А ведь впереди – очередной избирательный  цикл, а вместе с ним, несомненно, и рост гражданской активности, и очередной виток конфронтации и противостояния власти и оппозиции. Есть ли гарантия в том, что нежелание и неумение вести диалог с обществом и на этот раз  позволит власти удержать ситуацию под контролем, избежав кровопролития и человеческих жертв?

Как внутри конкретных научных дисциплин, изучающих проблемы институционализации, так и между ними «нет единства даже по самым существенным аспектам процесса институционализации и существования  институтов» [1, с. 231].  В одном случае оказывается, что под институтами следует понимать  законы и формализованные  правила, в другом спонтанно складывающиеся неформальные практики, ограничения и привычки, в третьем варианте  отождествляются организации и  институты. Современные исследователи-политологи в связи с этим вполне резонно отмечают, что «в научном сообществе отсутствует единство в трактовке категории «политический институт», с которой неразрывно связана политическая институционализация» [2, с. 53].  Ряд авторов обращают внимание на невозможность дать однозначное, четкое и ясное определение понятия «институт». По их мнению,  в вопросе «об определении института легче найти ответ, что институтом не является, чем выработать адекватное определение институту» [3].

Понятие «институт» в теории социальной системы Т. Парсонса определятся двояко. Институты, во-первых, — это нормативные модели образа действия и взаимодействия, а, во-вторых, — это комплекс образцовых элементов ролевых ожиданий. Социальная система у Т. Парсонса предстает в качестве структуры статусно-ролевых отношений между участниками коммуникации (диалога) и интерсубъективного взаимодействия [4; 5; 6]. Структурный институционализм или системный анализ институтов, основы которого были заложены Т. Парсонсом, рассматривает общество, государство и другие социально-политические институты не как сумму или механическую совокупность различных элементов, а как специфические системы.

Неоинституциональный подход в политической науке возник в результате обращения исследователей к смежным научным дисциплинам.  Это «породило» «экономический» (или «институционализм рационального выбора»), «социологический» (в нормативном и когнитивном вариантах), «исторический» «институционализм» и др.  Для большинства современных исследователей политические институты это правила игры и ограничения, которые подразделяются на «формальные» и «неформальные» [13, с. 160]. Такой подход соответствует  определению института, данному Д. Нортом: «Институты – это «правила игры» в обществе, или… ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми. Следовательно, они задают структуру побудительных мотивов человеческого взаимодействия – будь то в политике, социальной сфере или экономике. Институциональные изменения… являются ключом к пониманию исторических перемен» [14, с. 17].  Д. Норт первым  указал на то, что организации и институты не тождественны друг другу. По его аналогии с игрой организации – это «игроки» (субъекты, акторы, агенты), в то время как институты – это формальные и неформальные нормы, ограничения, процедуры и правила.

По мнению Б. Ротстайна, «если ограничить определение институциональных правил лишь формальными, то появляется риск упустить из виду многочисленные, но, тем не менее, присущие любой политической организации, неформализованные, но, тем не менее, «само собой разумеющиеся» правила, которые детерминируют политическое поведение» [13, с.161]. Такая методология позволяет рассматривать диалог государства и гражданского общества в плоскости неоинституциональной парадигмы,  как процесс институционализации и закрепления возникающих инновационных практик, процедур и норм их субъект-субъектной интеракции на основе двухсторонней  коммуникации и дискурса.

Институционализация (англ. Institutionalization; нем. Institutionalisierung) – это относительно длительный процесс возникновения, образования и адаптации в обществе устойчивых форм, образцов и моделей социального взаимодействия, общения, поведения и социальных отношений, закрепляемых как формально, так и, с точки зрения неоинституциональной теории, то есть неформально. С. Хантингтону, которого в западной литературе называют «отцом» понятия институционализации, принадлежит ее классическое определение: «Институциализация – это процесс, посредством которого организации и процедуры приобретают ценность и устойчивость» [15, с.32].

Но институционализация  это не только процесс, но и результат, когда социальные действия становятся упорядоченными в особые социально-структурные особенности. Итогом процесса институционализации является формирование новых социальных институтов, то есть установленного порядка «правил и стандартизованных моделей поведения. Таким образом, в институциональной политологии термин «институционализация» рассматривается двояко:

-    во-первых, как учреждение, создание, формирование новых институтов; – во-вторых, как закрепление, укоренение и стабилизация уже существующих институтов. То есть  институционализация трактуется одновременно и как учреждение, и как укоренение институтов.

Институционализация у П. Бергера и Т. Лукмана выступает как процесс возникновения, установления и передачи социального порядка. В этом процессе присутствуют три последовательных этапа: типизация, объективация и легитимация. Необходимым условием типизации или процесса возникновения институтов является хабитуализация [16, с. 32]. Хабитуализация, то есть опривычнивание (от англ. habitual опривычнивание) предшествует появлению института, но именно типизация является началом появления нового института. При этом институт определяется П. Бергером и Т. Лукманом как «взаимная типизация опривыченных действий» [16, с.92.].

Второй этап институционализации, или объективация, предполагает превращение института в объективную социальную реальность.

Третий этап институционализации — это легитимация или оправдание существующего социального порядка, расширение его за пределы жизни одного поколения. «Легитимация, – как пишут П. Бергер и Н. Лукман, – создает новые значения, служащие для интеграции тех значений, которые уже свойственны различным институциональным процессам» [2, с. 53].  Таким образом, процесс институционализации, то есть образование нового социального института состоит из нескольких относительно длительных и  последовательных этапов. Финалом процесса институционализации является возникновение нового социального или политического института.

В. Шмидт из Бостонского университета в США предлагает дополнить неоинституционализм еще одним направлением, который был назван ей дискурсивным институционализмом. Если «три старейших» направления неоинституционализма углубляются в сферу институциональных ограничений, то дискурсивный институционализм обращен к смысловым структурам, мышлению и речи. Как и другие ветви неоинституционализма, дискурсивный институционализм акцентирует внимание на институтах. Без дискурса, понимаемого как обмен идеями, по мнению В. Шмидт, «очень трудно объяснить, как происходит переход  идей от индивидуальной мысли к коллективным действиям» [17, р. 15].

Проблематика дискурсивного институционализма В. Шмидт перекликается с теорией делиберативной демократии, субстанциональной основой которой является делиберативный диалог. «Делиберативная демократия считается лучшей формой принятия решений, – пишет В. Шмидт, – поскольку открытый диалог может разблокировать неиспользованные знания, генерировать новые практики и ноу-хау, осуществить качественную аргументацию для большей легитимизации политики, а также создать новую, более крепкую взаимоотношения  между сторонами в процессе совместного обсуждения» [17, р. 18].

Следует иметь в виду, что такие понятия как дискурс, делибератия и диалог очень близки друг к другу. К примеру, в версии делиберативной демократии, предложенной Дж. Драйзеком, она предстает как дискурсивная демократия [18].  А такое понятие современной политической науки, как политический дискурс, начиная с Ю. Хабермаса, истолковывается, в том числе и  российскими учеными (А. В. Дука [19, с.92], Л. Н. Тимофеевой [20, с. 3; 21, с.321], О. Ф. Русаковой [22,  с. 37] и др.), как диалог в сфере политики, в том числе и как диалог власти и оппозиции, гражданского общества и государства в сфере публичной политики.

Идеи диалогической демократии разрабатывались Э. Гиденсом [23], М. Каллоном [24; 25], С. Лавеллем [26; 27], Б. Латуром [28] и другими зарубежными политологами, социологами и философами. В западноевропейской политической науке существует точка зрения, что в одном типологическом ряду современных моделей демократии наряду с демократией участия и делиберативной или дискурсивной демократией, находится еще одна:  диалогическая демократия.

И демократия участия, и делиберативная демократия построены на диалоге, диалог, в том или ином виде, является их субстанциональной основой.  С точки зрения П. Лавелля его соавторов, модель диалогической демократии близка «к делиберативной демократии, хотя она иногда заимствует некоторые элементы демократии участия» [27, р. 4]. Делиберативная демократия и демократия участия в целом «входят в диалогическую модель» [27, р. 3] Они служат для того, «чтобы  заполнить некоторые пробелы в диалогической модели» [27, р. 2].

Делиберативная и совещательные модели демократии по сути дела выступают лишь в «качестве дополнительных моделей» по отношению к диалогической демократии. Не отрицая наличия существенных отличий во всех этих трех новейших моделях демократии, П. Лавелль настаивает  том, что и делиберативная и патрисипаторная модели  «принадлежат» к более широкой модели диалогической демократии. [27, р. 4]. При этом ни одна из трех названных моделей не замещает собой и не опровергает либеральную демократию, они лишь ее дополняют, модернизируют и, тем самым, адаптируют демократию к новым запросам со стороны общества.

Учитывая, что  современная демократия  институционализируется в сфере публичной политики в процессе взаимодействия государства и гражданского общества, мы можем утверждать, что  существует тесная взаимосвязь между двумя политическими процессами: процессом институционализации диалога государства и гражданского общества и процессом постепенного становления диалогической демократии, в том числе и России. В том числе, к примеру, в   таком ее инновационном модусе, как электронная демократия. Правда, в отличие от западноевропейских коллег, российские политологи вплоть до настоящего времени еще так и не приступили к изучению диалогической модели демократии.  Так С.П. Поцелуев, детально рассмотрев  роль политического диалога в коммуникативных теориях демократии, перебрав практически все теории, модели и формы демократии, так и  не упомянул о существовании теории (и практики) диалогической демократии [29; 30].

С нашей точки зрения, институционализация диалога государства и гражданского общества латентно обуславливает и процесс институционализации диалогической демократии. И, наоборот, институционализация демократии (делиберативной, участия, диалогической) объективно связана с инстититуционализаций диалога государства и гражданского общества. При этом,  под демократией, вслед за Дж. Кином,  мы понимаем «особый тип политической системы, в которой институты гражданского общества и государства имеют тенденцию функционировать,  как два необходимых элемента, как отдельные и одновременно стыкующиеся, разные и вместе с тем взаимозависимые, внутренние сочленения в системе, где власть… всегда может стать предметом публичного обсуждения, компромисса и соглашения» [31, с. 20].

Определяющую роль гражданского общества в процессе институционализации новейших моделей демократии разделяют Дж. Коэн и Э. Арато, которые в своем фундаментальном исследовании гражданского общества в контексте политической теории заметили по этому поводу следующее: «Наш главный тезис состоит в том, что на уровне гражданского общества демократия может идти гораздо дальше, чем на уровне политического и экономического сообществ, так как в первом координирующие механизмы коммуникативного взаимодействия имеют фундаментальный приоритет» [32, c. 526]. А для «институционального существования полностью развитого гражданского общества» с нормативной точки зрения необходимы два рода прав: во-первых, те, которые обеспечивают автономию личности, и, во-вторых,  «те, что имеют дело со свободной коммуникацией» [32, c.513].

Российские политологи и политические социологи едины во мнении, что для снижения социальной напряженности в современном российском социуме как воздух  «необходима институционализация механизмов перманентного диалога властных структур с гражданским обществом». Институционализация диалога государства и гражданского общества не только «задаст «правила игры», но еще и сформирует элементы общественной системы, способной оказать благотворное «воздействие на  бытующие в социуме ценности, коллективную идентичность, доверие и солидарность» [33, с. 8].

Как утверждает Т.С. Шикина, «становление института диалога только начинается» и на пути процесса институционализации диалога, по ее мнению, «лежит много преград, коренящихся в историческом и социокультурном прошлом социума и объективных авторитарных устремлениях власти» [34]. Институт диалога государства и гражданского общества – это результат исторически длительного процесса закрепления в социальной практике и в ходе институционализации разнообразных практик интерсубъективного взаимодействия, коммуникации и дискурса этих двух макрополитических акторов. Институт диалога хабитуализируется в процессе переговоров, партнерства, консультаций, экспертиз, дебатов, обсуждений, общественного контроля и других форм интеракции государства и гражданского общества в сфере публичной политики [35; 36; 37]. Институт диалога представляет собой институционализированные практики двухстороннего продвижения, передачи и обмена социально-политической информацией между институтами государства и организациями гражданского общества [38; 39; 40].

В. С.  Рахманин полагает, что «институционализация политических диалогов» – это не только их легитимация, то есть законодательное закрепление в политической практике, но и еще «явленность», открытость, транспарентность, взаимообусловленность возрастания роли диалога  возрождением и трансформацией публичной сферы жизни общества и публичной политики, где, собственно и протекает процесс институционализации диалога государства и гражданского общества [41, с.243].

В. Михеев и А. Иванова, рассматривая процесс институционализации диалога государства и гражданского общества, исходя из «широкого» и «узкого понимания» процесса его институционализации. Институционализация диалога государства и гражданского общества в широком смысле это «сфера публичной политики,… открытая, гласная, доступная для участия сфера общественной жизни, в которой субъекты политических и общественных отношений взаимодействуют друг с другом» [42, с. 74]. В узком понимании институционализация диалога государства и гражданского общества, как считают вышеназванные авторы, представляет собой процесс взаимодействия «институтов власти, гражданского общества, бизнеса, многообразных социальных групп, слоев по поводу реализации общественных интересов, производства, распределения и использования общественных ресурсов и благ с учетом волеизъявления народа и населения определенных территорий» [42, с. 74].

В целом соглашаясь с данной трактовкой диалога государства и гражданского общества, хотелось бы заметить, что в данном случае речь идет не столько о процессе институционализации диалога, сколько о перечислении и описании содержательной стороны межсубъектного взаимодействия акторов этого диалога. Институционализация это не «сфера» и  «взаимодействие». Институционализация это относительно темпоральный процесс, процедура, путь хабитуализации диалога. В процессе его укоренения в публичной сфере, когда отдельные и спорадические практики диалогического взаимодействия государства и гражданского общества приобретают устойчивый и повторяющийся характер, они все более институционализируются, то есть становятся регулярным и повторяющимся  типом двухсторонней коммуникации, симметричного обмена информацией. Институционализация – в смысле превращения диалога в институт –  является, скорее, результатом, чем, процессом, разворачивающимся в ходе интерсубъективного взаимодействия и протекающего в лоне публичного пространства и транспарентной публичной политики с участием, как государства, так и достаточно развитого для этого гражданского общества [43].

Из современных западных исследователей первым об институционализации диалога заявил Б. Барбер в своей получившей мировое признание работе под названием «Сильная демократия: политика участия для нового века», вышедшей еще в 1984 году [44]. При этом, правда, автор не использует сам термин диалог, а обращается к его эквиваленту, именуя диалог разговором (talk). В связи с этим заметим, что существительное «talk» переводится с английского языка на русский и как «разговор», и как «диалог», и как «беседа». Кроме этого понятие «talks» обозначает еще и переговоры . Во французском издании книги Б. Барбера,  английское слово «talks» переведено на французский именно как «диалог» [45].

Ч. Эссенгул, координатор из Центра социальных исследований Американского университет Центральной Азии отмечает, что институционализация диалогa между правительством и неправительственными организациями играет исключительно важную роль в обеспечении эффективности процесса принятия политических решений. «Между тем пока еще ни одна модель институционализации не была тщательно проработана и широко признана» [46].

Авторы аналитического доклада «Реформа политического процесса: институционализация консультаций между государственными учреждениями и неправительственными организациями в странах СНГ» констатируют: «Институционализация диалога между правительственными учреждениями и неправительственными организациями, как и другие формы партнёрства и сотрудничества, подразумевает наличие очевидного и достаточно развитого сектора независимых неправительственных организаций».

Для институционализации диалога, по мнению авторов данного доклада, требуются наличие, «как минимум трёх компонентов, или условий, которые смогут создать эффективный процесс институционализации»:

Во-первых, это необходимость мышления, склонного к сотрудничеству, и сознания того, что выгоды от институционализированных форм консультаций будет получен обеими сторонами диалога;

       Во-вторых, это наличие правовых основ развития неправительственных организаций и законодательное закрепление процесса и процедур институционализации диалога;

И, в-третьих, информированность об уже  существующем опыте сотрудничества государства и общества, что способствует лучшему пониманию трудностей, которые могут возникнуть при появлении любых инициатив, направленных на институционализацию консультаций и диалога  [47, р. 53].

Французский политолог С.  Блатирикс также отмечает важность юридического аспекта в ходе институционализации публичного дискурса. Однако, как она пишет в своей докторской диссертации по политологии, посвященной исследованию становления демократии участия во Франции, «анализ процесса институционализации показывает, что создание социального или политического института не ограничивается только юридическими документами, но относится к более сложной совокупности социальной деятельности» [48, p.14].

Социальная деятельность, в  контексте демократии участия, ведущая к появлению новых политических институтов, это новые демократические практики,  совместные коллективные действия и общественные движения, которые только и могут создать «необходимые эффекты с точки зрения институционализации процедуры консультаций и диалога» [48, р. 16]. Иными словами, юридически-правовой аспект «является одной из сторон институционализации» [48, p. 190]. Но кроме законодательного закрепления диалоговых процедур, механизмов и норм, необходим еще и социальный аспект, позволяющий институционализировать диалог в контексте конкретных политических практик демократии участия или делиберативной демократии.

Институционализация диалога государства и гражданского общества для второго автора из этой пары своеобразные ловушки, которые необходимо учитывать в процессе закрепления нормативного процедур их взаимодействия. Так, к примеру, политолог из Испании Э. Ломбардо полагает, что, не смотря на очевидные блага, «процесс институционализации диалога с гражданским обществом несет в себе ряд проблем и рисков для демократии» [49, р.7]. Суть этих рисков можно свести к двум аспектам диалога. Первый – это проблема репрезентативности, вторая – подотчетности акторов диалога перед своими организациями и всем гражданским обществом в целом.

Дело в том, что пропорциональное и равное участие в диалоге «представителей» со стороны организаций и институтов гражданского общества осложняется открытой природой гражданского общества и практической невозможностью его адекватной репрезентации для участия в открытом диалоге с государством. Что касается второго риска, то, не существует каких-либо никаких механизмов для того чтобы каким-либо образом привлечь к ответственности за те или иные некорректные действия какие-либо организации или отдельных акторов гражданского общества, как это требуется в демократический режим. Эти риски проистекает из процедуры институционализации диалога на основе формализации связей и отношений между государственными учреждениями и неправительственными организациями гражданского общества.

Для организаций гражданского общества оборотной стороной создания устойчивой институциональной системы коммуникации со структурами и органами государственной власти, может стать появление в «ловушки». Попав в нее, НКО  утратят или  полностью потеряют свою независимость от власти. Данные риски на практике могут обернуться зависимостью и последующей  бюрократизацией акторов институционализированного диалога гражданского общества с государством.

Институционализация диалога государства и гражданского общества представляет собой синергетический процесс перехода от нерегулярных спорадических практик к систематическим, упорядоченным, организованным и управляемым моделям симметричной коммуникации, диалогического дискурса и взаимодействия на основе нормативно закрепленных механизмов  обмена информацией между государственными институтами, с одной стороны, и организациями и институтами гражданского общества, с другой стороны. Институционализация диалога государства и гражданского общества – это относительно длительный поступательный процесс эволюционного усложнения, дифференциации и интеграции системы разрозненных коммуникативных институций на основе объективного тренда к повышению социальной значимости, места и роли данного института в общественно-политической практике интерсубъективного взаимодействия государства и гражданского общества [50; 51; 52].

Процесс институционализации диалога государства и гражданского общества состоит из ряда этапов, отличающихся друг от друга динамикой  глубиной и широтой институционализации диалога, каждый из которых способствует все большей хабитуализации и рутинизации диалога, превращению его в привычную норму коммуникации государства, граждан и их ассоциаций в режиме диалогического дискурса. Смысл и предназначение  институционального диалога состоит в  повышении качества и  эффективности новой модели дискурсивного управления на основе партнерства государства и гражданского общества в процессе совместного обсуждения, выработки и принятия социально и политически значимых решений. Созидание такой коммуникативной системы требует значительных усилий и немалого количества времени. В конечном итоге, устойчивое функционирование такой инновационной социокоммуникативной системы будет означать институционализацию диалога государства и гражданского общества и трансформацию ранее существовавших коммуникативных практик в новый социально-политический институт общества в рамках новейших моделей демократии.

Важным эвристическим потенциалом для такого поиска, по нашему мнению, владеют попытки представителей философии диалога I половины XX ст., что использовали диалогический подход в исследовании сущностной природы человека. Среди ряда научных разработок в границах диалогизма мы остановимся в данной статье на подходе к познанию личности, что предложил М. М. Бахтин.

Диалогическая философия М. М. Бахтина является предметом изучения многих исследователей. В частности, В. С. Библер рассмотрел идею всеобщности гуманитарного мышления и идею культуры в бахтинском диалогизме [1]. Н. К. Бонецкая исследовала соотношение философии и филологии в трудах русского философа, что дало возможность подчеркнуть самобытность идей М. М. Бахтина в сравнении с творческим наследием представителей философии диалога [2]. Исследовательница Л. В. Озадовская рассмотрела взгляды М. М. Бахтина в границах варианта обоснования парадигмального статуса диалога в современном мышлении [3].

Научные выводы,  полученные из публикаций названных авторов, дали нам возможность поставить перед собой цель: раскрыть особенности предложенного М. М. Бахтиным диалогического подхода к познанию личности.  

Исходным тезисом нашего анализа является то, что философ четко отличал познание вещи от познания личности. Так, в парадигме естественнонаучной рациональности, вещь – объект познания, личность – субъект, что активно познает и действует. Тут отношения между объектом и субъектом носят однонаправленный характер. Вещь не проникает в субъект, она мертва по отношению к нему. Но этот субъект может раскрыть ее односторонним актом познания. Философ пишет, что избавленная от собственного ядра вещь может быть только предметом практического интереса [4, с. 7]. Поскольку, границей познание вещи есть ее «внешность», то она не имеет сущности, с ней невозможен диалог. Отметим, что философ критикует применение к личности такого односторонне-объектного, монологического подхода, что овеществляет, про что более подробно речь будет идти дальше.

М. М. Бахтин не единственный, кому важно различать вещь и личности. Л. А. Гоготишвили отмечает, что определенные терминологические аналогии данной пары применялись (с разными, в том числе и негативными коннотациями) во всех важных для М. М. Бахтина философских направлениях. Исследовательница предполагает, что, возможно, важную роль в выборе М. М. Бахтиным противопоставления вещи и личности в качестве средства для описания специфики гуманитарных наук отыграло именно разделение наук В. Дильтеем на науки про природу и науки про дух [5, с. 390].

Таким образом, на первый взгляд, можно утверждать, что М. М. Бахтин резко разграничивает естественные и точные науки, что являются монологическими и должны изучать «вещь», от наук гуманитарных, что являются диалогическими и изучают личность. В частности, на это указывает исследовательница Л. В. Озадовская. Поставив вопрос о возможности применения достижений философии диалога не только в сфере гуманитарных наук, но и в сфере естественнонаучного познания, исследовательница считает, что ответ на этот вопрос у М. М. Бахтина отрицательный, что у него «диалогический контур в сфере естественнонаучного познания не возможен». Таким образом, философ «категорически разграничил гуманитарное и естественнонаучное познание, соответственно диалогическое и монологическое» [3, с. 96 ]. Но, по нашему мнению, про отсутствие тут кардинального разграничения может свидетельствовать тезис самого М. М. Бахтина «Одни наши акты (познавательные и моральные) стремятся к пределу овеществления, никогда его не достигая, другие акты – к пределу персонификации, до конца его не достигая» [6, с. 391]. Во многих случаях человек может быть рассмотрен как вещь среди других вещей. Или же любая вещь под другим углом зрения может проявлять личностные свойства. Философ пишет, что полностью мертвой вещи не существует, что она является абстрактным элементом (условным); любое целое (природа и все ее явления, что отнесенные к целому) в определенной мере личностно [4, с. 7]. Методологическим результатом такого взгляда может быть определенная гуманитаризация естественных наук, что приводит к требованию в любой области познания относиться к предмету исследования не только как к материалу собственной активности, ни и как к адресату (собеседнику), когда объект в процессе общения с ним превращается в субъект. Для М. М. Бахтина недопустима ситуация, когда не только к человеку, но и к миру в целом «не обращаются с вопросами», когда тот, кто изучает, задает вопросы не познаваемому, а сам себе. Эта мысль М. М. Бахтина приобретает особенного значения в современных условиях, когда все чаще говорят про необходимость субъект-субъектного взаимодействия не только между человеком и человеком, но и между человеком и другими живыми существами, человеком и природой.

Следовательно, приведенный нами тезис М. М. Бахтина, что любое целое, в том числе природа, является личностным, отрицает радикальность противопоставления гуманитарного и естественнонаучного познания у автора. Но заметим, М. М. Бахтин интересуется преимущественно гуманитарными науками, поэтому дальнейших рассуждений относительно «диалогизации» в естественнонаучном мышлении мы у философа не найдем.

В познании вещи и личности, по мнению М. М. Бахтина используют разные критерии. Критерий познания вещи – «точность познания», что необходима для «практического овладения» ею [4, с. 7]. В познании вещи важно общее, внешнее, а индивидуальное не имеет значения.

К познанию личности философ подошел с другой стороны. Личность – это бытие, что самостоятельно раскрывается, оно свободно, а значит не может гарантировать нам точности, поэтому «критерий тут не точность познания, а глубина проникновения» [4, с. 7]. «Внутреннее ядро» личности, которое не возможно поглотить, использовать, можно познать в результате «двустороннего акта познания-проникновения» и направленности «к индивидуальному».

В вышеупомянутом контексте, современный исследователь философии диалога Я. А. Клочовский также обосновывает принципиальную и фундаментальную разницу между познавательным отношением человека к вещи и к другой личности: «В отношениях с вещью у нас есть нечто от властности и владения. Когда я не знаю о данном объекте, когда не знаю, как он надо мной функционирует, этот объект имеет надо мной власть…» [7, с. 28]. То есть, как и М. М. Бахтин Я. А. Клочовский указывает на то, что познание вещей направленно на практическое овладение ими, с целью подчинения. Другой является ситуация с познанием человека: «Принципиальное различие состоит в том, что не только я имею осознание того, что кого-то познаю, но и он имеет осознания своего бытия познаваемым» [7, с. 29]. Тут познавательные результаты могут противостоять тому, кто познавался, войти в конфронтацию с ним, быть им запрещенными. Таким образом, условие познания личности является несколько парадоксальным, поскольку требует разрешить Другому быть. Автор отмечает, что это разрешение означает принятие Другого в его единственности, неповторимости и уникальности [7, с. 29]. На что в своих роботах обращал внимание и М. М. Бахтин.

Раскрывая специфику познания личности, философ показывает несостоятельность двух подходов для такого познания. Так,  один из них указывает на то, что душу Другого можно познать путем вживания в нее. Исследователь О. Б. Демидов демонстрирует, что данный подход М. М. Бахтиным отклоняется [8, с. 92]. Но, по нашему мнению, философ не считает, что метод вживания является несостоятельным полностью. Для М. М. Бахтина вживание – это первый, но не достаточный шаг для познания Другого. Он  нужен для того, чтоб через отказ от самого себя частично познать Другого в его отличии, и узнать самого себя в своей «Другости». Философ отмечает, что способность к эмпатии не дает полностью пережить все психические состояния данного человека. Если бы это было возможно, то личность бы растворилась в Другом. Видеть переживания Другого можно не как свои (концепция вживания в традиционном виде), а как его собственные. Для познания нужно не слияние всех в одно, а напряжение своей вненаходимости. М. М. Бахтин отмечает, что в процессе вживание следует увидеть и узнать, что переживает другой человек, стать на его место, так сказать, совпасть с ним, усвоить его жизненный кругозор [9, с. 106]. Но, чистое вживание невозможно, потому что, как считает М. М. Бахтин, если бы не было возврата в себя после вживания, то произошло б патологическое явление проживания чужих чувств как своих собственных [9, с. 107].

Вживаясь в страдания Другого, Я переживает их именно как страдания Другого, в категории Другого. Я реагирует на эти страдания не криком боли, а словами утешения и помощи. То есть, вживание должно происходить в единстве с объективацией, отделением Другого от себя, потому что путь чистого вживания, характерный для философии жизни ведет к потере позиции вненаходимости, что нужна для познания и самопознания личности. Таким образом, вживание никогда не бывает полным.

Другой метод познания личности, наоборот, состоит в овеществлении человека, в однонаправленно-объектом, или монологическом его познании. Философ указал на ограниченность такого подхода к человеку. Потому что, в таком случае, у объекта познания не спрашивают, хочет он или нет стать объектом познания, и до какой грани, к нему не обращаются с вопросами, а тот, кто экспериментирует и изучает, задает вопросы не ему, а про него сам себе или третьему. В научном познании обнаруживается «монологическая односубъектность мира», а в жизни, в обществе – «монологическое овеществление человека», что может проявиться в разных формах отчуждения и видах насилия.

Недостатки объектного, монологического анализа Бахтин находит в двух основных аспектах. Во-первых, он минует самое существенное в человеке – его свободу, незавершенность [8, с. 106]. Став предметом объективирующего познания, человек перестает быть «единственным, бесконечным и незавершенным миром», каким он является, в первую очередь для самого себя («я-для-себя»). Человек как будто выпадает из своего конкретного времени, теряет свое Я, поддается унификации и стандартизации.

Эта позиция М. М. Бахтина перекликается с выводом О. Розенштока-Хюсcи. По его мнению, вопрос о человеке может быть поставлен в двух вариантах: кто такой человек? и что есть человек? Второй вопрос использует естественнонаучный исследователь, мыслитель, для которого дух стал всего лишь объективным свойством предмета под названием «человек» [10, с. 79].

Первый вопрос «Кто такой человек?» раскрывает человека как личность, что способна произнести Я, владеет именем и речью.

Во-вторых, недейственными являются попытки изучать человека с позиции, уже упомянутого нами, равнодушного «сознания вообще». Согласно М. М. Бахтину, основным признаком монологизма есть то, что его сторонники, опираясь на такие понятия как «абсолютное я» и «сознание вообще», тем самым игнорируют действительное множество индивидуальных сознаний в эмпирической реальности [11, с. 105]. По мнению мыслителя, «одно-единственное сознание», или же «сознание вообще» создано искусственно. Философ пишет, что укреплению и проникновению монологического принципа во все сферы идеологической жизни в Новое время способствовал европейский рационализм с его культом одного и единственного ума и особенно эпоха Просвещения [11, с. 59]. В ранних работах этот принцип обозначался автором как «фатальный теоретизм» или же «гносеологизм» последних веков Европы [12]. Для данного принципа все, что является индивидуальным, что отличает одно сознание от другого для познания не существенно.  Любое истинное суждение не закрепляется за личностью, а принадлежит определенному единому системно-монологическому контексту. Философ считает, что такое игнорирование является ложным и непродуктивным. Ложность состоит в том, что «сознание вообще» невозможно. Любой исследователь – «живой человек», что крепко связан со своим индивидуальным бытием. Претендовать на отстраненное видение мира и другого человека, можно лишь отвлекаясь от того, что каждый из нас может видеть мир своими собственными, человеческими, «участными» глазами.

По мнению философа, каждый человек является центром, с которого только можно видеть мир; а «сознание вообще», что не привязано к личности не возможно.

Указывая на монологическую сущность естественнонаучного рационализма и его неспособность познавать личность, М. М. Бахтин в качестве альтернативы предлагает перейти к диалогическому подходу в познании. Чужие сознания невозможно наблюдать, анализировать, определять как объекты, как вещи, – с ними можно лишь диалогически общаться. Думать про них – значит говорить с ними, иначе они оборачиваются к нам своей объектной стороной: они замолкают, закрываются в свои завершенные образы. Следовательно, в роботе «Проблемы творчества Достоевского» М. М. Бахтин пишет, что изобразить внутреннего человека можно лишь общаясь с Другим [11, с. 156]. Только в общении, в процессе взаимодействия человека с человеком раскрывается «человек в человеке», как для других, так и для себя самого. М. М. Бахтин считает, что быть – значит общаться диалогически. Когда диалог заканчивается, то заканчивается все. Поэтом диалог, по сути, не может и не должен заканчиваться [11, c. 156].

Что же имеет в виду автор, когда использует понятие «диалог»? Следует отметить, что обычно диалог понимают как одну из форм речи, как поочередный обмен репликами между двумя людьми; другая форма – монолог, что является речью одного человека. Бахтинское видение диалога несколько отличается от данного понимания. Философ в своих работах указывал на то, что обмен репликами в реальном времени может быть самым простым и зримым видом диалогических отношений, но сами диалогические отношения не сводятся к таким репликам – они намного шире и разнообразнее. Отдаленные друг от друга во времени и пространстве два высказывания могут взаимодействовать в диалогических отношениях, если они имеют частичную общность темы, точки зрения, мысли. Раскрывая особенности понимания диалога М. М. Бахтиным, исследовательница Л. В. Озадовская замечает, что если М. Бубер, Э. Левинас и П. Рикер отказались от монологического принципа на пользу диалогического, опираясь на религиозное обоснование, то русский философ М. М. Бахтин дает антропологическое объяснение диалога. Он утверждает, что человек формируется как человек, потому что имеет абсолютную нужду в другом человеке. «Находясь среди других людей и общаясь с ними диалогически, Я стает самим собой, только раскрывая себя для Другого, через Другого и с помощью Другого» [3, с. 24]. Диалог у М. М. Бахтина, пишет В. О. Лекторский, – это не внешняя сеть, в которую попадет индивид, а единственная возможность самого существования индивидуальности, то есть то, что задевает ее внутреннюю сущность [13, с. 17]. На универсальность и человекомерность диалога указывает также А. Б. Демидов. Автор пишет, что диалогические отношения у М. М. Бахтина – «не просто «одно из» проявлений их бытия, а явление, что пронизывает всю человеческую речь (и сознания), все отношения и проявления человеческой жизни, все, что имеет смысл и значение» [8, с. 104].

По мнению К. Фридриха, для раскрытия индивидуальности человека важны три аспекта в определении диалога М. М. Бахтиным. Это: 1) равноправие партнеров и их точек зрения; 2) незавершенность диалога; 3) отсутствие априорного завершения категориальной системы, что означает то, что Другой в диалоге может изменить и улучшить любую идею или действие [14, с. 101].

Диалог у М. М. Бахтина, как убеждает белорусский исследователь А. А. Демидов, можно разделить на «микродиалог» и «большой диалог».

Микродиалог – это внутренний диалог человека, при котором его внутренний голос соотноситься с другими голосами, перебивается, соглашается либо борется с ними [8, с. 109]. Микродиалог происходит и тогда, когда реального собеседника нет. Другой присутствует незримо, его слова не звучат, но можно заметить сильный отпечаток этих слов, что определяют слова говорящего.

Мы чувствуем, что это разговор двоих, хотя говорит один, и разговор этот напряжен, потому что каждое слово реагирует на невидимого собеседника, отзывается.

Макродиалог – это диалог в «большом времени», диалог культур, монолитных культурных блоков, что в состоянии постоянно обновлять свой смысл. Макродиалог разворачивается сознанием у качестве микродиалога [1]. То есть, в словах микродиалогов звучат голоса большого диалога.

Итак, мы можем подчеркнуть, что в системе убеждений М. М. Бахтина диалог выступает как универсальный способ человеческого бытия и познания. Такое диалогическое понимание человека, по мнению В. О. Лекторского имеет ряд важных следствий. Изучая человека, невозможно сделать его подобным вещи, объекту манипулирования и экспериментирования. Становиться очевидным, что гуманитарные науки ориентируются не на создание способов контроля над поведением, а на диалог с человеком [13, с. 29-30].

Что касается понятия «монолог», что чаще всего используется как определенный антитезис понятию «диалог», то его М. М. Бахтин рассматривает под двумя углами зрения. В первом случае монолог «вливается» в диалог. Каким бы, на первый взгляд, не было монологическим высказывание, оно всегда является ответом на сказанное кем то. Структура диалога формирует монолог. Монолог – «это подвид диалога» [15, с. 105].

В другом случае речь идет про так называемую монологическую познавательную активность, то есть про познание объектов как вещей, что свойственно естественнонаучной рациональности Нового времени.

Следовательно, личность невозможно раскрыть ни как объект нейтрального анализа, ни с помощью вживания. М. М. Бахтин не только критикует названные подходы, но и предлагает применить диалогический подход к познанию личности, ведь она не бывает завершенной и имеет свой внутренний центр, какой можно раскрыть только в процессе взаимодействие. А критика М. М. Бахтиным упомянутого нами монологизма, что распространяется и на трактовку проблемы истины у философа, побуждает в следующих работах нас детальнее исследовать его диалогическую концепцию истины.

Диалог в мировом сообществе в настоящее время является тем способом разрешения глобальных проблем, который не только показывает путь отказа от конфронтации, но и подтверждает целесообразность решения вопросов мирного сосуществования разных культур и цивилизаций, представляя собой такую систему ценностей [1], которая, как отметил В.С. Степин, «…изменит ныне действующую стратегию развития» [6].

Понятие диалога культур сегодня имеет широкий смысл, включающий в себя не только диалог культурных ценностей, вырабатываемых различными культурами, но и диалог как форму взаимодействия и взаимопонимания народов в глобализационном пространстве, где пересекаются границы политических, экономических и культурных интересов, что приводит к взаимопроникновению жизненных стандартов и ценностных ориентаций самых разных народов. Неслучайно американский антрополог Т. Эрикзен термин «глобализация» трактует как «транснациональный поток» [17], а Р. Робертсон, вводя понятие «глобальная культура», обосновывает, это тем, что именно культура способна играть роль глобального контекста [18], в котором и можно осмыслить ценностный анализ происходящих в современном мире изменений. Диалог культур в условиях глобализации, выражая интересы национальных культур, решая проблему неконфликтного, толерантного сосуществования, из области теоретического осмысления переходит в практическую. Новый механизм взаимодействия разных миров призван дать возможность диалогу стать «повседневной и всепроникающей реальностью» [13].

Традиционно в отечественной научно-исследовательской литературе проблема философской культуры рассматривалась на уровне истории философии как конкретизация соответствующих систем и концепций. Подобная традиция сложилась и была характерна для философской науки советского периода. Проблема человека рассматривалась «между» диалектическим и историческим материализмом, освещая вопросы природы сознания, проблемы «человека», «личности», «индивидуальности». Философия не задумывалась над ценностями культуры, а несла их в готовом варианте в массы. В начале 90-х годов наметившиеся существенные изменения в структуре и содержании гуманитарных дисциплин определили такие области как «Философия человека», «Философия культуры», позволявшие исследовать понятия «человека культуры» и «человека культурного». Но это не внесло, однако, существенных изменений в содержание социальной философии. В настоящее время, когда обосновано наличие духовного кризиса общества, когда человек оказался предоставленным себе, возникает необходимость исследования природы философской культуры, которая способствует выявлению состояния нашей духовной жизни. Поэтому возвращение философии мыслящей личности способствует осознанию духовных основ существования общества.

Обращение к проблеме диалога в философской культуре оправдано тем, что эта культура, будучи актуальным явлением, представляет собой уникальное онтологическое образование; в ее основе — всеобщность философской мысли, ибо «вечные истины» истинны только тогда, когда они вечны в мировом аспекте. Обеспечивая философское осмысление действительности, философская культура позволяет определить «механизм движения» от философской идеи к общественному сознанию в ходе диалога.

Современная эпоха представляет собой культурную синкретичность: в лоне одной культуры сосредотачиваются ряд других, соединяющих в себе прошлое с будущим. Сознание человека, оказавшегося в эпицентре диалога культур, делает его не безучастным наблюдателем, не только со-участником, но и со-творцом происходящего. С середины 80-х годов проблема диалога культур в отечественной философии начинает занимать ведущее место, что обусловлено изменившейся социально-политической, культурной атмосферой. Однако, несмотря на определенные успехи в области исследования межкультурного взаимодействия, создание целостной концепции диалога культур остается еще проблемой. Достигнутые знания межкультурного взаимодействия представляют собой констатацию факта на уровне результатов сопоставления различных культур. Это подтверждает необходимость определить классические и современные культурные истоки философского диалога как одной из форм бытия философской культуры. Последнее открывает путь к освоению многообразия философских парадигм.

Проблема диалога представлена в современной отечественной философии многопланово, что в немалой степени обусловлено междисциплинарным характером исследований. Общепризнанной среди специалистов стала теория диалога культур В.С. Библера. Это объясняет то, что диалогизм философских культур — диалог оригинальных систем, существующих в пространстве и во времени. Но это одновременно — культура диалога, не имеющая традиций в нашей стране. Поскольку в основе диалога — принцип равноправия и признания другого как равного себе, то диалогическая природа философской культуры предполагает поиск оптимальных вариантов сосуществования различных философских культур как равных в историко-философском контексте. Диалог выступает, таким образом, средством взаимопонимания и фактором бытия философской культуры.

 Немаловажным аспектом проблемы диалога является рассмотрение концепции начального философского образования, задача которого состоит в становлении ценностно-ориентирующей роли личности в мире, где доминируют альтернативные позиции. Это обусловлено и тем, что философская культура личности предопределяет формирование политической, правовой, экологической культуры. Можно предположить, что философское образование в конце ХХ века начинает «молодеть». Основанием этого является динамичность процессов, диктующих новый образ личности — независимо мыслящей, умеющей отстаивать убеждения, принимающей альтернативные позиции и сохраняющей морально-нравственный статус. Философское образование призвано предотвратить разрыв культурной преемственности между поколениями, между различными культурами, способствовать гармонизации отношений между человеком и обществом, человеком и природой, между людьми [16]. Но, ведя разговор о философском образовании, мы, тем не менее, не должны упускать главное, наполняющее его начало – диалог культур.

Одним из видов диалога культур в современных условиях выступает диалог политический, так как только он способен на уровне консолидации разных политических интересов сформировать стратегию и тактику гармоничного сосуществования миров. Диалог стал новым  ключевым понятием для осмысления процессов взаимодействия сторон в различных сферах жизни, в том числе и в политике. Неслучайно в международной практике появляются  межгосударственные организации, деятельность которых связана с диалогом в различных областях. Так, например, Институт глобального диалога в Африке, Центр Всемирного диалога на Кипре, Международное общество универсального диалога в Варшаве и другие, которые выполняют одну цель – создание и укрепление взаимовыгодного стратегического партнерства на условиях соблюдения политических, культурных интересов. Не теряет своей значимости ООН как организация, существующая на основе межкультурного, межцивилизационного диалога, продуктивность которого определяется мировым сообществом, что подтверждает и создание в рамках ООН «Альянса цивилизаций», первоначальной целью которого был диалог западноевропейского и исламского миров, а затем инициирование новых диалогов в ином формате.

Одним из примеров реализации  политического диалога в современной международной практике является Шанхайская организация сотрудничества, которая возникает на основе межгосударственного соглашения. По словам специального представителя Президента РФ по делам ШОС, национального координатора от России Л. Моисеева: «ШОС это – диалог культур, цивилизаций, объединение стран с различными историческими судьбами, разным менталитетом и культурными ценностями» [8]. Т. Кунина [7] отмечает, что с рождением ШОС появилось на свет понятие «шанхайский дух», определяющее общую атмосферу, взаимоуважение, толерантность, этический кодекс членов организации.

Таким образом, изменение содержательной направленности диалога культур в условиях глобализации, актуализация его практико-ориентированного вида – политического диалога – определяет необходимость философского анализа такой его институализированной формы, как ШОС. Создание ШОС – европейской модели сотрудничества с «шанхайским духом» – есть достойная реализация внутренней политики Китая на международной арене. На основании вышесказанного можно заключить, что ШОС как вид политического диалога – это реализация системообразующих интересов государств, входящих в организацию; ШОС как диалог культур – это объединение культур разных  народов задачей содружества  в единую сферу коммуникации [2]. 

Проблема исследования роли диалога в глобализирующемся мире относится сегодня к ряду основополагающих как в отечественной, так и в зарубежной социо-гуманитарной науке, что подтверждается работами философского, культурологического, лингвистического, религиоведческого, политического, правого плана.

Исследование диалога имеет давнюю историю: Сократ и Платон определили его статус для утверждения истины [9]; собственно философский диалог, как принято считать, начинается с Л. Фейербаха [14], а его методология – с трудов М. Бубера [3]. В работах по герменевтике Х.-Г. Гадамера, феноменологии Э. Гуссерля представлена природа и структура диалога в целом [4]. В последующем это нашло отражение в сочинениях философов, исследователей и ученых, в которых анализируется уже не только природа диалога, но и его практическое воплощение в сфере культуры обосновано обращение к исследованиям в области отечественной и зарубежной философии. В контексте исследований диалога сегодня представлены работы по философии культуры, культурологии, в которых дан анализ природы и сущности, раскрыты проблемы диалога. Это работы М.М. Бахтина, В.С. Библера, М. Бубера, Д.В. Джохадзе, И.И. Игнатенко, М.С. Кагана и др. За последние годы в истории философской мысли теория диалога культур приобрела новое звучание, что обосновано осмыслением глобализирующегося общества. Это отражено в трудах А.Н. Астафьевой, А.А. Гусейнова, М.С. Кагана, А.С. Колесникова, В.М. Межуева и других. Представляют научный интерес публикации, в которых рассматриваются:  диалог в поликультурном обществе; развитие цивилизаций в глобализирующемся мире; анализ динамики ценностей современной цивилизации, так как глобализация, будучи сложным, а порой и противоречивым явлением, актуализирует вопрос о статусе системообразующих ценностей, акцентируя внимание на вопросе о толерантности. Сегодня фундаментальные исследования посвящены мировоззренческим, социальным, экономическим, политическим проблемам, в которых проанализирована проблема диалога культур в условиях глобализации [6]. Расширение диалогового поля ведет к тому, что диалог культур начинает приобретать новую «направленность», становясь, политическим диалогом, как об этом было сказано уже выше. Об этом говорят работы О.Н. Астафьевой, А.С. Ахиезера, У. Бек, Ю.Д. Гранина, К.Х. Делокарова, Х.Э. Мариносян, А.С. Панарина, М.Т. Степанянц, А.Н. Чумакова, в которых глобализация представлена как комплексная, системообразующая, что дает основание для переосмысления сути проявления диалога культур в виде политического диалога. 

В трудах Института философии РАН представлено осмысление социально-политического, психологического аспектов глобализации, что позволяет на основе комплексного междисциплинарного подхода обратиться к осмыслению социально-политических, психологических аспектов глобализации, осмыслить теоретические решения, которые намечают перспективы исторического развития России в режиме как диалога культур, так и политического диалога [10].

Уже в первом десятилетии XXI в. вопросы взаимообусловленности глобализационных процессов и диалога культур, политического диалога становятся в поле внимания исследователей. Об этом говорят работы ведущих сотрудников Института социально-экономических проблем РАН, которые анализируют социально-экономические проблемы, встающие перед Россией в период глобализации [11]. Исследование экономических, политических проблем развития России в условиях глобализации было представлено и в работах специалистов Института экономики РАН [12].  Стоит заметить, что в эти годы и в диссертационных исследованиях анализ диалога в условиях глобализации представлен с позиций социально-философского подхода, где дан анализ его развития в условиях глобализации и обосновывается роль диалога в современной политической практике.

Объектом специального исследования в некоторых работах становится и сам феномен политического диалога.Исследование политического диалога немыслимо без актуализации его принципов, которые можно осмыслить через проблему толерантности, что обосновывает обращение к работам А.А. Гусейнова, Х.Э. Мариносяна, Н.И. Киященко, Е.В. Хлыщева. Заслуживает особого внимания позиция профессора А.А. Гусейнова, директора Института философии РАН [5]. Он мыслит диалог культур в методологическом и аксиологическом плане. Если в первом случае, он подразумевает автономность культур («в смысле их независимости как друг от друга, так и от технико-экономических аспектов общества»), то во втором – «ориентирован на их равноценность. Диалог предполагает нечто большее: такую соотнесенность и связанность культур между собой, когда они, объединенные общностью конечных жизненных целей, взаимно дополняют друг друга, нуждаются друг в друге, не могут существовать друг без друга. Диалог культур предполагает общность основоположений, которые только и могут задать адекватное пространство такого диалога».

Так как диалогические отношения, по замечанию М. Бахтина, пронизывают все сферы жизнедеятельности человека, то неслучайно, что и политические рассматриваются в современной научной мысли через призму диалога. Именно благодаря политическому диалогу и происходит высвечивание человеческих сущностей, раскрытие общественных через призму личных отношений, т.е. реализация системы «синтез–сохранение–понимание» [15].

Если перейти с теоретического на практический уровень, то стоит заметить, что, например, изучение такого института политического диалога, как ШОС в научной литературе рассматривается, прежде всего, через аспекты  стратегии и тактики деятельности ШОС, проблемы международного сотрудничества, вопросы безопасности. Однако философские исследования, определяющие особенности ШОС как политически институализированной формы культурного диалога в настоящее время отсутствуют. Стоит заметить, что в китайских источниках авторы отмечают историческую, культурную значимость деятельности ШОС, а так же вопросы формирования «нового мира», делая тем самым заявку на раскрытие мировоззренческого аспекта исследований. Необходимо заметить, что, как показал анализ проблемы, в отечественной и в западной научной мысли нет комплексного, системного, целенаправленного анализа китайских исследований, посвященных ШОС. Сегодня в Китае открыто самое большое количество специализированных научно-исследовательских организаций, которые рассматривают ШОС в качестве объекта исследования. Все исследования ШОС в КНР можно условно разделить на две категории. Одна из них представляет собой динамику реальных политических исследований, другая – делает акцент на теоретических вопросах. В последние годы в Китае стали появляться исследования, в которых освещены стратегия и тактика, вопросы экономического и военного сотрудничества государств ШОС. Заслуживают внимания работы, где представлены результаты исследований регионального развития, анализируется концепция безопасности. На основе анализа отечественных и зарубежных источников можно предположить, что в целом проблема развития диалога культур в рамках ШОС представлена фрагментарно и малоинформативно. Деятельность ШОС, как и многих межгосударственных объединений, является, больше сферой интересов политиков, журналистов, политологов, экономистов, чем философов, культурологов. Но при этом во многих публикациях отмечается, что деятельность ШОС направлена на стабилизацию культурного пространства Евразии. Однако за последние 10 лет не было фундаментальных исследований по данной проблематике: нет исследований аксиологического, культурологического аспектов; нет анализа взаимосвязи внутреннего (культурного) и внешнего (политического), интенсивного и экстенсивного развития ценностных систем деятельности ШОС. Уже это говорит о том, что исследования развития диалога в современных условиях уже не раз подводили многих  ученых к тому, что диалог культур это не только мировоззренческое, межкультурное, межконфессиональное и пр. взаимодействия. Это диалог мнений, позиций; это совместный поиск оптимально-реальных, рационально-взвешенных решений объединившегося в ходе диалога   множества, результатом чего являются общественные движения, международные организации, межгосударственные организации. Одним из примеров аналогичных объединений и является Шанхайская организация сотрудничества, которая оформилась в ходе политического диалога равнозначных неродственных культур.

В условиях глобализации диалог культур принимает на себя миссию парламентера, которая не только должна способствовать урегулированию, но и формированию  новых отношений – в частности – международных. Это обусловлено тем, что только диалог культур, построенный на взаимопонимании разных культур,  способен формировать уважение к ценностям других народов. Можно отметить, что в этом контексте диалог культур «перерастает» в политический.

Став новой формой политического института ШОС внутри себя представляет консолидацию культурных интересов всех народов, входящих в данный союз, что проявляется в культурных, образовательных актах (от Университета ШОС до молодежных культурных объединений). Сегодня перед ШОС стоит задача формирования новой концепции функционирования, с учетом глобальных изменений с целью превращения ее в один из центров многополярного мира, авторитетную международную организацию, позиционирующую себя как высокоорганизованную культурную структуру, которая определила свой путь с постановки глобализирующихся проблем, а продолжила консолидацией интересов всех государств и народов вокруг общих целей развития культуры.

В условиях глобализации диалог культур проявляет себя как универсальное, необходимое средство выстраивания всех форм сотрудничества и эффективный способ предотвращения культурной конфронтации. Его востребованность в современный исторический период связана в возможностью быстрого перерастания локальных культурных конфликтов в глобальные.

Диалог выходит за пределы одной культуры и одной реальности (культурного пространства), расширяя границы до политического диалога. Он формируется, вовлекая в свое пространство людей с разными религиозными, мировоззренческими, политическими установками, объединяя их целесообразностью и необходимостью решения вопросов, которые перерастают границы одной нации или государства и становятся общечеловеческими, тем самым стирая политические границы.

Статья  выполнена в рамках гранта для государственной поддержки молодых российских ученых (кандидатов наук) Совета по грантам Президента РФ МК – 3682.2015.6

Одной из самых важных является, безусловно, коммуникативная компетентность, без которой невозможна передача информации, обмен опытом, включение в систему ценностей общества, а значит, полноценная жизнь человека.

Важно понять, что в процессе социализации необходим высокий уровень коммуникативной компетентности как студента, так и преподавателя; при этом мы говорим о преподавателе как о специалисте с высоким уровнем коммуникативной компетентности, а о студенте – как участнике совместной учебной деятельности, в процессе которой преподаватель должен помочь сформировать коммуникативную компетентность. Необходимое условие такой учебной деятельности – равноправие ее субъектов, взаимодействие, диалог, рефлексия, осознание того, что общение, построенное в форме воздействия, беспрекословного подчинения, не даст результатов. Каждый из равноправных участников должен быть готов к  включению в учебный труд, изменению себя. Студент не сможет занимать пассивную позицию: просто «отсиживаться» на занятиях, а на этапе контроля усвоения знаний выдавать сумму механически заученных сведений. Преподаватель должен будет отказаться от роли контролирующего и выдающего «теорию для заучивания» субъекта; он также должен быть готов к взаимодействию, постоянному совершенствованию.

Под социализацией понимается  «комплекс социальных и психических процессов, с помощью которых человек усваивает знания, нормы и ценности, позволяющие ему стать полноправным членом общества»  [2, с. 436].

Ранее мы уже отмечали, что социализация вовсе не предполагает нивелирование личности, «процесс социализации – усвоения студентами норм, правил, стереотипов приводит не к слепому подчинению традициям, а к формированию активной жизненной позиции, успешному профессиональному становлению личности, которое невозможно без включения в совместную деятельность в процессе обучения» [3, с. 38].

Как же связано формирование коммуникативной компетентности будущего специалиста и его социализация? Как преподаватель может руководить этим процессами? Попытаемся разобраться в этом на примере социализации и формирования коммуникативной компетентности  студентов Уральского государственного университета путей сообщения.

УрГУПС – технический вуз, который готовит высококвалифицированных специалистов в области железнодорожного транспорта, но при этом большое внимание в университете уделяется изучению языковых дисциплин: «Русский язык и культура речи», «Риторика», «Иностранный язык», а также дисциплин «Психология и педагогика», «Социальная психология», основной целью которых является формирование коммуникативной компетентности.

С другой стороны, УрГУПС – ведомственный вуз, где важным считается соблюдение принципа преемственности поколений, сохранения лучших, традиций; в вузе часто обучается несколько поколений одной семьи, что предполагает необходимость совершенствования навыков передачи и хранения информации, усвоения социального опыта старшего поколения.

Особенно важной становится проблема овладения навыками эффективного общения, бесконфликтной коммуникации. Первокурсник включается в отношения студент –  студент,  преподаватель – студент, и научиться правильно определять свое место в этих отношениях – значит успешно социализироваться в новой среде, создать предпосылки для продуктивного процесса освоения новых знаний. Студентов первого курса, еще не достигших окончательной социальной зрелости, могут характеризовать такие качества, как  обостренное чувство собственного достоинства, максимализм, категоричность и однозначность оценки фактов, событий, своего поведения.  Также на первом этапе социализации в учебном коллективе происходит процесс самоутверж­дения в группе, борьба за лидерство.

Важным моментом процесса включения в учебное взаимодействие становится правильное осознание места в отношениях преподаватель-студент. Если для школьника, в зависимости от ступени обучения, учитель – достаточно авторитетная личность, то студент ощущает себя взрослым человеком с собственным мнением а потому он может не принимать позицию преподавателя по отношению к себе. Наиболее распространенная причина конфликтов – неадекватность  оценки знаний студентов, в основе которой лежит несколько причин: с одной стороны, неадекватные претензии студента на получение высокой оценки, что не соответствует уровню его знаний: с другой – субъективность преподавателя, занижающего оценку по разным причинам. Это может быть необъективность, вызванная личной неприязнью к студенту, который не посещал занятия, спорил с преподавателем либо отмалчивался на занятиях; нежелание преподавателя признавать право студента на такое же хорошее знание предмета, которым обладает он сам.

Конфликт преподаватель – студент может вылиться в открытое противостояние, либо в скрытый протест в виде недоверия, враждебности, ненависти к изучаемому предмету, стремлении втянуть в конфликт остальных студентов.

При этом плохой результат дают обе «крайние» стратегии преподавателя: либеральная, попустительская, проявляющаяся в заниженных требованиях к студенту с целью установления хороших отношений со студентами; с другой стороны –  система необоснованно завышенных требований. Одна стратегия отучает студентов от активной учебы, другая способствует созданию состояния фрустрации, когда препятствия (освоение определенной дисциплины), стоящие перед личностью, кажутся ей непреодолимыми, процесс познания полностью блокируется.

В данной ситуации необходимо проявление сформированной  коммуникативной компетентности преподавателя: актуальной становится не проблема избегания, а проблема управления конфликтом, которая предполагает умение управлять процес­сом разрешения конфликтной ситуации до пе­рерастания ее в открытое противоборство. Управление конфликтом – это  способность увидеть конфликтную ситуацию, осмыслить ее и осуществить направляющие действия по ее разрешению.

Роль преподавателя заключается в том, чтобы он научил студентов управлять конфликтными ситуациями. Очень важно уметь отличать конфликт от обычных недомолвок, стычек; конфликт всегда требует объективной оценки: его нельзя недооценивать и переоценивать. Для возникновения конфликта необходимо наличие неразрешимых противоречий, открытое проявление сторонами враждебных намерений.

Совершенно очевидно, что в процессе совместной деятельности неизбежно возникновение противоречий; преподаватель должен вооружить обучающихся навыками  конструктивного разрешения конфликтных ситуаций, в результате которого происходит улучшение отношений участников конфликта, совершенствование способов взаимодействия Деструктивное разрешение конфликта загоняет противоречия вглубь, обостряет их, переводит из сферы деловых отношений в личностную, лишает возможности взаимодействия.

Еще одним аспектом формирования коммуникативной компетентности студентов становится совершенствование их языковой  компетентности. Особое место в процессе социализации студентов занимает изучение родного языка: это и возможность приобщиться к культуре страны, малой родины; определить свое место в социальной  структуре; осознать профессиональную направленность.

Изучая дисциплину «Русский язык и культура речи», студенты приходят к пониманию  содержания понятия «культура речи». Высокий уровень владения культурой речи предполагает не умение выражаться «пышным слогом», а знание возможностей родного языка и умение использовать различные языковые средства в зависимости от ситуации общения. Родной язык становится действительно средством социализации, потому что обучающиеся знакомятся с различными формами его существования и приходят к выводу о том, что представители разных социальных групп становятся носителями определенных форм языка. Так, профессиональный жаргон становится характеристикой носителя, принадлежащего к определенному профессиональному  сообществу; использование диалектных форм указывает на проживание в определенной местности; социальный жаргон четко определяет на отнесенность к особой группе: молодежной, группе по интересам (асоциальной – в случае употребления уголовного жаргона); а использование просторечия низводит носителя к необразованным слоям населения. Обучающиеся приходят к выводу, что использование в речи определенных форм существования языка приводит к тому, что сам носитель определяет свое место в обществе: например, используя литературный язык, зная все его нормы и умея соблюдать их, человек определяет свой статус – представитель  образованных слоев населения.

Осваивая дисциплину «Русский язык и культура речи», студенты получают еще одну возможность успешной социализации, включаясь в самостоятельную реферативно-исследовательскую работу. Она может заключаться в создании работы для представления на конкурсе научно-исследовательских работ студентов или в работе над эссе. Исследуя тему, связанную с проблемами современного русского языка, его историей, студенты имеют возможность получить уникальный опыт научной деятельности и публичного представления ее результатов, а значит, определить свое место в социальной структуре как представителя интеллигенции. Можно воспринимать этот процесс как следование определенным достаточно жестким правилам, следование традициям научного сообщества. Выше мы обозначали, что социализация может предполагать и осознание личностью самой себя, поиск своего уникального места в системе социальных связей. Прекрасными возможностями в этом процессе обладает такой вид научно-исследовательской самостоятельной работы, как написание эссе. В УрГУПС  в рамках конкурса научно-исследовательских работ студентов проводился конкурс  эссе «Взгляд в будущее железнодорожного транспорта». Тема эссе и жанр работы предполагали, что участники должны были, с одной стороны, проявить профессиональную компетентность, как будущие инженеры транспорта,  и таким образом обозначить свою принадлежность к определенной социальной группе; с другой – показать умение мыслить оригинально, проявлять собственное отношение к теме исследования и, таким образом, проявлять индивидуальные  особенности. Особенно интересной показалась работа одного из призеров конкурса, студента  группы СОэ -124 Тимофеева О. И.,  в  которой он сумел показать высокий уровень профессиональной компетенции, анализируя современные возможности железнодорожной отрасли, при этом проявил оригинальность мышления, рассуждая об предполагаемых траекториях развития транспорта.

Оценивая возможности курса «Русский язык и культура речи» в процессе становления коммуникативной компетентности и социализации, необходимо отметить, «что он запускает процесс самосовершенствования будущего специалиста: студенты приучаются критически относиться к недостаткам в общении; формируется стремление в самостоятельной работе над собой»  [4, c. 155].

Уникальными возможностями в ходе социализации студентов  обладает освоение  дисциплины «Риторика», поскольку риторическая компетентность  является высшим уровнем проявления коммуникативной компетентности и особенно важна для успешной профессиональной деятельности. Овладение основами ораторского мастерства помогает социализироваться, используя навыки самопрезентации.

Изучая особенности разных видов речей: эпидейктической, аргументирующей, информирующей, обучающиеся получают возможность максимально использовать свой потенциал при правильном их построении. Знания в области техники речи, принципов подготовки и построения публичного выступления в соответствии с риторическим каноном вооружают будущего специалиста огромными возможностями воздействия и взаимодействия с людьми, развивают  способности организовывать профессиональное, учебное, межличностное общение, облекать мысли в нужную форму и доносить их до окружающих, проявляя коммуникативную компетенцию как часть профессиональной компетенции. Создание публичной речи постепенно начинает восприниматься студентами как творческий процесс; особенно ярко это проявляется при работе с речами-импровизациями, проведением бесед, сочинением историй.

Особенно востребованным для успешной социализации и профессиональной состоятельности становится еще одно важное риторическое умение  – организация споров и переговоров. Студенты приходят к выводу, что нужно научиться избегать споров по пустякам; при этом часто возникают такие ситуации, в которых без умения защищать свою точку зрения обойтись невозможно. При этом необходимо помнить о том, что спор должен быть  диалектическим, то есть спором ради достижения истин, а не софистическим – спором ради спора. Важной составляющей риторической компетенции становится овладение навыками разработки стратегии и тактики спора, выбора и выстраивания аргументов при осознании того, что победа в споре не может быть окончательной.

Таким образом, успешное включение студента в процесс освоения знаний, его подготовка к профессиональной деятельности невозможны без овладения основами бесконфликтной коммуникации, самостоятельной работы, построения речевого общения, самопрезентации. Для успешной социализации необходимо, чтобы оба равноправных субъекта процесса образования  были готовы к изменению традиционных отношений между ними, к постоянному самосовершенствованию, обучению, поиску оптимальных путей решения возникающих проблем.

Сущность диалога может быть описана двояко: с одной стороны феноменологически, при обращении к опыту познающего сознания, понимаемого как «чистое смыслообразование» (Э. Гуссерль), с другой стороны – в контексте диалогики, вскрывающей диалогическую сущность всего мышления [5].

Несмотря на богатые традиции античной философии в области теории диалога, после  XIX столетия диалогическая форма изложения в западной философии теряет актуальность и предается основательному забвению. В трудах выдающихся отечественных философов, напротив, диалог и вопросы диалектики получили свое возрождение и развитие. В работах  Б.М. Кедрова и А.Ф. Лосева раскрыты возможности познавательного диалога в научном исследовании, педагогической теории и практике, направленной на развитие продуктивных сторон мышления и высших форм мыслительной деятельности [6,7]. На одной из лекций  А.Ф. Лосев, в частности,  сказал своим слушателям: «Друзья мои, я изложил вам один из взглядов на проблему, показал вам направление своих поисков, образ мысли. Но я пришел сюда не поучать, а спорить по волнующим всех проблемам, пришел поучиться. Я хочу почувствовать в вашем научном диалоге биение мысли, услышать другие мнения и точки зрения. Да-да, я пришел сюда спорить, чтобы учиться мыслить! Поучите, ну-ка!» [7].

Феноменологически диалог понимается как форма устного общения, недогматической речи, беседы, разговора, спора людей между собой. В этом отношении диалог всегда характерен для процесса мышления, которое совершается в голове каждого индивида и реализуется в проблемной ситуации, в контексте диалогики. В условиях мысленного напряжения, вызванного противоречием, затруднением в процессе познавательной деятельности, диалог в своей внутренней сути характеризует наше мышление. В этом смысле диалог носит характер феноменологический, не всеобщий, но всегда существующий, возникающий при столкновении мнений, уточнении позиций, необходимый для развития своего субъекта мышления.

Всеобщая сущность диалога, в отличие от его тривиального понимания, раскрывает диалектические стороны мышления, приводит к пониманию того, что значит мыслить. В своем внутреннем определении диалог действительно характеризует наше мышление как естественную способность человека, позволяющую раскрыть его духовные возможности. Субъектные отношения (интерсубъектные,  интрасубъектные, транссубъектные), по-разному специфицирующие мыслительную деятельность, структурируются, функционируют и развиваются диалогическим образом. Диалогическая природа мышления коренится в самых глубинных основаниях человеческого бытия и существования. Природа человека, его суть,  означают быть и существовать для другого и вместе с другим. Человек может осмыслить  собственное бытие и существование,  только находясь в диалогических отношениях  с другими людьми. Диалогичность мышления, совместная мыслительная деятельность  выражает факт  бытия и существования человека с другими и для других, а тем самым – и для себя самого.

Высшая мыслительная деятельность человека проявляется в форме диалектики, обоснование которой дано античной теорией диалога. Диалог (от греческого дιάλογος – разговор, беседа) также как и диалектика (только на боле высоком уровне) способствует более глубокому пониманию сущности понятий, приводит выявлению и раскрытию глубинных связей мысли. В процессе диалога, как отметил М. Бахтин, «человек проявляет себя вовне, становится тем, что он есть» [8].

В этимологическом словаре Уэбстера под диалогом понимается:

1) письменная композиция, в которой два или более действующих лиц представлены как общающиеся;

2) разговор между двумя или более лицами, обмен мнениями с целью изучения предмета или решения вопроса;

3) элемент беседы в литературной или драматической композиции;

4) музыкальное произведение, состоящее  из двух или более частей.

Примечательно, что в словаре дан перевод термина «диалог» с греческого  языка на английский язык при помощи глагола «to converse», который обычно употребляется в смысле беседы, разговора и который на самом деле обозначает общение (от лат.conversari жить вместе, составлять компанию).  При этом в качестве краткого описания родственного термина приводится «диалектика» в значении: «дискуссия и рассуждение в форме диалога как метода интеллектуального исследования». В свою очередь термин «исследование» (investigation) объясняется как наблюдение или изучение при помощи усиленной проверки и системы постановки вопросов.

Логический анализ понятия «dialog, dialogue» в толковании  Н. Уэбстера позволяет выделить родовой признак диалога – общение, видовые признаки – общение при помощи беседы (языка) и обмен идеями (мыслями). Один из типов диалога – «диалог как метод интеллектуального исследования», т.е. изучение природы, постановка научных проблем, обмен исследователей экспериментальными данными, научными идеями [9].

Следует отметить, что познавательным целям наряду с философским и исследовательским типами диалога могут служить и обыденный  и естественно-разговорный, т.к. непреодолимых граней между ними не существует. Все они построены на общих принципах, но отличаются конкретными целями, структурой и результатами.

От естественно-разговорной формы диалог как метод интеллектуального  исследования отличается:

а) целями (более осознанными и четко сформулированными);

б) результатами (в виде полученных блоков научных знаний, поставленных проблем, гипотез, разработанных теорий, открытых законов и т.д.);

в) структурой (соответствующей логике процесса познания);

г) содержанием (фрагментами картины мира).

Под диалогом, являющимся методом интеллектуального исследования, мы понимаем  подлинную школу диалектической мысли, которая создает условия для развития высокопродуктивной умственной деятельности человека и формирует духовную культуру народов во все исторические периоды.

С познавательным диалогом, основанным на методе интеллектуального исследования,  связана научная картина мир, представляющая собой совокупность результатов познавательной деятельности, теоретический синтез выводов и обобщений частных наук между собой и с мировоззренческим знанием. Многие элементы научной картины мира являются невербализованными. Они представляют  различные формы, содержащие континуум операций донаучного или ненаучного характера. Однако целостная научная картина мира, ее содержание (кроме предпосылок науки) четко вербализована и связана с познавательным диалогом аналогично цепочке исследовательского алгоритма: проблема, цель, результат, средство.

Диалог можно рассматривать как духовную форму межсубъектного взаимодействия  и как часть стиля научного мышления. Если при построении научной картины мира происходит  отражение (и анализ) содержания и структуры наблюдаемой части вселенной, то стиль научного мышления является категориальной сетью с центром в виде «предельной абстракции» (Э.Г.Юдин, М.Г. Ярошевский), а не только познавательным образом [10,11]. Исследовательский стиль мышления  включает средства, приемы и методы познания, в том числе диалоговые структуры и в целом выражает способы познания объекта.

Диалог в его различных формах пронизывает все сферы человеческой деятельности, характеризует  продуктивные стороны мышления и познавательный процесс. Научный диалог как форма общения ученых в профессиональной среде выступает  одной из закономерностей  развития научного знания, необходимым методом интеллектуального исследования.

О «взаимности коммуникации» как условии подлинного общения/бытия размышляли многие видные философы-антропологи. Так, экзистенциальная антропология К. Ясперса, обозначая особый характер человеческого существования («конечность», «ситуация и «историчность» человеческого бытия), центрируется вокруг понятия экзистенциальной коммуникации как раскрывающей перспективу аутентичного бытия. Возможность быть услышанным, понятым, возможность услышать и понять Другого наделяет экзистенциальную коммуникацию, по К. Ясперсу, способностью дать человеку основание для проживания жизни, наполненной ценностью и смыслом.

Все феномены человеческого бытия незримо переплетены [1]. К. Ясперс особо подчёркивает связь коммуникации с феноменами свободы («экзистенция действительна лишь как свобода. Я есть, пока я выбираю. Свобода не произвол, а автономия…»  [2]) и любви, которую считает «душой коммуникации» [2].

О возможностях коммуникации как приближающей к подлинности бытия писал и М. Бубер: коммуникация как диалог – встреча Я и Ты.

Ты имеет формирующую роль: благодаря отношению к Ты становится Я, переживается Настоящее бытие: «Бывают мгновения несказанной глубины, в которых мировой порядок созерцается как присутствие настоящего. Тогда мы ловим на лету мгновение звука, а его неразборчивая нотная запись есть упорядоченный мир. Мгновения эти бессмертны, и они же преходящи: после них не остается никакого содержания, которое можно было бы сохранить, но сила их входит в созидание и познание человека, лучи ее вторгаются в упорядоченный мир и расплавляют его вновь и вновь. Так в истории отдельного человека, так в истории рода» [3].

О роли Ты в становлении Я размышлял ещё один русский философ – М. Бахтин. Общаться диалогически значит быть. Как и М. Бубера, феномен коммуникации (диалога) является центральным (всепоглощающим) явлением человеческого бытия.

Таким образом, коммуникация «пронизывает» всё бытие человека.

И Ты – опять определяюще по отношению к Я [4]: для того, чтобы быть, необходимо быть увиденным в целостности. Увидеть Я («меня») как целое может только Другой в его «позиции вненаходимости».

Понять Другого можно только через Диалог как непрерывную коммуникацию – вживание и чистое объективирование ничего не дают для понимания сущности Другого.

Цель коммуникации, по мнению ещё одного выдающегося философа, занимавшегося проблемами философии коммуникации, является «мы» как взаимопроникновение «я» и «ты» в аспекте самораскрытия.

«Ты» – то, что непрерывно устремлено на «меня»; непрерывно вторгаясь в «я», «ты» пробуждает в «я» живой отклик.

Феноменология «мы» реализуется во встрече «я» и «ты». Однако «мы» – первично по отношению к «я» и «ты»: «Мы» есть… некая первичная категория личного человеческого, а потому и социального бытия» [5].

Проблема коммуникации, её полноценного осуществления особенно остра для западного атомарного «я», для современного индивидуалистично настроенного человека, поэтому рассмотрение проблематики философской антропологии, касающейся вопросов коммуникации, опять стоит сегодня на повестке дня.

Полифония голосов также ярко проявляется в речи одного субъекта, сохраняя уникальность отдельно взятого голоса [4, c. 1085]. Так, в случае рекламы товаров компании «Дав» женщины, чьи голоса озвучиваются, принадлежат к различным этническим группам и возрастным категориям, имеют самое разнообразное телосложение.

Текст рекламы обладает полифонической природой: монолог отдельно взятой женщины включает в себя несколько голосов, а именно:

– голос  рекламного эндорсера (популярного, известного лица, использующего товары определенной компании по контракту, а поэтому ненавязчиво рекламирующего эти товары);

– голоса других потребителей товаров компании;

– голос самой компании, продвигающий на рынке идентичность своих брендов и товаров.

Другими словами, интерактивность и полифония предстают имманентными характеристиками рекламной коммуникации. Рекламное сообщение является результатом взаимодействия многочисленных и самых разнообразных голосов, вовлеченных в процесс конструирования этого сообщения. Потребитель или адресат рекламы также участвует в конструировании рекламного сообщения, поскольку:

1) текст рекламы объективируется только в процессе его восприятия, вмещает в себя образ адресата (целевой аудитории, на которую направлен текст рекламы): воспринимая текст рекламы, адресат «добавляет» свой собственный голос в уже существующую полифонию голосов, интерпретируя этот текст и порождая свои собственные, уникальные смыслы;

2) голос потребителя оказывается исходно вмонтированным в текст рекламы, поскольку отражает реакцию потребителя на рекламируемый товар.

Помимо этого, в рекламном сообщении дает о себе знать голос персонажа, который озвучивает это сообщение непосредственным образом (например, женщины, рассказывающей свою «легенду» применения рекламируемого товара), голос спонсора рекламы. В рамках обозначенных выше категорий голосов – в зависимости от той или иной ситуации реализации рекламного сообщения, контекста его функционирования – звучат и другие голоса, которые мы, может быть, еще не знаем, голоса неодушевленных предметов, голоса других жанров, голоса времени и пространства, голоса посредников и т.д.

Между всеми этими голосами невозможно провести четкую границу, поскольку все они оказываются взаимосвязанными между собой. Например, спонсор, в свою очередь, также является потребителем рекламы, устанавливая обратную связь с рекламным агентством в целях предопределения коммуникативных перспектив развития рекламного сообщения или текста в момент его порождения. Субъект, вовлеченный в рекламную коммуникацию, объективирует свой образ в процессе общения с другими. Факт существования подобного субъекта, подтверждается другим субъектом, также участвующим в порождении рекламного сообщения или текста.

Следовательно, в условиях рекламной коммуникации, совместного конструирования рекламного сообщения голос каждого субъекта содержит «примесь» голосов других субъектов. Например, голос рекламного агентства вмещает в себя голос исходно протестированного потребителя рекламируемого товара, а также голоса спонсора и эндорсера.

Рекламное сообщение конструируется в результате взаимодействия самых разнообразных голосов, причем каждый из этих голосов может быть, в свою очередь, расщеплен на множество голосов. Творческий директор бренда «Дав» некогда во всеуслышание объявила, что цель компании заключается в расширении представлений о красоте. Реализуя данную цель, компания «Дав» – как и фирма «Найк» – заметно расширяет диапазон целевых групп, для которых предназначаются рекламируемые товары, активно продвигая свои бренды на мировом рынке.

Натиск против устоявшихся стереотипов, который лежит в основе рекламных кампаний современных производителей популярной продукции, может, на наш взгляд, рассматриваться в качестве еще одной коммуникативной стратегии, направленной на привлечение новых покупателей, убеждение потенциальных потребителей покупать больше товаров (ср., в частности, рекламу крем-мыла от фирмы «Дав»). В текущих маркетинговых кампаниях находят отражение острые проблемы окружающей среды и феминизма, отстаивания прав человека и утверждения социальной справедливости. Идентифицируя товары и услуги с дискуссионной культурной проблематикой, производители «разжигают» в своих потенциальных покупателях дух непокорности стереотипному мышлению, превращают покупку популярных товаров в символический акт личного обязательства.

Предвкушая голоса потребителей, производители продукции выявляют диалогический характер своего дискурса. Компании стабильно ассоциируют себя целевыми группами своей продукции через обнаружение общности целей и выражаемых мнений. Целевые группы покупают продукцию компании не из-за острых потребностей в этой продукции, а вследствие устойчивого ассоциирования себя с компанией, как результат улавливания тембра своего собственного голоса в голосе компании.

Интерактивные взаимоотношения между голосами рекламного агентства, спонсора рекламы и потребителя рекламируемой продукции не следует редуцировать до обыденного разговора. В этой связи Дж. Стил выдвигает точку зрения, в соответствии с которой голос покупателя активно задействуется на каждом этапе процесса развития рекламного сообщения [5, p. 195]. Многочисленные субъекты, вовлеченные в данный процесс, на практике не формируют диалогических отношений между собой. Однако диалогичность – это имманентная характеристика взаимоотношений между различными голосами, которые участвуют в рекламной коммуникации, включая голоса потенциальных и реальных покупателей (более подробно см. [6], [7], [8]).

Диалогические взаимоотношения – это не столько вербально выражаемый разговор между двумя собеседниками, сколько взаимоотношения, в рамках которых существование одного собеседника определяется в терминах существования другого собеседника [9], [10]. Все субъекты, участвующие в рекламной коммуникации, одновременно воспроизводят образы друг друга: каждый субъект определяет и предопределяет существование другого субъекта. Диалог, в том смысле, в котором его понимает М.М. Бахтин, не сводится к механическому обмену сообщениями между двумя собеседниками, это устойчивые взаимоотношения между «Я» и «Другим», при которых каждый из этих конструктов взаимодополняет другой конструкт. Результатом диалогических взаимоотношений оказывается конструктивный разговор [11].

Голос эндорсера озвучивает мнение известного лица, принадлежащего к сфере шоу-бизнеса, кинематографа, театра, а также эксперта или обычного человека (в частности, домохозяйки). В одном из роликов, рекламирующих чистящее средство и стиральный порошок «Sorti», домохозяйка (в данном случае эндорсер) говорит:

(1) «Кухня, плита и кафель сияют. Мне с чистотою Sorti помогает. Быстро отмыты тарелки, ножи. Ложка Sorti – полотенца свежи. Время и деньги мне для красоты. Это экономят продукты Sorti»  [12].

Данный монолог моделируется таким образом, что предотвращает возможные возражения со стороны адресата, и может быть представлен как, своего рода, диалог с невидимым Другим (адресатом, редактором, критиком и т.д.), реплики которого не объективируются в рекламе, но неявно прослеживаются в высказываниях эндорсера. Адресат рекламы воспринимает монолог домохозяйки как диалог, разговор счастливой женщины, купившей удачные чистящие и моющие средства, с воображаемым скептическим собеседников, который моет и стирает все еще «традиционными средствами». Другими словами, диалогические отношения неявно присутствуют в высказываниях эндорсера.

Диалогическое взаимодействие также последовательно прослеживается на уровне голоса эндорсера. Высказывания счастливой домохозяйки, рекламирующей чистящие и моющие средства, озвучивают мнение мужчин. Ср.: Время и деньги мне для красоты. В данном случае неявно звучит уже голос заботящегося о жене и преданного мужа. Актуализацию этого голоса, в свою очередь, можно рассматривать как стремление рекламодателей расширить целевую аудиторию сообщения за счет телезрителей-мужчин, сильного пола.

Логически возникают следующие вопросы:

● является ли игра голосов иллюзорной, маскирующей монологический дискурс, в котором один голос доминирует над многими голосами?;

● предстает ли рекламный текст действительно гетероглоссным?

● доминирует ли здесь голос самого производителя, цель которого заключается в продвижении на рынке своего бренда и продукции?

Для нахождения оптимальных ответов на поставленные выше вопросы обратимся к мнениям авторитетных исследователей рекламных сообщений и дискурсов. В частности, П. Макларен и Л. Стивенс утверждают, что в рекламе доминирует мужской голос [13, p. 175]. Дж. Кук отстаивает доминирование голоса спонсора, поскольку цель любой коммерческой организации – продажа товаров [14, p. 180]. Полагаясь на мнения исследователей, мы не можем определить доминирующий голос в рекламном сообщении, поскольку каждый из исследователей выдвигает в качестве доминирующих разные голоса, как и по-особому определяет феномен доминирования. Кроме того, спектр голосов, которые отчетливо проявляются в голосе эндорсера, намного богаче, чем тот, который, фактически, выделяется исследователями.

Так, в англоязычной рекламе женской косметики появляется сторонний наблюдатель-мужчина, что приводит к размыванию гендерных границ в рекламном сообщении (более подробно см. [15]): женский и мужской голоса сливаются в единый голос унисекса. В результате, рекламируемая косметика становится гендерно-нейтральной, не делающей разницы между полами, что, возможно, нацелено на увеличение продаж косметической продукции. Рекламное сообщение заметно наделяется диалогической природой.

Достаточно часто рекламное сообщение оформляется в форме монолога обычного человека, рядового представителя социума. Ср. рекламу компании «Найк»:

(2) «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши девчонки? Из цветочков, из звоночков, из переглядов и мармеладок сделаны наши девчонки… Из железа, из стремлений и самоотдачи, из сражений сделаны наши девчонки… Из упорства и из грации, которой гордится вся нация сделаны наши девчонки… Из синяков и тумаков, из отваги и сжатых кулаков, из независимости и мастерства, из страсти сердца и достоинства, из воли крепче камня, из силы и огня, из свободы от чужих мнений, из свершений и достижений сделаны наши девчонки…» [16].

Изначально в рекламный текст вводится образ воображаемого собеседника, с которым поддерживается явно выражаемое вопросно-ответное единство. При этом вопросительные реплики маркируют голос воображаемого собеседника, Другого. Голос персонажа, реализующего рекламное сообщение, пронизывается вопросительными высказываниями Другого, что, в свою очередь, диалогизирует рекламный текст.

Как показывают наши наблюдения, диалогизация монологического рекламного текста может носить и косвенный характер, явно не маркировать стимулирующие реплики воображаемого собеседника. Ср. рекламный ролик той же компании «Найк», но на английском языке (в которой также в качестве персонажа выступает рядовой представитель социума):

(3) «I’m not a star. I don’t wanna be a star. I don’t have a great name, the media have never heard of me. No public, no cheerleaders. It’s not about winning or losing, it’s about reaching your limits. Going as far as you can go and then going far of them. I don’t collect titles, I collect hours, hours of hard work, hours of pain. As just me, I’m playing for the ultimate victory, the victory of yourself. This is a way of life, there’s no finish line, becoming the best that you can be, there’s nothing else that matters. Beating the odds, fulfilling your destiny. I don’t wanna be a superstar, I want to be better than that, just want to be me, just wanna be ME» [17].

На первый взгляд, данный рекламный текст представляет собой явный монолог персонажа, занимающегося спортом и предпочитающего одежду компании «Найк». При втором приближении, анализируемый текст можно реконструировать следующим образом:

(4) « – Are you a star?

        – I’m not a star. I don’t wanna be a star.

–       Do you have a great name?

–       I don’t have a great name, the media have never heard of me.

–       What is it all about?

–       It’s not about winning or losing, it’s about reaching your limits. Going as far as you can go and then going far of them.

–       What do you collect?

–       I don’t collect titles, I collect hours, hours of hard work, hours of pain.

–       What are you playing for?

–       I’m playing for the ultimate victory, the victory of yourself.

–       What do you want to be?

–       I don’t wanna be a superstar, I want to be better than that, just want to be me, just wanna be ME.

В данном примере намеренно опущенные диалогические реплики воображаемого собеседника восстанавливаются с целью демонстрирования того, как эллипсис маскирует голос этого собеседника [18], [19]. Как и в примере (2), монолог рядового представителя социума, рекламирующего продукции компании «Найк», наполняется словами Другого: монолог превращается во внутренний диалог. Подобный способ конструирования сообщения широко применяется в рекламном дискурсе, поскольку дает возможность вовлечь целевую аудиторию в воссоздаваемую ситуацию, сократить дистанцию между персонажем, автором и адресатом рекламного сообщения.

В рамках рекламной коммуникации реактивные реплики персонажа предопределяются отраженным дискурсом воображаемого собеседника. В этом случае воображаемый собеседник, Другой рассматривается как потенциальный покупатель рекламируемой продукции. Мнение персонажа озвучивается внутренним голосом (в рекламном ролике персонаж молчит, совершает физические упражнения, его голос озвучивается за кадром). Диалог между внутренними голосами персонажа и Другого конструируется таким образом, что обеспечивает адресата рекламного сообщения информацией о качестве товаром компании, озвучиваются вопросы, которые, как полагает автор рекламного ролика, возникают в сознании потенциального покупателя в момент восприятия рекламы.

Ответы персонажа, в свою очередь, предотвращают возможные возражения со стороны покупателя. В воссоздаваемом диалоге, диалогизации монолога содержится скрытая полемика с потенциальным покупателем. Другими словами, голос покупателя неизбежно присутствует во внутренних высказываниях персонажа, рекламирующего продукции компании, поскольку покупатель интерпретирует рекламное сообщение, активно участвует в процессе совместного с персонажем порождении смысла этого сообщения.

Таким образом, каждый из субъектов, вовлеченных в рекламную коммуникацию, обладает своей собственной жизненной философией, представлениями о разворачивании пространственно-временной матрицы рекламного сообщения. Композиция рекламного сообщения предопределяется не только общей идеологией компании, продукция которой рекламируется, но и адресатом рекламного сообщения, неизбежно вовлекаемым в разворачиваемый коммуникативный процесс, идеологией социальной системы в целом. Рекламный дискурс можно, следовательно, рассматривать как сферу действия гетероглоссии и полифонизма, объективации тесных диалогически отношений между всеми субъектами, вовлеченными в коммуникативный процесс.