В современной науке социальный контроль рассматривается как «механизм самоорганизации (саморегуляции) общества путем установления и поддержания в данном обществе нормативного порядка, устранения, нейтрализации или минимизации нормонарушающего (девиантного) поведения» [3, с. 14]. Проблема социального контроля является одной из определяющих при анализе общественных изменений и изучении опыта поддержания стабильности социума. Первая мысль, которая возникает при обращении к этой проблеме, связана с государственным аппаратом. Однако возможности государства, связанные с контролем над жизнью граждан, оставались незначительными. Система местных органов власти, в том числе полиция, постепенно увеличивая число служителей закона и количество областей контроля, обретая все новые полномочия, все же оставалась малоэффективной и проникала далеко не во все сферы жизни граждан. Доминирующим средством социального контроля оставалось крестьянское сообщество, компетенция которого не претерпевала существенных изменений в течение изучаемого периода, опираясь не столько на нормы закона, сколько на традиции, заветы предков и собственные, крестьянские представления о нормальном, социально приемлемом поведении. Эти представления могли не совпадать с законом и даже являлись явно преступными, «дикими» с точки зрения европеизированной элиты российского общества. Однако их альтернативой мог стать только хаос: критики существующих порядков были не способны разработать иные пути поддержания стабильности общества.

Важная роль в сложившихся в течение веков методах социального контроля отводилась церковным сообществам, среди которых наиболее массовой формой стал приход [4, с. 74–81]. При осуществлении социального контроля на приход возлагались разнообразные задачи. Наиболее заметными стали функции, связанные с исповедью. В течение всего доступного для изучения периода отказ от участия в таинстве покаяния рассматривался как проявление политической неблагонадежности и мог повлечь за собой ограничение в правах. Другим направлением контроля стало венчание. Осуществление таинства брака находилось под неусыпным контролем приходского духовенства, призванного выявить возраст вступающих в брак, отсутствие между ними близких степеней родства, добровольность заключения брачного союза. Венчаться разрешалось только в собственном приходе, что при отсутствии конкуренции приводило к злоупотреблениям со стороны священников [5, с. 70–75]. Являясь важнейшим элементом социального контроля, приходское духовенство в то же время само становилось объектом неусыпного надзора, во-первых, со стороны прихожан и, во-вторых, со стороны духовного начальства. Прихожане осуществляли контроль косвенным образом. Известно, что материальное благополучие духовенства в значительной мере зависело от «доброхотства» крестьян, их готовности предоставлять служителям церкви средства к существованию и земельные наделы. Все попытки духовной власти поменять ситуацию в данной сфере, найти стабильные и не зависящие от воли прихожан пути и формы обеспечения духовенства не увенчались успехом. В ряде случаев, особенно в XVIII в., духовенству могло угрожать и избиение, и угроза расправы. Но и сама духовная власть во все большей степени стремилась контролировать приходское духовенство. Это начинание осуществлялось благодаря деятельности благочинных, регулярно посещающих приходы. Они же составляли отчеты, служащие первичным материалом для епархиальных отчетов [6, с. 14–19].

Оценивая церковное влияние, следует отметить, что оно оказалось разносторонним и приобретало различные черты в те или иные исторические периоды. По сути дела, церковь в обществе выполняла ту функцию, которую сегодня принято называть «профилактикой преступности». Однако сфера ее компетенции оказалась значительно шире. При этом иногда церковь выступала источником отклоняющегося поведения. К помощи полиции прибегали при столкновениях с радикальными сторонниками старообрядческого вероучения, для решения вопросов, связанных с конфликтами между духовенством и прихожанами. Но в целом сфера компетенции полиции всегда была значительно более обширной. В то же время возможности стражей порядка, постепенно расширяясь, оставались незначительными. Эти возможности явно не соответствовали требованиям времени, где разнообразные формы преступности распространялись все более ощутимым образом [7, с. 84–90].

Отклоняющееся поведение связано с общественно опасными деяниями. По весьма спорному утверждению Сержа Московичи, «общество, имеющее прочные практические и правовые устои, терпимо по отношению к отклоняющимся или нонконформным явлениям». Однако при нарушении социальной стабильности угроза, исходящая от девиантных проявлений, существенно возрастает [8, с. 65]. Эпоха перемен вынуждает соответствующие структуры уделить большее внимание отклоняющемуся поведению, фиксировать и внимательно изучать те или иные нарушения устоявшихся норм. Всевозможные преступления против личности, судя по документам, встречались в истории Европейского Севера постоянно, причем имелась отчетливая тенденция к их численному росту, увеличение их масштабов. Это стало частью общероссийской тенденции. Как писал современник событий, «преступность в пределах Европейской России несомненно увеличивается и увеличивается в прогрессии, превышающей рост населения» [9, с. 142].

Возможности российского общества противопоставить негативному поведению иные, «правильные», одобряемые нормы, а также эффективную карательную систему оказывались небольшими и имели тенденцию к сокращению. Речь шла о крайне немногочисленном полицейском аппарате, в котором важнейшая роль отводилась полицейским урядникам. Современник событий так описывал их предназначение. «Без содействия полицейского урядника мало кто из администрации обходится. Первоначальное расследование уголовного дела в деревне и розыск по горячим следам всецело зависят от того же полицейского чина, потому что сюда судебная и полицейская власть не скоро может прибыть, ибо и самые донесения о происшествиях они могут получить не ранее как через несколько дней» [10, с. 3]. В начале ХХ в. закон возлагал на полицию «предупреждение готовящихся, раскрытие совершившихся и пресечение обнаружившихся преступных деяний». Все эти меры осуществлялись в тесном взаимодействии с судебной властью. При получении информации о преступлении полиция обязывалась «тщательно охранять следы преступлений», принимать «безотлагательно самые энергичные меры к обнаружению и в надлежащих случаях задержанию виновных». Далее следовало перейти к «первоначальному дознанию», которое «произвести быстро и толково» [11, с. 7]. Однако соотношение неписанных норм и закона, судебных решений оставалось непростым: обычное право могло как противостоять законодательным нормам, так или усиливать, дополнять их. Ситуация еще более осложнялась отсутствием подготовленных чиновников и проблемами, связанными с открытием на новом месте многочисленных органов власти. Эти рассуждения весьма широко распространены в трудах историков. В 1915 г., подводя первые итоги судебным реформам императора Александра II, Н.П. Мухин подчеркивал остроту кадровой проблемы. По его данным чиновники «избегали приезда в Олонецкую губернию». При этом особенно тяжелой оставалась «служба исполнительных чинов полиции, обязанных производить не только дознания, но и следствия». Приговоры уголовной палаты десятки лет не приводились в исполнение и накапливались сотнями». Положение обвиняемых также оказывалось незавидным: они «томились по несколько лет в заключении, ничего не зная о положении дела». Но и удачное завершение судебного процесса имело плачевные последствия: «для объявления приговора привлеченное к делу лицо с места своего жительства вызывали в Петрозаводск иногда за 700 верст». Это отвлекало от работ, «лишало всякой возможности обжаловать приговор в срок» [12, с. 8].

Реформирование судебных органов также оказалось непростой задачей. Одним из первых начинаний в деле преобразования судебной системы стало появление мировых судов. По ряду причин, «главным образом финансового свойства, а также по недостатку в личном судебном персонале, повсеместное осуществление судебного преобразования сильно замедлилось». Поэтому к 1894 г. двадцать три губернии, включая Олонецкую, «оставались при старом дореформенном суде». Формирующееся в губернии земство «неоднократно через своих представителей возбуждало ходатайства перед правительством о введении в Олонецкой губернии суда присяжных» и открытии окружного суда. В мае 1894 г. это начинание осуществилось. Исследование, проведенное в связи со всеми перечисленными реформами, показало, что «число лиц местного населения, обладающих личным и имущественным цензом для исполнения обязанностей присяжных заседателей», оказалось равным 1600 человек. В феврале 1898 г. император утвердил мнение Государственного Совета о введении суда присяжных в Олонецкой губернии, а в июле 1898 г. состоялось торжественное открытие суда присяжных заседателей [12, с. 16].

Но для того чтобы эффективно предотвращать девиантные проявления, деятельность судебных органов оказывалась недостаточной. Остро ощущалась необходимость в воспитании законопослушных граждан. Так появилась система начального образования. Важным фактором стабильности в поведенческой сфере стала школа. Ее усилия были направлены на ускоренную адаптацию подрастающего поколения к существующим порядкам, воспитание законопослушных граждан. Как говорилось в отчетах благочинных начала ХХ в., «с увеличением числа грамотных нравственность в народе возвышается, что показывает отсутствие нескромных песен и игр и прекращение увеселений в установленные святой церковью посты» [13, д. 9/96, л. 147]. В труде А. Чупрова, написанном в конце XIX в., содержатся аналогичные выводы, подкрепленные статистическими данными. Как оказалось, лица, «прошедшие хоть какую-либо школу», составляют среди осужденных «самый ничтожный процент, а именно 2%»; 25,8% относятся к числу грамотных, а 72,2% осужденных за различные преступления неграмотны [14, с. 635–636]. В конечном итоге благодаря образованности в народе росло «тяготение к нормам писанного закона, ограждающего личность от судейского произвола и предоставляющего больший простор для ее самоопределения» [15, с. 76]. Однако влияние школы не следует преувеличивать. В начале ХХ в. заметный рост числа учащихся, как подчеркивал В.А. Копяткевич, совпал с ощутимым ростом разнообразных форм девиантного поведения [16, с. 21]. Длительное время находясь в деревне, учителя менялись не в лучшую сторону: «Грубая среда, в конце концов, заглушает в них все доброе, святое и они ничем не отличаются от неграмотных серых мужиков» [17, с. 7].

Общественное мнение также не могло стать серьезным фактором, препятствующим девиантным проявлениям. Его влияние, особенно в городах, становилось все менее значимым. Не менее важным является и другое обстоятельство. У общества отсутствовал некий единый идеал, противопоставляемый девиантным образцам поведения. В средние века таким идеалом могли послужить жития святых. По мере роста секулярного сознания использование этой разновидности литературы в поисках идеалов, применимых к повседневной жизни, оказалось маловероятным. Более того, память верующих нередко противопоставляла благочестивых предков и забывающих о христианской морали современников, косвенным образом санкционируя девиантное поведение [18, с. 71–79]. Общепринятые нормы вообще трудно точно определить, в результате чего девиантность принимает огромное множество промежуточных форм между отклоняющимся и одобряемым обществом поведением.

Подводя итоги, отметим, что в ответ на проявления девиантности, угрожающие общественному спокойствию и «благочинию», принимались жесткие меры, в той или иной степени связанные с социальным контролем. Однако судебные приговоры, наказания виновных сами по себе не были способны противостоять девиантным проявлениям, число которых постоянно и существенным образом увеличивалось. Одним из существенных факторов здесь стала кадровая проблема. Число подготовленных работников, способных вести следствие и выносить приговоры, опираясь на сложное законодательство Российской империи, оставалось в Олонецкой губернии небольшим и слабо увеличивалось на протяжении всего XIX в. Многие девиантные проявления, представляющие общественную опасность, не укладывались в рамки действующего законодательства, подлежали церковному суду, но и здесь возникали существенные сложности, как в разграничении полномочий судов, так и в гибком и быстром реагировании на происходящие события.

Девиантное поведение представляет собой не только проблему личности, но и социальную проблему. В последние десятилетия проблема девиации (отклоняющегося поведения) приобрела высокую социальную значимость и научную актуальность. Процессы индивидуализации личности и ослабления групповых связей способствовали росту поведенческих девиаций в современном обществе.

Определение девинтного поведения личности.

В научной литературе  наряду с  нормальным (нормативным) поведением рассматривается и  поведение,  отклоняющееся от  нормы. Традиционно, нормальное поведение  предполагает признание  личностью  общепринятых норм,  образцов поведения.

При этом под  нормой понимаются явления  общественного сознания в виде  разделяемых обществом представлений о требованиях к  поведению индивида с  учетом его социальной  роли, создающей оптимальные  условия для жизни, с  которыми эти нормы  вступают в взаимодействие  и  оказывают влияние на  формирование его поведения [4].

Поведение же несоответствующее  социальным ожиданиям, обозначается как отклоняющееся.

Описывая многообразие подходов к оценке поведенческой нормы (психологический, социальный, полоролевой, возрастной и др.), В.Д. Менделевич предлагает обратить особое внимание на феноменологический подход, который, в отличие от перечисленных выше подходов, дает возможность учитывать все отклонения от нормы. Используя его, можно определять не только нейтральные отклонения в поведении, но и положительно окрашенные девиации. Так, ярким примером положительно окрашенной девиации является чрезмерное трудолюбие.

Основная суть феноменологического подхода заключается в оценке нормы поведения, которая подразумевает наличие гармоничного поведения, противостоящего девиантному поведению личности.

Наилучшая поведенческая норма, по мнению В.Д. Менделевича, подразумевает сочетание гармоничного поведения с творческой направленностью личности. Поэтому под гармоничной личностью он предлагает понимать человека, который сформировался как личность, обладает ответственностью за собственную судьбу, самостоятельностью в принятии решений, руководствуется в своей жизни законами нравственности и морали [8].

Под отклоняющимся от нормы поведением подразумевают поведение, проявляющееся в пренебрежении к традициям и нормам общества, сознательном  или неосознанном отношении к другому человеку как средству для достижения личных целей, безответственности (переложение ответственности на других людей или на обстоятельства), неадекватном поведении, завышенной или заниженной самоценке, недостаточном принятии себя и т.д. [9].

В психологической литературе под термином «отклоняющееся поведение» понимается ряд бихевиористических реакций – от незначительных нарушений социальным норм поведения до тяжелых психических нарушений (Т.Ш. Андгуладзе, Ю.М. Антонян, С.А. Беличева, Б.В. Зейгарник).

В качестве рабочего понятия используем предложенное В.Т. Кондрашенко: «девиантное поведение» – это социально-психологическое понятие, так как оно обозначает отклонение от принятых в обществе норм: действий, поступков и высказываний, не связанных с психическими заболеваниями [5].

Существуют несколько классификаций отклоняющегося поведения личности:

- реактивно-обусловленные (суициды, побеги и пр.);

- обусловленные низким моральным уровнем личности (употребление алкоголя, наркотиков, различные правонарушения), которые отчасти являются следствием неправильного воспитания;

- обусловленные патологией влечений (садизм, мазохизм и др.), основываются на биологических потребностях индивида [2, с. 104].

А.Е. Личко предлагает рассматривать нарушения поведения в двух направлениях:

а) по форме проявления нарушений – побеги из дома, бродяжничество, ранняя алкоголизация, сексуальные девиации, суицидальное поведение;

б) в отношении причин, факторов, мотивов, лежащих в их основе.

Среди них (последних) выделяют биологически обусловленные основы (генетические факторы и др.), социально-психологические основы (социальная среда) [10].

В рамках психологического подхода используются и другие типологии отклоняющегося поведения.

Рядом авторов (В.Д. Менделевич, Б.В. Зейгарник, Б.С. Братусь) выделены три группы поведенческих девиаций:

- негативные (злоупотребление алкоголем, наркотиками и т.д.);

- позитивные (чрезмерное трудолюбие, нестандартное мышление гения);

- социально-нейтральные девиации (например, попрошайничество).

Ц. П. Короленко и Т. А. Донских делят все отклонения поведения на два типа: нестандартное и деструктивное поведение. Нестандартное поведение может проявляться в виде необычного мышления, а также действий, которые не соответствуют социальным стереотипам.

Типология деструктивного поведения создается в соответствии с его целями. В одном случае это внешнедеструктивные цели, направленные на нарушение социальных норм, в другом – внутридеструктивные цели, которые направленны на разрушение самой личности, ее регресс, что, в свою очередь, проявляется в внутридеструктивном поведении.

Внешнедеструктивное поведение авторы делят на аддиктивное (многочисленные формы психозависимости) и антисоциальное (вандализм, грабежи, физическое насилие).

К первой группе относят: суицидное, конформистское, нарциссическое, фанатическое и аутическое поведение.

Суицидное поведение включает ряд действий, направленных на осмысленное осуществление стремления уйти из жизни. Конформистское — поведение, которое нацеленно только на внешние авторитеты    (подчинение своего поведения мнению и действиям окружающих); нарциссическое управляется чувством собственной неповторимости; фанатическое выступает в форме слепой приверженности к каким-либо взглядам; аутическое подразумевает отчужденность от людей и окружающего мира, погруженность в мир внутренний.

Традиционно к массовым и проблемным формам девиантного поведения относят аддикции (злоупотребление алкоголем, наркотиками и иные формы психозависимости) [7].

Наряду с зависимостью в поведении аддиктивной личности наблюдается стремление к уходу от реальности, страх перед обыденной, наполненной предписаниями скучной жизнью, склонность к поиску запредельных эмоций, порой даже ценой серьезного риска для жизни и здоровья [3].

В научной литературе описано четыре вида бегства от реальности: бегство в иллюзии, бегство в тело, бегство в работу, бегство в контакты или одиночество [6].

При выборе ухода от реальности в виде «бегства в тело» происходит изменение ценностей обыденной жизни, замещение деятельности, направленной на семью, служебный рост или хобби, деятельностью, нацеленной лишь на собственное благополучие (увлечение оздоровительными процедурами, собственной внешностью, качеством и количеством отдыха).

«Бегство в работу» характеризуется чрезмерной увлеченностью  служебными делами, которым человек начинает уделять непомерное в сравнении с другими областями жизни время, становясь трудоголиком.

Изменение ценности общения происходит при выборе поведения в виде «бегства в контакты или одиночество», при котором либо общение становится желанным способом удовлетворения потребностей, либо количество контактов сводится к минимуму.

Склонность к размышлениям, при отсутствии желания что-либо воплотить в жизнь называется «бегством в фантазии». При подобном уходе от действительности у человека возрастает интерес к философии, религии.

Требуют отдельного анализа и такие формы аддикции, как интернет-зависимость, работогольная и сексуальная аддикция, аддикция к трате денег и др. [1].

Подобные формы аддикций не являются социально-опасными, но оказывают значимое влияние на профессионально-служебную деятельность личности и, в связи с этим, должны стать объектом профилактической работы.

Таким образом, девиантное поведение – это, с одной стороны, поведение личности, с другой стороны – социальная проблема. Анализ причин, лежащих в основе разнообразных форм девиантного поведения необходим для  разработки мер по их профилактике.