Западный мир берет свое начало в древнегреческих городах-государствах. Там зародились западная демократия, философия и многие другие фундаментальные основания западного мира. Экономическая культура древних греков зародилась в ахейский период. Балканский полуостров тех лет являлся одним из немногих центров бронзолитейной металлургии [Блаватская, 1966, с. 3]. К XVIII веку до нашей эры ремесло обособляется от сельского хозяйства, формируются города; к середине второго тысячелетия специализированное ремесло начинает превалировать над домашним [Ibid, с. 84, 115]. Центрами ремесла становятся города-государства – Микены, Тиринф, Пилос и др. Развитие производства открывал пути к торговле. По всей видимости, первоначально внешнеторговые связи были сосредоточены в руках минойцев. К середине XV века до нашей эры минойское общество сливается с ахейским, образуя Микенскую цивилизацию. Соединение экспансионного потенциала ахейцев с минойскими технологиями мореходства позволило уже к XIII веку до нашей эры охватить экспансией все Средиземноморье и достичь севера черноморского побережья [Головнев, 2009, с. 172]. Во время раскопок на территории мессенского Пилоса были обнаружены многочисленные письменные свидетельства, позволяющие восстановить некоторые из особенностей хозяйственной жизни его жителей. Ремесленное производство в пилосском обществе контролировалось государством, распределяющим сырье для мастерских и обеспечивающим трудящихся необходимыми для жизни товарами [Полякова, 1978, с. 259]. Земля находилась в государственной собственности, практиковалось выделение земель для возделывания в аренду [Ibid, с. 267]. Системный кризис, начавшийся в конце XIII в. до н.э. привел к гибели Микенской цивилизации и наступлению длительного периода темных веков в истории Балканского полуострова. Как видно, ахейская Греция мало чем отличалась от обществ Востока. Единственным же значительным отличием её от обществ Китая, Индии или Египта можно считать ту важную роль, которую играло в их жизни мореплавание. Морская торговля, морская колонизация и сопутствующий им синкретизм оказали значительное влияние на греков еще на заре эллинистического мира, когда ахейцы сумели вобрать культуру критян. Захват ионийцами Милета также позволил обогатить греческий народ высокой эгейской культурой [Дюрант, 1997, с. 143]. К VII веку до нашей эры Милет становится одним из главных центров возрождения греческого мира. Житель Милета Фалес положил начало западной философии и науке. Он известен своим предположением о воде как первооснове всего. Вода, море может со всеми основаниями могут быть отнесены к основам эллинистического мира. Морская тематика занимает центральное место в древнейшем из известных памятников древнегреческой литературы – Илиаде. В Одиссее неоднократно упоминается международная морская торговля и её роль в обретении богатства. О важности морской торговли пишет и Платон [Платон, 1994, с. 132]. Аристотель помимо розничной и морской торговли выделяет третий вид – транзитную торговлю; кроме торговли и ростовщичества он обозначает еще четыре пути приумножения своего состояния – наемный труд, добыча природных ресурсов, война и монополизм [Аристотель, 1983, С. 396–397]. Интересен тот факт, что  Аристотель не упоминает ни ремесла, ни производства. Одним из важнейших экспортных продуктов Эллады были деньги [Agricola, 1912, p. 27; Кулишер, 1925, с. 148]. Возможность чеканки монет, подкрепленная обширными запасами золота и серебра, будучи соединенной с возможностями ведения международной торговли и мощью войск сформировали особую модель хозяйствования. Модель, где, за исключением военной и военно-транспортной сфер, практически отсутствует собственное крупное производство. Где обеспечение общества необходимыми для жизни товарами во многом зависит от импорта. Эта система – «система избыточных денег» стала фундаментом западной экономической культуры. Благодаря столь необычному основанию экономики, уже к IV веку до нашей эры эллинистическое общество обладало развитой системой кредитования, договорного права и доверительного управления капиталом [Кулишер, 1925, с. 229–232]. Имелась у греков и письменная система учета движения капиталов, вероятно, использовался метод двойного счета [Ibid, с. 225]. Производство денег играло важнейшую роль в развитии античного мира. Доходы от него положили начало афинскому флоту [Геродот, 1972, с. 350–351]. Захват рудников Фракии позволил Филиппу II подчинить себе Грецию, а его сын Александр расширил эти владения на Восток вплоть до Индии.

Римляне, впитавшие экономическую культуру греков, установили свою обширную власть тем же путем. Победа над финикийцами в битве за Новый Карфаген конца III века до нашей эры принесла Риму контроль над богатейшими иберийскими рудниками. Обретение собственного эмиссионного потенциала, совпавшее с истощением рудников Эллады, изменило расклад сил античного мира. Разрешение вопроса об основаниях экономического процветания и последующего упадка римлян чрезвычайно важно для нас. Такая важность обусловлена тем, что при ошибочном определении этих оснований становится невозможной и объективная интерпретация возведенного на них культурологического массива. Подобная ошибка может привести к тому, что место экономической культуры в исследовании займет некая субъективная идеализация одного из второстепенных элементов хозяйственной системы. Рассмотрим в качестве примера одну из классических работ, написанную М.И. Ростовцевым. В этом труде можно встретить упоминание о торговле, как основном способе достижения богатства; капиталы созданные торговлей затем направлялись в менее рискованные сферы ссудного кредитования и ипотеки [Ростовцев, 2000, т. 1, с. 149]. Там же автор упоминает о производстве как второстепенном факторе в хозяйственной системе римлян. Если взглянуть на особенности размещения производства, то мы увидим, что в самой Италии оно практически отсутствует [Ibid, с. 163].

М.И. Ростовцев отмечает два основных фактора экономического развития раннего Рима – торговлю и земледелие [Ibid, с. 74]. Далее он пишет уже об эксплуатации природных богатств, но при этом особое внимание уделяет вновь земледелию [Ibid, с. 198–199, 212–213]. Однако Италия, как и Греция, не могла обеспечить себя необходимым продовольствием и зависела от поставок из Азии [Ibid, с. 75]. Основными потребителями в империи был сам Рим и его армия [Ibid, с. 153]. Этот товаропоток был, в значительной мере, односторонним. Своему благосостоянию купцы нередко были обязаны поставкам снабжающим армию [Ibid, с. 76, 205, 210]. Полученные на рудниках и в ходе завоеваний драгоценные металлы направлялись на содержание армии и римских граждан, которые впоследствии формировали спрос. Горнорудное дело было наиболее высокотехнологичным производством для своего времени, возможно, единственным производством, где использовался комплекс примитивных машин [Витрувий, 1936, с. 303–307]. Оно требовало проведения сложных ирригационных мероприятий – строительства акведуков. Рудники были главной производственной единицей Рима и основным местом приложения рабского труда. Только на иберийских рудниках было задействовано сорок тысяч рабов, приносивших ежедневный доход в двадцать пять тысяч драхм [Полибий, с. 408]. Заметим, что для ремесленных и аграрных производств такая численность используемых рабов была немыслима. Рабовладение, как ведущая форма производственных отношений – прямое следствие такой системы. Использование рабского труда в сельском хозяйстве сомнительно с точки зрения экономической целесообразности. За рабами необходим надзор вооруженных людей, что делало использование рабского труда в аграрном секторе весьма затратным, когда поместья и плантации находились вдали от городов и иных мест расположения войск. Это подтверждается словами Аппиана Александрийского: «Или всю эту землю мы пустим в аренду? Но охраняющее ее войско поглотит весь доход: мы будем нуждаться в большом войске, как это естественно в окружении многих соседей, которые все варвары» [Аппиан, 1998, с. 139]. В первом веке нашей эры Плиний Младший писал, что сельское хозяйство едва обеспечивает достойную жизнь владельца имения, а иногда и приводит к его разорению [Плиний, 1982, с. 27, 58, 63, 99, 176, 194]. Немаловажную роль играла и низкая стоимость продуктов в совокупности с пресечением попыток спекуляций ими [Штаерман, 1996, с. 61]. Однако, на закате Римской империи происходит переход главенствующих ролей в обществе к землевладельцам [Корсунский, Гюнтер, 1984, с. 8–13]. Вместе с этим падали объемы выпуска ремесленной продукции и росли цены, вынуждая власти проводить политику фиксированных цен [Ibid, с. 14–16]. Причинами инфляции стало снижение количества драгоценных металлов, содержащихся в римских монетах. Оно возникло ввиду исхода денежной массы в страны Востока, так в Индии нередко находили клады с Римскими монетами. Механизм такого исхода денег из государства был описан Гельвецием [Гельвеций, 1974, с. 341]. К началу нашей эры римляне достигли предела экспансии, что прекратило приток драгоценных металлов добываемых путем прямого грабежа. Рудники уже не могли в полной мере обеспечивать потребности империи, как это было во времена Сципиона. Императоры для исполнения своих трат повышали налоги, прежде всего в захваченных провинциях. Изъятию подвергались накопления и доходы как элит, так и целых городов [Светоний, 1993, с. 91]. Такие меры позволяли лишь на время продлить жизнь государства. С утратой рудничных доходов и они потеряли свою значимость. Мы не можем согласиться с позицией М.И. Ростовцева согласно которой кризис римского общества был связан не с истощением рудников, а с некоей «общей смутой того времени» [Ростовцев, 2000, т. 2, с. 64]. Он не отрицает истощения обширных иберийских рудников в этом периоде, но ссылается на рудники Дакии, где по данным императорских записей были рудные запасы [Ibid, с. 322]. Однако богатые дакийские рудники были брошены в конце III века до нашей эры и потому не могли поддерживать экономическую систему римлян [Petkovic, 2009, p. 189]. Так, мы с достаточными основаниями можем утверждать, что производство денег является важнейшей особенностью экономической культуры античного Запада. Заметим, что сходный элемент играл важную роль и на Востоке, при становлении и распаде Халифата. Однако он не имел того количественного значения, чтобы стать качеством, как это происходило в античном Западе.

Вышеприведенные данные позволяют нам говорить о существовании глобального рынка и международного разделения труда уже в античную эпоху. Специализацией Запада того времени было горнорудное дело, особенностью которого являлась достаточная рентабельность использования рабского труда. Совокупность этих факторов и привела к формированию рабовладельческого общества. На Востоке ситуация была несколько иной, так Страбон писал, что «индийцы не сведущи в рудокопном деле и по части плавки металлов и даже не знают о своих богатствах» [Страбон, 1964, с. 651]. Хозяйственную систему античного Запада, обусловившую все особенности характерные черты греко-римской экономической культуры, следует относить к системам профицита капитала. Избыток капитала благотворно сказывается на развитии отношений обмена, торговли, кредита и ипотеки. Если же в такой системе возникает дефицит капитала, то, ввиду глубокой зависимости от внешней торговли, система приходит в упадок. Существенными отличиями античного Запада от многих восточных обществ были сравнительно небольшая численность населения и происходящая из неё незначительная роль зернового аграрного производства в экономике. Эти факторы обуславливали совершенно иной характер отношений земельной собственности и статус земледельческого слоя. Таковы основные черты экономической культуры античного Запада, позволившие выделиться этой цивилизационной общности из ряда традиционных обществ Востока. Эти особенности не остались в прошлом вместе с породившей их эпохой но возродились, питаемые энергией Ренессанса и в наше время остаются фундаментальными основания западного мира.

Об отсутствии концептуально-философского подхода дедуктивного характера и плана в Риме характерно говорит специфика самой латинской, древнеримской философии, не обладавшей построениями и концептами онтологического плана и не создавшей системы. Это характерно отражает саму суть мировоззрения самих древних римлян, придававших философии не общее мировоззренческое, а, скорее, прикладное, частное значение. Универсальный взгляд на мир явно не вписывался и не соответствовал жизненным, социальным целям древних римлян. Именно в Риме, в рамках социума в целом, отношение «человек и мир» впервые переходит в отношение, или систему «человек и социум», построенную на основе социальных связей.

Риму не была нужна фундаментальная наука, требовалась лишь только прикладная. И, естественно, совсем не требовалась философия. Хотя в Древней Греции, естественно, была высокая наука, но самим римлянам она казалась в высшей мере непрактичной и даже ненужной. В этом плане, нам вполне достаточно было бы вспомнить самого Катона Старшего, как ярого противника влияния со стороны образования и культуры Греции. Поэтому мы в Риме и не можем наблюдать сонма философов. Не имея интереса к развитию науки и фундаментального образования философского порядка, римляне активно пользовались ее достижениями. И в плане прикладной науки при помощи все тех же греков, римляне продвинулись довольно далеко, – чтобы оценить их достижения, вполне достаточно вспомнить римский Пантеон, уменье строить из бетона и т. д. – крупнейшие архитекторы Рима имели греческое происхождение.

Образование в Древнем Риме также не имело философского характера, – оно являлось строго прикладным и социально-ориентированным. Для человека в Риме было важно и существенно приобретение образования не философского, универсального, а прикладного плана и характера, нацеленного на организацию системы социальных отношений и решение практических общественных задач. Для Рима было свойственно гуманитарное образование индуктивного характера, основанное на риторике и древнегреческой литературе, и ориентированное на формирование личности политика и управленца.

По сути, частные, отдельные предметы, или дисциплины в Риме становились главными, что можно было оправдать и объяснить задачами и целями сугубо социального характера, как «социального заказа». По своему характеру, оно являлось много более доступным по сравнению с абстрактно-дедуктивным обучением и философией Платона. Это позволило сделать римское образование более массовым, охватив относительно широкие, значительные слои населения, которым было легче получать познания на основе образных примеров. Именно в Риме индуктивное образование приобретает массовый, устойчивый характер.

Основной задачей римского гуманитарного образования являлась функция обеспечения власти и способность к управлению общественной системой. По существу, подобное образование реализовывалось преимущественно в интересах общества и государства, а не в целях совершенствования самого человека, понимавшегося исключительно в своей социальной ипостаси, в плане личности. В основу ставилось не универсально-дедуктивное образование, а социально-политическое, по своей сути, прикладное, как та же риторика. Само  образование переставало быть универсальным, становясь при этом  тесно связанным с задачами конкретной культуры и общества, в рамках которого оно существовало.

Образование в Риме не в пример уже, чем греческое и не позволяет человеку получить универсального развития, даже приобрести широкий взгляд на мир. Оно, по существу, уже не отвечало на универсальные вопросы в отношении самой природы человека, ограничиваясь сферою культуры и конкретных социальных интересов. А его выстроенность на основании формальной логики, по сути, создавала предпосылку для идеи социального развития и расширения, как завоевания пространства, организовав мышление и деятельность личности в линейной плоскости и сфере отношений. Если в самой античной Греции мы можем видеть целый сонм имен героев подлинно универсального характера, как, например, Фалес, Платон, Алкивиад, Перикл и Фидий, то в Риме в полной мере можно выделить, пожалуй, личность и фигуру только Цезаря.

Вообще, греческий путь и принцип обучения представлялся весьма сложным и фундаментальным, что и предопределило узость его непосредственно практической реализации в рамках закрытых философских школ. Но, вместе с тем, он показал себя способным обеспечить полностью универсальное развитие личности, составив путь и направление в реализации образования и воспитания, которое спустя много столетий получает воплощение в эпоху Ренессанса под влиянием неоплатонизма. [4]  Именно концепция Платона представляла собой, очевидно, наивысший и последний, характерный для культуры, собственно мировоззренческий этап. [1]

Древний Рим, в своей основе, как бы переводит и преображает, видоизменяет дерзновенный план и поиск древних греков в отношении обретения гармонии и творчества на достижение социально-политических задач и целей. Это движение и деятельность ориентирована не на достижение и осуществление задачи совершенствования и самосовершенствования человека, а на сугубо социально-политические и общественные цели, реализуясь, таким образом, как бы уже в «горизонтальной», а не в «вертикальной» плоскости. И для этих целей им уже используются греческие знания. Социальные задачи, как практические, представляются, конечно, уже частными, для их достижения используется принцип индуктивности.

В отличие от влияния Платона и идей неоплатонизма, период реализации которых в христианском мире непосредственно пришелся на эпоху Ренессанса и носил узкий, даже, как бы камерный характер, индуктивное научное образование и идеи Аристотеля успешно и устойчиво приобретали популярность, начиная со времен Средневековья. Под их непосредственным влиянием формировалась университетская система и схоластика, научные идеи эпохи Нового времени и модели гимназического классицизма, начиная с Меланхтона и заканчивая тем же Гербартом. Процесс образования в условиях Европы строился традиционно на основе изучения формальной логики, впервые явленной в лице схоластики в средневековую эпоху, и, конечно, в дополнение, со временем, стало играть важнейшее значение изучение дисциплин так называемого собственно классического цикла, – древнегреческой литературы, древних языков и философии. Наличие формальной логики в единстве с данными предметами составило известную концепцию формального образования, направленную на развитие мышления. При этом, круг распространения и реализации данных образовательных подходов и моделей был, конечно, не в пример более широким, представляя собой кардинальную дорогу эволюции европейской школы, просвещения Западной Европы. Именно в ключе общего подхода Аристотеля создал свою «Великую дидактику», основанную на реализации наглядности, Ян Амос Коменский. [2; 5]

Снятие и ликвидация системы мировоззренческих ограничений способствовала не только развитию военной экспансии Древнего Рима, но и моральному разложению его жителей. Последние века существования Римской империи отмечены, как период открытой сексуальной вакханалии и поистине чудовищного падения нравов. Причем следует отметить, что такими сами римляне, конечно, изначально не были, – достаточно здесь будет вспомнить историю о той же Лукреции или же Сцеволе. Но Риму позднему намного ближе, к сожалению, Мессалина, Калигула и Нерон, причем подобные явления, очевидно, были массовыми и довольно характерными для всех, без исключения, слоев и социальных уровней общественной системы.

Учитывая общую доступность и ориентацию на социум подхода Аристотеля, совсем не удивительно, что именно он стал, в принципе, определяющим в организации процесса обучения в условиях Европы в послеримскую эпоху, тогда как путь, предложенный Платоном, оставался явно элитарным, реализовавшись в лице неоплатонизма. Концепция Платона в социальном плане оставалась крайне узкой, в полном смысле слова элитарной, получив распространение и применение в системе философских школ, фактически граничивших с эзотеризмом, и расположенных на территории Византии. Запрет на их официальную работу при Юстиниане в VI веке нашей эры в еще большей мере сузил социальный спектр их деятельности. А соответствующую реабилитацию, и то, скорее, в отношении результатов своей деятельности, эти школы смогли получить только в эпоху Возрождении, в определенной мере подготовив итальянский Ренессанс. Однако даже это не способствовало их полной и действительной легализации их деятельности. [6; 7]

Но тогда эти мотивы появляются не впервые в истории. Иной, значительно более древний жанр литературного творчества уже содержал в себе подобные предпосылок. Это античная трагедия и производные от нее традиции. Самые яркие представителями этого жанра в истории античности это классические аттические трагики: Эсхил, Софокл, Еврипид.

Хоть, на первый взгляд, здесь видна схожесть  исходных установок, эти два жанра отличны не только в стилистических, филологических и исторических особенностях, но и в философском содержании, которые можно в них обнаружить. Так же особо интересным будет исследование не только соотношения содержащихся в них идей, но и контекста, а также источников их происхождения.

Рассуждая об абсурде, Камю метафорически описывал его как «разлад между человеком и окружающей его жизнью, между актером и декорациями» [1. С. 109]. Каков источник этого чувства? Видно, что здесь наблюдается определенный диссонанс между некоторыми ожиданиями и фактическим положением вещей, в которых оказывался человек.

В истории западно-европейской мысли даже после «смерти Бога» человек, как и раньше, продолжал вопрошать опустевшие небеса, ожидая  услышать утешения, связанные с «человеческим уделом». Естественно, желанным ответом всегда был тот, который говорил, что некоторое Провидение является благосклонным к человеку, если он следует определенным жизненным канонам. Раньше  это были религиозные догматы, а когда их не стало, человек начал тешить себя надеждой, что буржуазный уклад жизни,  опираясь на рациональные основания, ведет общество и человека к «земле обетованной» дорогой, проложенной наукой.

Такой оптимизм давал человеку веру в благость буржуазных ценностей. Но чем сильнее становилась рационализация жизненного уклада, тем сильнее обобществлялась жизнь, стандартизировались труд и отдых, происходило отчуждение личности отдельного человека  до «винтика» в  процессов, в которых она участвовала.

Человек, воодушевленный идеями своей эпохи о человеческом счастье, уставал от повседневности, испытывая давление ханжеского общественного строя, изнашивающийся от повседневности, терял свой оптимизм и снова обращался к небесам за ответом, но теперь опустевшие небеса молчали.

Тогда люди шли к современной науке, позитивному знанию, и получали уже совсем не тот ответ, который они ожидали. Научная мысль и рационалистические философские учения могли сказать, что действительное положение вещей есть закономерное развитие законов природы (науки), которые остается лишь смиренно принять, а тот факт, что этот, конкретный, человек оказался именно в такой ситуации, есть лишь стечение обстоятельств. Ни о какой положительной для отдельной личности телеологии не может идти речи, человек остается связанным этими «естественными» законами и процессами.

В итоге появляется ряд предполагаемых решений. Во-первых, Революционно-преобразовательный, чьи сторонники  стремились такими же рационалистическими  средствами исправить существующий уклад жизни, что вело, как вариант, к марксизму.  Во-вторых, появились те, кто, находил решение,  в религиозной сфере  или этики, но такие устремления здесь не рассматриваются.

Философско-литературная новация прошедшего столетия  оказалась связанной с фундаментальным разочарованием в надежде на реализацию любой из возможных вариаций общественного уклада, основанного на существующих тогда принципах западного общества. Именно из этого  круга разочаровавшихся людей вышли представители философии абсурда. Основным здесь являлось разочарование в актуальной сложившейся исторической ситуации, а именно, разочарование в идеях о месте человека в обществе, государстве, мире.

Из выше сказанного видно, что творчество абсурдистской философии и литературы  являло собой замкнутое в западноевропейском мировоззренческом поле пессимистическое видение мира, выражающее ее роковую беспомощность человека перед условиями его жизни.

Обратимся к явлению античной трагедии. Ее родителями являются мистерии древнегреческого культа Диониса, своего пика трагедия достигла в V веке до нашей эры [2. С. 6], а как литературный жанр существует до сих пор. В Древней Греции трагедия так же выполняла и воспитательные функции. Какое же философско-мировоззренческое значение она несла?

Ф. Ницше объяснял происхождение и существование древнегреческой трагедии связывая ее с двумя мировоззренческо-мифологическими установками: дионисийской и аполлонической [3. С. 20]. В первой выражалось чувство древнего грека, заключающееся в иррациональном единстве с бурным первородным хаосом бытия. Этот хаос олицетворял непредсказуемую силу бытия, которая властна над человеком независимо от его воли, и которой невозможно противостоять. Она была в его глазах непобедимой, капризной и морально безразличной. В свою очередь аполлоническая традиция в светлом, упорядоченном и благом бытии образов олимпийских небожителей служила примером для человеческого существования, давала грекам способ справиться с первоначальной буйной иррациональностью бытия, которая была неотъемлемой частью древнегреческого мировоззрения.

Именно возможность обозначить изначально хаотическое и всеобщее начало сущего в стройных образах жизни олимпийцев, позволяла греку противостоять метафизическому ужасу, который сулило прямое обращение к роковой для человека природе бытия. В драматическом действии можно видеть события, в которых реализовывались установки дионисийского начала, выраженные средствами аполлонической культуры, что давало метафизическое утешению: будь то благосклонность судьбы у Эсхила или благословление после страданий Эдипа у Софокла. При этом такое утешение не могло быть в строгом смысле рациональным: в античной трагедии мы не найдем достаточного основания, которое бы логически объясняло положительный исход действия. Причина тому невозможность полной рационализации, а тем более морализации бытия.

Древнегреческая трагедия выводила своего зрителя за пределы повседневности, ставила его перед непобедимой нелепостью мира, которая есть дионисиская часть трагедии, в последний же момент спасала его метафизическим утешением аполлонических образов от полного пессимизма и следующего из него эскапизма. Ницше связал это со смелой энергичностью древнего грека жившего в эпоху рассвета трагедии, когда он еще мог осмелиться дойти до дионисийского видения мира. Такая трагедия, несмотря на свое ужасное содержание, внушала жизненный энтузиазм своей аудитории, давала мужество и решимость древнему греку бороться с ужасами, которые его подстерегали.

Упадок же трагедии Ницше объясняет возникновением и развитием сократического мышления, в котором первостепенное значение имеет рациональный анализ происходящего на сцене. У ранних трагиков видимая сторона трагедии могла казаться примитивной, неуклюжей, порой нелепой, а дионисийско-мифологическому смыслу трагедии не было места в сократовско-разумном описании мира, в содержании трагедии проблемы, связанные с вечной метафизикой бытия, заменялись проблемами социально-бытового плана, даже тогда, когда они описывались языком мифа. «Бог из машины» Еврипида упразднил метафизическое утешение.

Но для рационально-сократического мировоззрения даже «бога из машины» был неприемлем. Новому воззрению греков больше подходило рассуждение Сократа о том, что добродетель можно познавать с помощью разума (т.е. рационально), а добродетельный человек всегда будет счастлив. Возникла форма оптимизма, исходящая из того, что с помощью  разума можно получить счастливое устройство жизни.

Подобный оптимизм возродился в Новое время на Западе. Общество, руководимое научным знанием, казалось, должно было бы оправдать надежды таких оптимистов. Но суровая действительность ХХ века, с двумя мировыми войнами, опровергла эти ожидания. Разочарование привело к распространению пессимистического взгляда человека на собственное бытие. Именно это настроение нашло выражение в литературе абсурда, знаменующее крах надежд на взаимосвязь добродетели и познания, а именно  тех рационалистических оснований нравственности, которые были заложены Сократом. Для атеистически настроенных мыслителей этой эпохи не было того выхода, который есть в религии, а рациональное, научное мышление отрицало решения, предлагаемые трагедией.

Как позитивный выход предлагались революционно-социальные пути, но они, опирающиеся на рационалистические методы, и которые, рационализируя реальность, не могли исправить главной возникающей экзистенциальной проблемы.

Или же выдвигались такие решения как бунт, предложенный Альбером Камю, но при более близком рассмотрении обнаруживалась несостоятельность такой перспективы. Авторы философско-литературного абсурдизма были замкнуты в порочном кругу социо-культурных противоречий. Их идеи в свою очередь оказались логическим завершением и противовесом для идей рационалистической философии.

Видно, что античная трагедия и литературно-философский абсурд XX века являются попытками формулирования проблем, стоящих перед человеком ввиду его незащищенности перед роковой природой бытия, а так же попыткой выявления следствий из столкновения с такими вопросами. Способы формулирования и пути поиска решений необходимым образом связаны с мировоззренческим контекстом каждой эпохи и существующими представлениями о метафизике мира. Миф, открытый греку, недоступен для рационалистически мыслящего жителя прошедшего столетия, а достижения научной, философской, политической мысли, накопленные к ХХ веку, были неизвестны эллинам.

В проведённом исследовании трудно выявить однозначную иерархию. Нам кажутся примитивными представления античности, и мы скорее могли бы понять и принять взгляды человека ХХ века. Но, несмотря на видимую примитивность взглядов, именно эллин, а не человек прошедшего столетия, нашёл своё особое, но действенное решение этой вечной, постоянно дающей о себе знать проблемы человеческой беспомощности перед роком и пессимизмом, как следствием.

Подводя итог, можно указать на недостаточность лишь рационалистических способов решения извечно существующей перед человеком проблемы, или даже можно заявить вовсе о ее принципиальной неразрешимости. Но, как бы то ни было, у эллинов, родоначальников западной мудрости, еще до полного перехода от мифа к логосу существовало то, что и сегодня, спустя две с половиной тысячи лет остается по-своему актуальным.