Русско-турецкая война 1877–1878 гг. отнюдь не является в этом отношении исключением. А необходимость обращения к ее опыту мы связываем как с приближением 140-й годовщины со дня начала названного конфликта, так и с тем обстоятельством, что проблема правонарушений с участием именно османских пленников во многом приближает нас к познанию специфики взаимного восприятия, понимания и оценки друг друга представителями наших народов, что приобретает особую актуальность в условиях современного охлаждения официальных отношений между Российской Федерацией и Республикой Турция.

Не последнюю роль в нашем выборе сыграл и высокий уровень сохранности архивных документов и иных материалов, относящихся к исследуемому периоду, что позволило нам, с одной стороны, выявить большое число деяний самой различной направленности, а с другой, дифференцировать правонарушения на совершаемые:

– россиянами в отношении пленных;

– пленными в отношении россиян;

– пленными в отношении своих же товарищей.

1. Рассматривая перечисленное детальнее, заметим, что среди деяний, совершаемых россиянами в отношении пленных, лидировали, вероятно, оскорбления, в первую очередь – жестами и вербально («Турка – черт!», «Секим башка, турка!» и т.п.). В большинстве случаев оскорбления причинялись одиночно следующим по улицам офицерам, при отсутствии поблизости полицейского. К оскорблениям обычно прибегали патриотически-настроенные мещане и уличные мальчишки, избавиться от которых офицер мог разве что воспользовавшись услугами извозчика. Правда, воспользоваться этими услугами успевали далеко не все. Например, в августе 1878 г. мировой судья г. Белый Смоленской губ. приговорил 15-летнего подростка, плюнувшего турецкому офицеру в лицо, к трехнедельному аресту при полиции. К счастью для осужденного, отбывать наказание ему не пришлось, т.к. потерпевший, тронутый слезами матери подростка, простил виновного [1, с. 3].

Не менее распространенными следует считать и побои, имевшие в большинстве случаев ярко выраженную патриотическую подоплеку, обычно усиленную известной долей алкоголя. Например, 9 ноября 1877 г. на базаре в Воронеже новобранцы набросились с кулаками на турок, не пожелавших разделить с ними радость по поводу взятия русскими Карса [2, с. 3]. 13 декабря 1877 г., в ходе ночлега группы пленных в манеже г. Яранска Вятской губ., туда «явился в пьяном виде мещанин Григорий Домрачеев», который «нанес обиды действием двум туркам и ударил по лицу конвойного» [3, л. 302]. Сходные инциденты были зафиксированы в Вологде, Москве, Житомире и некоторых других городах. Так, в последнем, группа пленных, строем следовавших в казарму, была прямо на улице «атакована» толпой подвыпивших рабочих. Причем досталось опять же не сколько туркам, сколько русскому солдату-конвоиру, который пытался их защитить [4, с. 3].

Помимо побоев, имело место и взаимное применение силы, причем – регулярное. Так, в Новохоперске Воронежской губ. весной и летом 1878 г. последовательно произошло несколько групповых драк местной молодежи с турками, в которых участвовало не менее чем по 5–6 чел. с каждой стороны. Как констатировала местная газета, только в одной из «битв» верх взяли османы, во всех остальных – русские [5, с. 2].

Среди имущественных преступлений в отношении пленных преобладали хищения их собственности, обычно – тайные, реже – открытые. Однако в любом случае деяния такого рода часто детерминировались виктимным поведением потерпевших. Так, в июне 1878 г. в городской бане Волоколамска у турецкого офицера были похищены часы. Причем украла их проститутка, которую он сам же в эту баню и привел [6, т. 3. л. 120]. Примерно в это же время в слободе Карповка на тогдашней окраине Можайска у двух офицеров, явившихся на свидание с дамами, были открыто похищены деньги, золотые часы и иные ценности. В сходных обстоятельствах лишился части своего имущества рядовой Омер Магомет, интернированный в с. Маньковка Киевской губ. В феврале 1878 г. в Харькове пленный офицер Риза-бей после «отдыха» в компании с юной мещанкой обнаружил пропажу 490 руб. И т.д., и т.п.

Отдельного внимания заслуживает такое деяние, как присвоение начальниками конвоя денежных средств, предназначенных для путевого довольствия пленных. Например, в декабре 1878 г. унтер-офицер Новгородского местного батальона Ефим Савельев был осужден Санкт-Петербургским военно-окружным судом за то, что «удержал в свою пользу» выданные ему на питание пленных деньги в сумме 9 руб. 75 коп. Нельзя не отметить, что приговор в данном случае не отличался мягкостью. Унтер-офицер был лишен воинского звания, а равно «всех особенных лично и по состоянию ему присвоенных или службою приобретенных прав и преимуществ»; исключен из военного ведомства и направлен для дальнейшего содержания в «арестантские роты гражданского ведомства» сроком на 1 год. [7, л. 3, 8].

Убийство пленных и причинение им тяжких телесных повреждений отмечены чрезвычайно редко. Однако и здесь виктимное поведение потерпевших играло далеко не последнюю роль. Так, 25 июля 1878 г. в лесу близ Минска был обнаружено тело рядового Мустафы Гассана с явными признаками насильственной смерти. Расследование преступления затруднял тот факт, что за месяц до своей гибели солдат бежал из плена и все это время скрывался в неустановленном месте. Остались не вполне ясны и мотивы деяния, т.к. при осмотре трупа полиция обнаружила «13 золотых турецких монет», зашитых в одежду покойного [8, л. 27].

Но самое громкое преступление такого рода произошло, очевидно, в ночь на 24 января 1878 г. в Воронеже, в квартире одного из домов по ул. Большой Дворянской, предоставленной в наем двум пленным штаб-офицерам. Как установила полиция, подполковник Хаджи Ахмет ага получил от убийц несколько ударов топором по голове и телу, после чего был задушен. Его товарищ в чине майора выжил, хотя нападавшие сломали ему несколько ребер. Все имущество офицеров, представляющее хоть какую-то ценность, оказалось похищено.

Воронежская полиция раскрыла преступление по горячим следам, задержав в тот же день трех лиц, являвшихся знакомыми потерпевших. Таковыми оказались двое подданных Персии (Мегмет Джефер и Ашем Солейман) и один россиянин – житель Эриванской губ. Амбарцум Каспаров (Каспар Желадьянц). Несмотря на попытки родственников последнего за взятку освободить его от уголовной ответственности, 29 мая 1878 г. все трое предстали перед Воронежском окружным судом. Определенный интерес вызывает позиция прокурора, которую он обозначил перед присяжными в первом же заседании: «С одной стороны, приятно, что подобного рода преступление совершено не русскими людьми. А то, что убит турок, не может служить [основанием к] смягчению приговора, с другой стороны». Невзирая на все старания защиты, присяжные признали подсудимых виновными по всем пунктам обвинения. Одинаково суровый для всех приговор – 15 лет каторги – воронежцы встретили с нескрываемым одобрением, поскольку убийство действительно потрясло город и, по общему мнению, «было в высшей степени зверски совершено» [9, с. 3; 10, с. 2–3; 11, с. 1–2].

2. Что касается правонарушений, совершаемых пленными в отношении россиян, то здесь нами выявлены такие деяния, как: причинение побоев, хулиганские действия, порча и промотание казенного обмундирования, а также кражи.

В то же время мы не можем не подчеркнуть, что, несмотря на все внимание турок к женщинам, порой откровенно назойливое и даже переходящее рамки всяких приличий (преследования на улицах, насильственные объятия и поцелуи в общественных местах и т.п.), а также несмотря на циркулировавшие в обществе слухи о явно нездоровом интересе некоторых османов к девочкам-подросткам, ни одного факта совершения пленными в отношении россиянок преступлений сексуального характера (а равно покушений на таковые) нами не установлено.

Возвращаясь к приведенному выше перечню, сошлемся в качестве примера на то, что в июне 1878 г., в самом центре г. Руза Московской губ., на берегу одноименной реки, трое пленных в ответ на замечание местного жителя по поводу того, что они избрали для купания не самое подходящее место, повалили россиянина на землю и устроили ему «побивание камнями». Характерно, что информируя читателей о данном событии, одна из центральных газет оценила его как «уже не первый пример турецкой наглости». Однако одновременно оговорилась, что речь идет исключительно об османских нижних чинах, тогда как турецкие офицеры «ведут себя чрезвычайно прилично» [12, с. 3]. В марте 1878 г. в с. Ивановское Шлиссельбургского уезда Петербургской губ. двое пленных, будучи в состоянии алкогольного опьянения, устроили ночью «буйство» прямо на подворье одного из местных жителей [13, л. 22–23]. В г. Крейцбург Витебской губ. турки были замечены в продаже холста, накануне выданного им для пошива белья, а в Харькове они умышленно разрезали голенища сапог, объясняя это тем, что так им удобнее носить обувь [14, л. 147; 15, с. 1].

Крайне редко в архивных и иных источниках встречаются упоминания о правонарушениях, совершаемых офицерами. В качестве одного из немногих примеров можно сослаться на уголовное дело лейтенанта Тямиля Ибрагима, рассмотренное Санкт-Петербургским военно-окружным судом в августе 1878 г. Как следует из названного документа, 22 мая 1878 г., интернированный в г. Новгород Тямиль Ибрагим, будучи в состоянии алкогольного опьянения, тайно похитил из квартиры другого пленного офицера – Хамбарсуна Понделяки, принадлежащую тому подзорную трубу стоимостью 20 руб. с целью «рассматривать в нее разные виды». Однако в действительности «рассматривать» ничего не стал, а тут же продал трубу русскому часовому мастеру за 2 руб. Причем пока мастер любовался покупкой, лейтенант ухитрился тайно похитить у него со стола серебряные часы стоимостью 12 руб. По приговору суда Тямиль Ибрагим был заключен в тюрьму сроком на 3 мес.

Правда, в данном деле обращает на себя внимание не сколько само деяние и вынесенное по нему решение, сколько поведение свидетелей из числа товарищей Тямиля Ибрагима. Как на предварительном следствии, так и в суде, они держали себя абсолютно беспристрастно, и при выборе между желанием хоть как-то поспособствовать соотечественнику и необходимостью следовать закону, бесспорно, отдавали приоритет последнему. Уже в момент задержания виновного «скинуть» похищенные часы Тямилю Ибрагиму не позволил ни кто иной, как его сослуживец – старший лейтенант Абды эфенди [16, л. 30, 68, 75].

3. Наконец, что касается правонарушений, совершаемых турками в отношении своих же товарищей, то здесь, как правило, доминировали пьянки и драки; значительно реже фиксировались мелкие кражи. Как писала в сентябре 1878 г. Черниговская газета: «Редкий день проходит, чтобы кого-нибудь из них (османов – В.П.) не препровождали под арест при остроге; иные попадают туда по несколько раз» [17, с. 3]. В качестве еще одного примера приведем решение Виленского военно-окружного суда от 10 августа 1878 г., которым унтер-офицер Али Мустафа был приговорен к строгому аресту на 5 суток «за нанесение в запальчивости и раздражении легких ран другому военнопленному» [18, л. 27].

Обобщая все изложенное, мы приходим к выводу, что правонарушения с участием османских военнопленных, совершаемые в России в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в основе своей относились к категориям «небольшой» и «средней» тяжести. Детерминировались таковые, в подавляющем большинстве случаев, длительной психотравмирующей ситуацией, вызванной самим состоянием плена; слабым надзором и контролем со стороны российских властей; недостаточной занятостью османов на фоне их широкого права на свободу передвижения; злоупотреблением турками спиртными напитками, а равно виктимным поведением самих военнопленных.

Судебник 1497 года оперировал понятием «лихое дело», под которым понималось любое деяние, наносящее вред господствующему классу [2, с. 68]. В Соборном Уложении 1649 года имелось преступление (злое дело) выражавшееся в оскорблении верховной власти». В комментарии к статье 20 сказано, что измена рассматривалась как тягчайшее преступление, за которое предусматривалась смертная казнь [3, с. 277]. В Соборном Уложении все деяния подразделялись на государственные, деяния против частных лиц, против религиозно-нравственных норм и деяния совершаемые крестьянами, холопами. Из контекста данных актов не понятно, что понималось под этими деяниями – преступление или иное правонарушение. Именно во времена Петра I появилось понятие «преступление» как нарушение норм закона, что обусловливалось влиянием западноевропейских течений, но категории ещё не нашли свое отражение в Артикуле воинском 1715 года [4, с. 171-173].

В 1804 году была создана Комиссия составления законов, которая представила Доклад, содержащий деление преступлений на категории исключительно по степени опасности, определяемой признаками объективной стороны. Позже в проекте Уголовного Уложения 1813 года было выделено уже три критерия разграничения, которыми выступали род и предмет преступления, форма вины и мера участия [5, с. 22].

Том XV Свода законов Российской империи 1832 года различал преступления и проступки в зависимости от тяжести наказания, в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года они разграничивались уже по другому критерию [6, с. 164]. Если деяние посягало на верховную власть и безопасность общества, оно именовалось преступлением, если же посягало на личную безопасность, то являлось проступком [7, с. 10]. Таким образом, критерием разграничения выступал объект посягательства. Но разграничение проводилось также и по наказанию – проступки карались только исправительными наказаниями. Важно отметить, что в Уложении убийства ранжировались от тяжких заранее задуманных до деяний, считавшихся ненаказуемыми.

Уголовное Уложение 1903 г. продвинулось вперёд и закрепило трёхчленную категоризацию преступных деяний [8, с. 4-5]. Преступные деяния, за совершение которых предусматривалась смертная казнь как высшее наказание, каторга или ссылка на поселение, именовались тяжкими преступлениями. За совершение преступлений предусматривалось заключение в исправительном доме, крепости или тюрьме. Преступные деяния, за которые предусматривался арест или денежная пеня, именовались проступками. Таким образом, критерием категоризации выступал вид наказания. Анализируя данное Уложение можно видеть, что категоризация имела уголовно-правовое значение – виновность, стадии совершения преступления, вид соучастия, сроки давности, ответственность несовершеннолетних зависели от категорий. Так, покушение на проступок было ненаказуемо, в то время как покушение на тяжкое преступление наказывалось, а покушение на преступление наказывалось, если это было определено законом.

В советский период законодатель стал развивать категоризацию преступлений. В 1917 году был принят Декрет СНК № 1 «О суде», который разделял преступления на контрреволюционные как тяжкие (и приравненные к ним – саботаж, мародерство) и все другие [9]. Таким образом, категоризация отражалась в Декрете в виде перечисления деяний, вид наказания критерием не выступал.

УК РСФСР 1922 года разграничивал преступления на посягающие на основы нового правопорядка, на наиболее опасные (за их совершение предусматривалось наказание, минимум которого был установлен в законе, судья не был ограничен верхними рамками) и все остальные (в законе устанавливался верхний предел наказания назначаемого за их совершение) [10]. Нетрудно видеть, что критерий разграничения был размытым.

Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года также различали деяния наиболее опасные, направленные против основ советского строя, установленного в Союзе ССР волею рабочих и крестьян, и все остальные преступления [11]. УК РСФСР 1926 года предусматривал такое же деление [12]. Таким образом, в советской России был взят курс на признание деяний преступлениями, деление которых зависело главным образом от объектов. Важность этих объектов признавалась государством, поэтому за совершение первой группы преступлений не предусматривался верхний предел наказания ввиду того, что осуществлялось посягательство на основы советского строя.

В первой редакции Основ 1958 года содержались преступления, не представляющие большой общественной опасности, но как таковой категоризации преступлений не было [13]. В 1972 году Указ Президиума Верховного Совета СССР включил в Основы статью 7¹, которая давала понятие тяжкого преступления как умышленного деяния  и содержала закрытый перечень преступлений, относящихся к категории тяжких. Лицам, совершившим такие деяния, определялся более строгий вид исправительного учреждения, они, по общему правилу, не могли быть освобождены от уголовной ответственности.

В 1981 году Указом Президиума Верховного Совета СССР в целях более чёткой дифференциации ответственности в статью 43 Основ была включена группа деяний, содержащих признаки преступлений, не представляющих большой общественной опасности, но их содержание не раскрывалось, отсутствовал и перечень [14]. В Основах также упоминались особо тяжкие преступления, за совершение которых предусматривалась смертная казнь или лишение свободы на срок не свыше 15 лет, но они не были выделены в самостоятельную статью, не обозначались и их признаки.

УК РСФСР1960 г. также не имел специальной нормы, в которой закреплялась бы определённая категоризация. Мы проанализировали нормы УК РСФСР1960 г. и выявили четыре категории преступных деяний [15].

1. Особо тяжкие преступления, за совершение которых предусматривалась смертная казнь или наказание в виде лишения свободы на срок более 10, но не свыше 15 лет.
2. Тяжкие преступления. Их перечень давался в статье 7¹ УК. Критерием отнесения преступлений к данной категории выступал объект посягательства. Деяния, не являющиеся тяжкими сами по себе при наличии квалифицирующих обстоятельств, существенно повышающих их опасность, относились к категории тяжких. Как отмечала Н.Ф. Кузнецова, все без исключения тяжкие преступления являлись умышленными особо опасными именно исходя из характера общественной опасности, и наказывались не менее чем пятью годами лишения свободы [16, с. 145].
3. Преступления, не представляющие большой общественной опасности, заняли положение между менее тяжкими и малозначительными деяниями. Критерии отнесения деяний к этой группе законом не определялись.
4. Менее тяжкие деяния, которые располагались между тяжкими и не представляющими большой общественной опасности преступлениями. Относительно наличия данной категории в УК РСФСР 1960 года существуют споры. Одни авторы считают, что из закона прямо вытекает их существование. Эти деяния являются тяжкими, так как не посягают на ценные объекты либо, если и посягают, то причиняют вред по неосторожности  [17, с. 100]. Другие ученые полагают, что «выделявшаяся наукой уголовного права категория менее тяжких преступлений в законе отражения не находила» [18, с. 67]. Позволим себе согласиться со второй точкой зрения и отнесём данные деяния к категории «других преступлений» исходя из формального критерия.

Таким образом, УК РСФСР 1960 года имел недостаток, заключавшийся в отсутствии чётких критериев разграничения отдельных категорий деяний. Стоит отметить, что группа тяжких преступлений определялась не одинаково в республиканских кодексах, поэтому граждане разных республик за одно и то же деяние могли претерпевать различные последствия.

Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г., не вступившие в силу, ввели отдельную статью о классификации преступлений [19]. Данная норма устанавливала категоризацию преступлений: в зависимости от характера и степени общественной опасности преступления подразделялись на не представляющие большой общественной опасности (уголовные проступки), менее тяжкие, тяжкие и особо тяжкие.

Первый проект УК РФ (далее УК) так же как и Основы содержал такие же категории преступлений [20, с. 1]. Критериями их разграничения выступали форма вины и вид наказания. Так, за совершение преступлений, не представляющих большой общественной опасности (уголовных проступков), предусматривалось более мягкое наказание, чем лишение свободы. К менее тяжким преступлениям относились умышленные, за которые предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок не свыше 5 лет, а также преступления, совершённые по неосторожности, с возможностью назначения наказания в виде лишения свободы. К тяжким преступлениям относились умышленные, за которые было установлено наказание в виде лишения свободы на срок более 5 лет, но не свыше 10 лет. За совершение особо тяжких преступлений, к которым относились умышленные преступления, предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок свыше 10 лет или смертная казнь. Второй проект, проект Ельцина 1992 г., воспринял данные положения [21, с. 1].

Третий проект УК уже не выделял уголовные проступки, а содержал преступления небольшой тяжести, средней тяжести, тяжкие и особо тяжкие, которые разграничивались в зависимости от характера и степени общественной опасности деяния [22, с. 14]. За преступления небольшой тяжести предусматривалось максимальное наказание, не превышающее двух лет лишения свободы. К преступлениям средней тяжести относились умышленные и неосторожные деяния, за совершение которых максимальное наказание, предусмотренное законом, не превышало пяти лет лишения свободы. За тяжкие преступления, к которым относились умышленные и неосторожные деяния, предусматривалось максимальное наказание, не превышающее десяти лет лишения свободы. Особо тяжкими преступлениями признавались умышленные преступления, за совершение которых было установлено максимальное наказание в виде лишения свободы на срок свыше десяти лет или более тяжкое наказание.

В настоящее время в статье 15 УК РФ закреплена четырёхчленная категоризация преступлений, содержащая такие же категории преступлений, как и последний проект УК. Критерием разграничения преступлений наряду с характером и степенью общественной опасности, очевидно, выделяется форма вины, что нарушает логическое правило о единстве основания деления.

Итак, в российском уголовном законодательстве категоризация преступлений берет свое начало с 19 века, еще тогда законодатель предлагал в качестве критерия разграничения использовать общественную опасность. Затем категоризация совершенствовалась по мере развития права, но категории преступлений не были консолидированы в одной статье, критерием их разграничения чаще всего выступало наказание. Статья 15 УК РФ представляет собой результат развития категоризации преступлений, сконструированной благодаря предшествующему опыту, в особенности благодаря Уголовному Уложению 1903 года, закрепившему её значение. УК РСФСР 1960 года, который, пусть и размыто разделял преступления в зависимости от характера и степени общественной опасности, но положил начало четырёхчленной категоризации, имеющей место в УК 1996 года.