П. Я. Чаадаев

Более ста семидесяти лет прошло с момента публикации первого «Философического письма» в пятнадцатом номере либерального журнала «Телескоп», а споры и толки вокруг личности Петра Яковлевича Чаадаева не прекращаются до сих пор. Обращаясь к биографии философа, возникает много вопросов, на которые сложно дать однозначные ответы.

Чаадаев был замкнут и скрытен, он никого не подпускал к своей душе, даже тех, с кем дружил. Большинству современников приходилось лишь догадываться о том, как Петр Яковлевич смотрел на те или иные вещи. Главной его тайной были его мысли. О многом вынуждены были догадываться и его немногочисленные биографы. Им оставалось неясным, например, о чем Чаадаев беседовал с молодым Пушкиным, каким было его отношение к декабризму, зачем он вошел в масонскую ложу и что он делал в ней, зачем вышел вдруг в отставку, когда его ожидала блистательная карьера. Неясно, что сделалось с Чаадаевым во время его путешествия за границей и почему вдруг он вернулся в Россию, вознамерившись было навсегда покинуть родину [5, с. 7].

Существовали и мелкие неясности, которые пытались объяснить сплетнями. Ходили толки о диких долгах этого весьма не склонного к мотовству и разгулу человека. Странными казались отношения с женщинами, вернее, отсутствие этих отношений при внешнем огромном его успехе в «обществе». К концу своей жизни Чаадаев был почти нищим, оставаясь франтом. Это тоже задевало. И многое другое — большое и малое — неясно в облике и судьбе Петра Яковлевича Чаадаева. «По разным причинам, частью общего, частью личного характера, — писал в 1908 году первый издатель собрания сочинений Чаадаева и биограф его М. Гершензон, — его имя стало достоянием легенды» [2, с. 13]. «В биографии Чаадаева много басен и легенд», — замечал в том же году исследователь истории русского освободительного движения М. Лемке [5, с. 128]. Мифы и сплетни столь долгое время сопровождали имя и идеи Чаадаева, столь тесно переплетались между собой, что во многом сумели заслонить истинный облик этого человека.

После прихода к власти Николая, люди байронического типа как-то вдруг перевелись на Руси. Всякое чудачество стало предосудительным. Произвольная странность казалась подозрительной, выглядела как отклонение от нормы. Люди, сохранившие свои старые привычки, не ставшие в общий николаевский строй, были наперечет. Их знали все. Прошлый век, кончившийся на Сенатской площади, был враждебен новому. Оставшиеся от этого века люди были все на подозрении: Пушкин, Грибоедов, Чаадаев, чудом уцелевший декабрист Михаил Орлов. Они вынужденно оказались (пусть в разной мере и по-разному) родоначальниками «лишних людей» в истории русской освободительной мысли, вмиг стали лишними для российской государственности. И люди должностные, люди государственные с подозрением и угрозой косились на них. Их пытались как-нибудь уронить в глазах современников. О Пушкине двор распускал грязные слухи, Грибоедова власти стремились скомпрометировать щедрыми дарами, на сцене Большого театра была поставлена комедия тогдашнего наемного литератора M. H. Загоскина — пасквиль на Чаадаева и Орлова. «Орлов и Чаадаев, — писал Герцен, — были первые лишние люди, с которыми я встретился» [5, с. 23].

 В этот период А.С.Пушкин пишет свой гениальный роман в стихах, А.С.Грибоедов -  бессмертную комедию. Эти произведения появляются неслучайно. И Пушкин, и Грибоедов почти одновременно обратились к образу Чаадаева – монолиту «умной ненужности» своего времени.

Ю. Г. Оксман считал прототипом Онегина П. Я. Чаадаева [ 9, с. 46-49]. Как бы предвидя будущие споры о «лишних людях», Герцен утверждал: «…это лишний человек в той среде, где он находится» [1, с. 86]. То есть в светском обществе, среди помещиков, где подобного склада людей считали чудаками, но никак не в русском освободительном движении, не в русской культуре. Идя от Герцена, Ю. Г. Оксман полагал, что «Онегин» задуман как полемика с чаадаевским скепсисом, уклонением от активной политической борьбы. Полемика А.С.Пушкина и П.Я.Чаадаева продолжалась с 1826 г. и почти до смерти поэта.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена! [8, с. 307]

(«К Чаадаеву», альманах «Северная звезда», 1829)

Из неотправленного письма к Чаадаеву от 19 октября 1836 г.: «Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами… Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно?…Нравы Византии никогда не были нравами Киева… Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние» [7, с. 89-90].

Как доказывал Ю. Н. Тынянов [11, с. 23-25], ранним прототипом Чацкого был Чаадаев. В начале декабря 1823 года Пушкин спрашивал Вяземского: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны» [11, с. 32]. Исследователи утверждали, что фамилия Чацкого имела связь именно с фамилией Чаадаева (в правописании Пушкина, отражавшем живую речь, – Чадаев); в первой редакции “Горя от ума” фамилия Чацкий писалась Грибоедовым как Чадский, что непосредственно связано с Чаадаевым. Исходя из этих примеров обращения в литературе к образу Чаадаева, можно заключить, что «басманный философ» был поистине неординарным, интересным для общественной верхушки человеком.

Итак, Чаадаев был, согласно резолюции Николая, объявлен сумасшедшим. Его взяли под домашний арест, его регулярно — первое время каждый день — свидетельствовал казенный врач. Чаадаеву запретили писать. Он сообщал своему другу Якушкину в ссылку в 1837 году: « Вот я сумасшедшим скоро уже год, и впредь до нового распоряжения. Такова, мой друг, моя унылая и смешная история». Но на удивление приговор тут же был отменен общественным мнением. Чаадаев сидел под домашним арестом в своей маленькой квартире на Новой Басманной, а к нему шли и шли люди. Очевидно то, что очень немногие из современников Чаадаева поняли тогда его мысль, разобрались в содержании «Письма». Достаточно понял и разобрался Пушкин и, по мнению Герцена, еще человек десять. Для современников важно в тот момент было другое — нравственная и интеллектуальная дуэль Чаадаева и Николая, которая сделала Чаадаева героем, а Николая жалким интриганом. Люди шли на поклон к мысли, которую не понимали или не вполне понимали, но которая для них была очевидна по своей мощи. Герцен написал: «Чаадаев сказал России, что прошлое ее было бесполезно, настоящее тщетно, а будущего никакого у нее нет». Почти все поняли Чаадаева тогда именно так.

В это же время к личности «религиозного философа» обращаются и Герцен, и Чернышевский, и Белинский, но никто из них не берется толковать его «философические мысли».

На сегодняшний день известно, что в свет вышла книга “П.Я.Чаадаев” в издательстве “Русский мир”. Ее составитель и автор вступительной статьи ректор Литературного института, известный литературовед Борис Тарасов. На вопрос: почему фигура Чаадаева стала модной, а его философия – актуальной, он отвечает так: «Чаадаев моден сейчас лишь в том смысле, что журналисты и политики часто используют вырванные из контекста цитаты его нашумевшего письма, пристраивая их к тем или иным современным идеям, реформам и дискуссиям. Между тем именно за него философа объявили сумасшедшим. А вот актуален Чаадаев потому, что полезен современному миру в его духовном кризисе, смыслоутрате современной цивилизации» [10, с. 5]. Еще ранее биографы Чаадаева утверждали, что идеи Петра Яковлевича не понятны до определенной поры, они не были ясны в то время, когда зародились, но найдут отклик в будущем. Об этом же свидетельствует и Борис Тарасов.

Часто Чаадаева обвиняют в отсутствии патриотизма и называют его западником. Невозможно согласиться с этим. Западники мыслили в 40-50 гг. XIX века, а Чаадаев создает свои «Философические письма» только к 1830 году. Он не был классическим западником хотя бы потому, что прежде всего являлся религиозным философом, что фундаментально сближает его со славянофилами, опорой которых были не социальные, а духовные ценности, передаваемые через традицию и православие. Герцен в свое время писал, что российское общество, как двуглавый орел, смотрит в разные стороны, но сердце у него одно. Необычность фигуры Чаадаева заключается в том, что внутренне он и был этим двуглавым орлом. Одна голова смотрела на Запад, ожидая от страны энергичной внешней деятельности, изменения социальных параметров, благотворного преображения и внутреннего мира, а другая была обращена к России, надеясь, что ее спасет духовная сосредоточенность, внутренняя работа. Как потом подытожил Достоевский: «Были бы братья, будет и братство» [3, с. 249]. И чем пристальнее становились эти его взгляды, тем сильнее и острее он переживал драматизм истории и своей собственной судьбы.

В начале апреля 1856 года у Чаадаева началось недомогание, он жаловался на сильную слабость и отсутствие аппетита. Очевидец говорит о необыкновенно быстром увядании Чаадаева: «Со всяким днем ему прибавлялось по десяти лет, а накануне и в день смерти, он, вполовину тела согнувшийся, был похож на девяностолетнего старца». Умер Чаадаев 14  апреля 1856 г., когда до  наступления Пасхи оставалось несколько часов [4, с. 87-88].

Из переписки Чаадаева с друзьями и братом Михаилом известно, что в «Философических письмах» автор ни в коем случае не призывает к активной политической борьбе, он лишь заставляет оглянуться вокруг и задуматься. Неслучайно и первое его «Философическое письмо» публикуется именно в либеральном журнале.

     Примерно за год до смерти Чаадаев запасся рецептом на мышьяк и постоянно  носил его  в  кармане. Порой, когда его собеседники восторженно кричали о наступающей “светлой эре прогресса”, он молча доставал этот рецепт и показывал  им. Он и умер с  рецептом в кармане. Найдя рецепт, племянник бросил бумажку в камин – «документ», значения которого он не  понял: духовное завещание, которое Чаадаев приобщил к   либеральным надеждам своих современников и потомков, рецепт на лекарство от иллюзий.

Интегральным фактором, в первую очередь, является то, что и Чаадаев, и Гоголь – это великие патриоты, притом их любовь к России особая, не похожая ни на какую другую. Философ и писатель так и остались до конца не поняты обществом. Их зачастую клеймят и обвиняют в антипатриотизме. Гоголь и Чаадаев свою любовь и боль за Отечество выражали через призму критики феномена «русскость». Русский характер – это противоречивый характер, сочетающий в себе грех и добродетель. Чаадаев и Гоголь не приукрашивали недостатки, а бичевали их [1, с. 35-36].

Острым остается вопрос о положении мыслителя и писателя на неком расстоянии от двух течений, развившихся в XIXвеке, «западничество» и  «славянофильство». До настоящего момента и Гоголя, и Чаадаева пытаются причислить к одному из направлений [3, с. 125-136].

Удивительна схожесть общественного мнения о них. Оба слыли в «обществе» – один официально, другой при почти общем молчаливом согласии – сумасшедшими (Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего», некоторые свои работы подписывал «Безумный»; а Гоголь, написавший свои бессмертные «Записки сумасшедшего», безусловно, особенно в последние годы, страдал некоторыми формами психических отклонений) [7, с. 135, 156--158].

И Гоголь, и Чаадаев были вечными скитальцами в жизни, блуждали в поисках истины, о чем свидетельствуют их частые отъезды за границу, путешествия по Европе. Как известно, странники традиционно на Руси принимались чуть ли не за святых, мудрецов (Лука Горького, «Очарованный странник» Лескова, Богодул Распутина и т. д.); и оба по сути дела были бездомными, «бессемейными».

В 1836 году в Петербурге и Москве успешно прошла премьера «Ревизора» Н.В.Гоголя, которая не только вызвала восторг у публики, но и снискала расположение императора. В том же году столичные общественные круги большей частью с недовольством встретили пессимистические рассуждения Чаадаева об исторической судьбе России в опубликованном «Философическом письме» [4, с. 79].

Естественно то, что Чаадаев не мог не обратить на столь противоречивые отклики внимания. По его мнению, и «Письма», и «Ревизор» преследовали одну цель – постигнуть характер русского народа и разобраться в направлении его развития, но разную глубину постижения действительности, поэтому для него оставалось непонятным столь сильное расхождение общественного мнения [5, с. 69].

Итак, два совершенно разных по форме и стилю произведения: «Мёртвые души» и «Философические письма» – можно ли утверждать, что они преследуют одну и ту же цель, сообщают читателю об одном и том же. На первый взгляд это два противоположных полюса, но в результате анализа приходим к следующему.

В первом философическом письме Чаадаев размышляет о месте России во всемирном историческом процессе и приходит к неутешительным выводам. Он пишет, что есть два пути для духовного развития народа: усвоение уроков собственного исторического прошлого и преемственность идей других народов: «Народы живут лишь могучими впечатлениями, которые оставляют в их душе протекшие века, да общением с другими народами» [6, с. 43]. Чаадаев строго разделяет заимствование на слепое подражание и усвоение пропущенных сквозь собственное сознание чужих идей. Философ обвиняет русское общество в бездумном копировании инородных мыслей.

Не об этом ли спешит сообщить нам и Гоголь? Отсутствие в России духовного развития, истории, традиций – эта мысль также пронизывает и «Мёртвые души». О Чичикове, главном герое поэмы, сообщается, что он «ни в мать, ни в отца, а проезжего молодца» [2, с. 274], или «…вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память» [2, с. 275]. Здесь следует помнить о том, что Гоголь обрисовал собирательный образ Чичикова, в котором воплотил черты русского национального характера.  В разговоре с Маниловым Чичиков, характеризуя себя, говорит, что он человек «без племени и роду!» [2, с. 45], Чаадаев же весь русский народ уподобляет незаконнорожденным детям без наследства [6, с.  15]. Уместным будет вспомнить рассуждение Гоголя о мужчинах двух родов: «тоненькие» (повесы, гуляки, игроки) и «толстые» (основательные господа, занимающие почётные посты, создающие своё дело, наживающие капиталы). В обществе происходит постоянный круговорот «толстых» и «тоненьких». «Толстые» организуют свое дело, наживают добро, а их преемники, «тоненькие», спускают всё отцовское наследство. Именно отсутствие преемственности между поколениями является характерной чертой русского общества. Об этом говорил Чаадаев, это же подтверждает и Гоголь.

В первой главе «Мёртвых душ» сообщается, что в трактире, где останавливается Чичиков, на стенах висят картины, привезённые из Италии: «… на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал» [2, с. 11]. В гостиной у Собакевича висят картины, на которых изображены «всё греческие полководцы.… Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу» [2, с. 115]. Эти факты пример того, что заимствованные идеи в России беспочвенны, выглядят странно и  потому выглядят несообразно и анекдотично, равно как вывеска «Иностранец Василий Фёдоров» [2, с. 14].

Проблему отсутствия в России исторического прошлого затрагивается Гоголем и Чаадаевым. Ноздрёв – исторический человек, сообщает Николай Васильевич, и добавляет: «Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории» [2, с. 84]. Таким образом история России сравнивается с сиюминутными происшествиями, которые между собой никак не связаны и не подчиняются законам логики. Они значимы, пока о них говорят.

Примечательно то, что Гоголь озаглавливает поэму«Мёртвые души», а Чаадаев первое и седьмое письмо подписывает «Некрополь», то есть «город мёртвых». Именно в этих письмах повторяется мысль, что русский народ не смог усвоить ни идеи других народов, ни сделать выводы из своего прошлого, потому что прошлого, как такого, не имеет.

Чаадаев отмечает роль географических особенностей России: её огромная территория принесла ей политическое величие, но в мире русских знают больше по огромной территории, занимаемой ими, а не по умственным заслугам: «Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы» [6, с. 47-48]. Гоголь говорит о величии Руси и тут же добавляет, что величие это в безграничности. Безграничность, обусловленная географическим фактором,  породила духовную. Невозможно целиком познать то, что не имеете пределов.

И Пётр Яковлевич, и Николай Васильевич предсказывают России особое предназначение, особую миссию в системе мироздания. Гоголь в одиннадцатой главе «Мёртвых душ» выражает надежду, что в его повести почувствуются ещё неоткрытые до сих пор выдающиеся особенности русского духа, благодаря которым проявится великая мощь славянского народа. Но произведение Николая Васильевича так и осталось незавершенным, и мы видим лишь Собакевича с омертвевшей душой, Манилова, мечтающего пофилософствовать с мошенником; Ноздрёва, русская душа которого слишком широка. Русь, как бойкая тройка, мчится вперёд, вдохновлённая Богом, но в тройке сидит аферист Чичиков, потому что не успел Николай Васильевич обозначить неизведанные особенности русского духа.

И Чаадаев, и Гоголь в равной степени понимают необходимость правдивой, здравой оценки русского народа, его достоинств и недостатков: «…не станем же прибавлять к прочим нашим бедам ложного представления о самих себе…» [6, с. 42]. Гоголь призывает заглянуть в собственную душу и спросить: «А нет ли во мне какой-нибудь части Чичикова?» [2, с. 132].

После некоторого анализа стало очевидным идейное родство «Философических писем» и «Мёртвых душ». Чаадаев и Гоголь понимали, что такая великая страна как Россия должна быть впереди, иметь особое предназначение, потому что русский национальный характер уникален. Но они не могли не видеть недостатков русского народа и страны в целом. Для того чтобы идти по особому пути, нужно преодолеть те болезни и пороки, которыми отравлена Россия, поэтому Гоголь и Чаадаев целью своего творчества считали вскрытие этих недостатков и как следствие – победу над ними. Однако, встав на шаткую тропу выявления пороков своего отечества, они обрекли себя на одиночество и непонимание: «Сурово его поприще, и горько почувствует он своё одиночество» [2, с. 162].