Лишив науку непосредственного антропологического содержания, современная цивилизация практически полностью сводит ее к опосредованному денежному эквиваленту. Но, даже если бы современный ученый и хотел воспользоваться достижениями науки в своей практической жизни, то он, в целом, просто не смог и не сумел бы этого сделать, поскольку он совершенно для этого не развит. В силу отчужденности, он органически привык рассматривать науку, как некую абстрактную сферу, совершенно не имеющую никакого отношения к его практической жизни. Наука в этом случае и с этих позиций рассматривается как сфера, творящаяся и реализуемая в кабинетах, в космосе, высоко, а здесь, в жизни, он просто обычный человек со своими эмоциями, страстями, страхами и прочими особенностями и недостатками. И к своей жизни он науку никоим образом не относит, разве что под влиянием занятия научной деятельностью ученый мыслит, как правило, более глубоко и рационально, чем окружающие. Но построить свою жизнь по науке, что бы, в значительной мере управлять ей, ученый не способен. Да это ему и в голову-то, как правило, не приходит, поскольку его к этому не приучили и не научили, не развили и не подготовили. Его не научили управлять собственными страстями, эмоциями и желаниями, чему обязательно учили в философско-эзотерических школах древности. В сущности, занятия наукой касаются и распространяются исключительно на профессиональную, специальную деятельность современного ученого, и редко кто рассматривает свою жизнь, как место и точку приложения своих научных знаний и сил. К тому же, реальное устройство окружающего мира и человека настолько отлично от современных научных представлений, что попытка руководствоваться в жизни исключительно данными и позицией современной науки неизбежно привела бы человека к неминуемому фиаско.

Исходя из вышесказанного и рассматривая проблему в нашем ключе, следует отметить, что древние философско-эзотерические доктрины с раннего детства предполагали развитие у человека образной памяти для того, чтобы человек мог руководствоваться научным подходом в жизни. Проводя эмпирическое обобщение на основе обширного наблюдения, и тут же непосредственно реализовывая результаты и полученные данные на практике.

И здесь крайне важной оказывается проблема формы. То, как человек творит и создает свои формы, определяется уровнем  его действительного сознания. Повторяемость формы, являющаяся зримым проявлением ее общности, открывает широкие возможности для изучения явлений, предоставляя возможность научной операбельности. Однако для осуществления обобщений на данной основе, требуется огромный набор эмпирического материала, который позволил бы типологизировать объекты на основании их формы и добиться, соответственно, научного обобщения.  Практически, в современных условиях это можно достаточно легко осуществить при помощи компьютера, однако в данном случае исследование превратилось бы в лабораторное. Такой подход требует существенных затрат и научной организации и, безусловно, являет собой задачу будущего. Соответственно, если исходить из представления и идеи о конечности числа форм, то форма типологизируема. Представление о конечности числа форм естественно обуславливает их повторяемость, что, в сущности, лежит в основе такого явления, как наличие двойников. На самом деле, конечно, в данном случае, речь идет не просто об однократном повторении формы, ведущем к некоему своеобразному удвоению, что собственно, и отражено в понятии «двойники». Общность форм предполагает их несравненно большую, и отнюдь не одноразовую повторяемость. Поэтому феномен, именуемый двойниками, в строгом смысле слова, таковым отнюдь не является, манифестируя собой общий процесс повторяемости формы.

Если рассматривать процесс формообразования и общности форм применительно к феномену генетического наследования, следует отметить, что сама форма, таким образом, является неизбежно повторяемой в наследовании. Иными словами, в процессе наследования мы имеем и можем наблюдать не столько синтез различных форм, сколько реализацию различных инвариантов форм, инвариантов различных форм. По существу, можно сказать, что в процессе наследования выявляются и проявляются различные наследственные формы, отражающие реально имевшиеся в прошлом наследственные образцы или инварианты. То есть, в процессе смешения кровей осуществляется, скорее, не столько процесс смешения форм, сколько, напротив, реализации форм, устойчиво повторяемых в наследовании. Исходя из понимания формы как некоего общего и, соответственно, повторяющегося начала, сам процесс устойчивого наследования форм, очевидно, преобладает над процессом их синтеза и смешения. Процессы синтеза и смешения форм в процессе наследования носят в значительной мере частный характер, поскольку возникшая новая форма так же будет являть собой пример типологически общего начала, опять выступая на самом деле в роли некоего инварианта. По сути, в процессе наследования часть форм возникает и создается в соответствии с одной наследственностью, часть же отражает другую. Иными словами, в природе осуществляется процесс выбора, отбора и распределения, дифференциации форм, в то время как сами формы остаются при этом достаточно чистыми и конкретными. Процесс смешения форм носит достаточно частный характер в том смысле, что в результате этого смешения и интеграции происходит формирование и образование некоего нового и, естественно, уже известного, общего инварианта формы. По сути, в процессе наследования происходит процесс инвариантного распределения и интеграции форм. А сами интегральные изменения носят настолько частный характер, что не препятствуют и вполне вписываются в общий характер форм, не отменяют общий характер форм. Просто, в результате значительных, существенных интегральных изменений,  возникает новый вариант типичной формы. В случае незначительности и частности изменений инварианты формы, в принципе, вообще не меняются. Во всех случаях, таким образом, не происходит формирования принципиально новых  инвариантов,  равно как и сама форма не выходит за пределы общих инвариантов.

Такое явление, как повторяемость формы, позволяет осуществлять обобщение форм, что позволяет реализовать их типологизируемость. Таким образом, выступая как устойчивое и повторяющееся начало, форма может рассматриваться в качестве чрезвычайно важной основы реализации научного подхода.

Наличие феномена устойчивой повторяемости форм, или ее общего инвариантного начала и значения, позволяет рассматривать саму форму в качестве изначально первичного онтологического начала, в силу своей изначальной заданности и предопределенности, выполняющую структурирующую и организующую роль по отношению к содержанию.

Руководствуясь положением о том, что форма выполняет активную роль, организующее и структурирующее значение и функцию по отношению к содержанию, можно сделать вывод о том, что форма позволяет нам не просто в достаточной мере исследовать и получать информацию об объекте. Если информация об объекте отражена и запечатлена, структурирована в лице формы, то, по сути, форма и предопределяет ответ на вопрос, что такое вещь, что представляет собой вещь. А это означает, что форма практически отражает собой возможную инвариантность и эволюцию вещи. То есть, сами вещи, как объекты материального, предметного мира возникают постольку, поскольку существуют сами реальные формы, возможные для их возникновения. При изначальной общности и онтологической первичности формы, само возникновение и наличие формы естественно предопределяет и задает, обуславливает собой возникновение вещи. Если существует и наличествует форма, то обязательно появится и вещь, данной формой обладающая. Природа не терпит пустоты, как утверждал Декарт. А, сообразно изречениям философов Китая, если гора похожа на дракона, это означает, что на ее вершине рано или поздно поселится хаос. Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод о том, что, на самом деле, учение Платона и Аристотеля не слишком то и различались между собой. Форма Аристотеля в значительной мере сродни идеям Платона, выполняя собой организующую и структурирующую функцию. Форма существует как идея, некое идеальное начало, организующее и образующее саму вещь. Если существует форма как идея, то непременно будет и ее наполнение. Подобно тому, как в философии Платона главенствующее значение отводилось идеям, главное у Аристотеля –  форма. Форма у Аристотеля выполняет, в сущности, те же функции и роль, что и платоновские идеи. Форма дает исчерпывающую информацию о вещи и, соответственно, в самом факте ее возникновения, – о необходимости и особенностях ее возникновения, формирования, создания. Только здесь мы уже должны говорить о закономерностях процесса формообразования. Сам подход с позиции формы, представленный у Аристотеля, является неизмеримо более конкретным и раскрывает сам процесс божественного творения, как формообразования. Процесс идеального творения мира, явленный у Платона в лице идеального, представлен у Аристотеля в лице конкретного процесса сотворения вещного мира – процесса формообразования как сотворения или формирования вещи. Аристотель, по существу, свел обозначенный Платоном процесс творения мира к процессу формообразования вещей. То, что у Платона было скрыто и не явно, эзотерично, у Аристотеля выступает, как более явное, экзотерическое начало. Аристотель, как известно, был более популярен и доступен, чем глубоко эзотеричный Платон, чем, в частности, и обуславливались, в значительной мере, известные разногласия между ними. Форма показывает, как возникает, формируется вещь. А материя показывает, как эта вещь развивается, какие стадии и этапы, ступени в процессе своего жизненного оформления она проходит. Формирование – это процесс становления, образования формы, облечения материи в форму. Условно или образно говоря, формирование, в известном смысле слова, представляет собой как бы «вид сверху», осуществленный на основе и с позиции процесса формообразования. Развитие, напротив, представляет собой как бы взгляд снизу, изнутри, с точки зрения процесса организации материи. К сожалению, в центре внимания современной науки, в отличие от взглядов древних, Аристотеля и Платона,  находится исключительно исследование и изучение самой материи с точки зрения ее структуры, строения, устройства и т.д. В основе научного исследования лежит аналитико-индуктивный метод, ориентированный на все большее расчленение, раздробление материи на ее мельчайшие, частные, атомарные составляющие. С философской точки зрения данный процесс является бесконечным, поскольку электрон так же неисчерпаем, как и атом. Тогда как сам процесс формообразования, исключительно важный и существенный с эстетической точки зрения, остается в целом вне сферы ее пристального внимания. Однако именно эстетическое рассмотрение и анализ с точки зрения формы и процесса формообразования позволил бы получить исключительно ценную информацию об объекте, его качественных свойствах и характеристиках. В этом, безусловно, проявляется характерная особенность культуры, разделившей эстетическое и рациональное начала. Эстетическое  стало полагаться как некое формальное, существующее независимо и само по себе и не несущее существенной информации начало. Эстетическое начало стало рассматриваться, как изначально, принципиально не рационализируемое и не подлежащее глубинному, внутреннему рациональному анализу. При этом под рационализацией следует понимать отнюдь не примитивную, простую подмену эстетического начала рациональным и осуществления рационализации и формализации, таким образом, самого эстетического. А осуществляемый на рациональной основе глубинный анализ эстетической формы, неотъемлемо связанный с процессом ее внутреннего преобразования как эстетического начала.  Весь же собственно центр внимания, в связи с усиливающейся тенденцией рационализации, перенесся на сферу научно-рационального понимания, минуя сферу эстетического сознания.

Вследствие возникшего разделения и размежевания эстетического и рационального, исследование природы объектов и явлений выступало и рассматривалось вне понимания активной роли и значения самой формы и процесса формообразования, как, безусловно, эстетического фактора и начала. Вне понимания активной роли формы и эстетического начала, ограничиваясь рациональным пониманием процесса их естественной, материальной эволюции, при статичном понимании роли и значения формы, в то время, как сам процесс формообразования, несущий сущностную, фундаментальную информацию об объекте, исключался из сферы познания и его инструментов.  Это обусловило существенное разрушение и общую деградацию способов, методов и инструментов познания. Человек, по существу, пытался и пытается исследовать и изучать окружающий его природный мир точно так же и с тех же позиций, таким же образом и способом, как он сам творит мир искусственный, мир окружающих его предметов. Но, в силу разделенности рационального и эстетического компонентов в своем сознании, он в явно недостаточной мере обращает свое внимание на принципиальное, качественное отличие создаваемых форм им искусственных форм от форм, создаваемых природой. Исходя из философского постулата о том, что форма является отражением содержания, логически следует, что само устройство живых объектов, способ их организации принципиально отличен от тех объектов, которые творимы или созидаемы человеком. Это практически отмечается и признается, но, как и следовало ожидать, в условиях разделенного сознания современного человека особенности живой природы определяются особенностями организации живой материи. Между тем как реально, на уровне молекулярного и атомарного строения, то есть глубинно, в соответствии со стремлениями современной науки пробиться к основам строения материи, эти особенности не выявлены. Тайна живой материи, в сущности, оказывается недоступной узкому подходу современной науки. Как и не ясно, как и на какой стадии из неживой природы произошла живая.

Логично предположить, что особенности и отличия живой природы от неживой следует искать в закономерностях и особенностях процесса формообразования, то есть, говоря иными словами, с несколько иной стороны, с другого конца. Живые формы, или формы живых существ формируются и образуются по принципиально иным, другим законам, чем формы, творимые человеком. В силу узости и ограниченности своего расщепленного сознания, схватить закономерности процесса формообразования человек пока еще не может, в связи с чем и прикрывается рассуждениями об особенностях живой материи и ее свойствах. В самом деле, в отличие от форм рукотворных, образованных плоскостью, прямой линией и углом, природные, живые формы не имеют ни углов, ни явно выраженных плоскостей, ни даже прямых линий. В то же время, природные, живые объекты обладают рядом важнейших качеств и свойств, явно отсутствующих у объектов рукотворного происхождения. Они способны к самовосстановлению, к размножению, менее энергозатратны, чем те, которые созданы человеком. Естественно предположить, что особенности природных форм связаны и непосредственно отражают особенность процесса их создания и формирования, формообразования в целом. Но человек пытается мыслить о живой природе и постигать ее тем же образом и с тех же позиций, согласно которым он сам создает искусственные формы. Это все равно и равнозначно тому, как если бы мы пытались подменить ногу человека инвалидной коляской. Поэтому нечего и удивляться, что, пока  в понимании человека мы находимся на уровне инвалидной коляски, у нас и получаются только инвалидные коляски, а не ноги.

Руководствуясь известным философским постулатом о том, что форма являет собой отражение содержания, необходимо следует, очевидно, распространить само понятие содержания не только на сущностные внутренние особенности объектов, наделенных данной формой, но и попытаться подойти более глубоко, с гносеологической стороны. Если принципиальные различия в форме несомненно и необходимо отражают собой столь же принципиальные отличия в содержании, то есть в устройстве и особенностях объектов, то логично предположить, что сам исследовательский подход, само мышление человека должно учитывать эти особенности. И если человек творит простые формы, руководствуясь обычным состоянием своего сознания, мышления и его естественными, рассудочными постулатами, то совершенно очевидно, что руководствуясь этим же обыденным мышлением, познать принципиально отличные сложные формы живой природы просто невозможно. Познать с точки зрения их возникновения, формообразования, то есть, познать сущностно.

Вот по этой причине человек и прибегает к определению специфике живого на уровне обыденного рассудочного мышления.

Ибо, прежде всего, в процессе познания мы сталкиваемся со спецификой формы, а потом уже со всеми остальными особенностями, которые мы наблюдаем. В этом ее ценность. Форма, как это ни парадоксально звучит, есть то целостное свойство, с которым прежде всего встречается человек на эстетическом уровне. Эстетика, строго говоря, это наука о форме, ее канонах и пропорциях. Но, в то же время, как раз именно саму форму мы и отбрасываем и не учитываем, не пользуемся ей.

Если принципиальное отличие живых форм от рукотворных, в сущности, очевидно и заметно невооруженным глазом, то ответ на вопрос, почему и в силу каких причин формы, присущие живым существам, отличны от рукотворных, по существу, остается открытым. И в устах современной науки целиком определяется их естественным, природным происхождением. Естественно, что подобный ответ совершенно не раскрывает сам внутренний, глубинный смысл и основы рассматриваемой проблемы. Это все равно, что сказать  –  слон большой, потому что он слон. За подобным ответом не стоит никаких сущностных, глубинных признаков и критериев.

Попытка более глубокого ответа на вопрос будет содержать известное указание на  возможность саморазвития. Что, конечно, безусловно, являет собой чрезвычайно большой и совершенно очевидный прогресс по сравнению с предшествующей аргументацией и формулировкой, однако сам вопрос так и остается, в сущности, не решенным. В рассмотрении данной проблемы совершенно отчетливо проявляется вся узость и ущербность взгляда современной науки на проблему формообразования, стремящейся подменить целостный процесс формирования и развития объекта процессом его естественно-материалистической эволюции. И, в силу этого, разумеется, принципиально не  способной ответить на вопрос, что определяет форма, выражением, манифестацией каких сил она является и выступает. А вот ответ на вопрос, что определяет форма, остается открытым.  Аристотель, рассматривал вещи, как состоящие из материи и формы. Материя являет собой начало, из которого состоит вещь. Форма же отвечает на вопрос и определяет, что такое вещь. Следовательно, согласно Аристотелю, именно форма придает и сообщает вещи качественную специфику и определенность.

Современная цивилизация в плане развития науки идет по пути исследования преимущественно материи, то есть того начала, из которого состоит вещь. А вот проблема формы, как начала, придающего вещи качественную определенность, сравнительно мало интересует современную науку и цивилизацию.  Между тем начало материи, состоящее из бесконечного числа атомов, как подчеркивал еще Демокрит, крайне затруднительно для своего исследования и анализа. По крайней мере, необходимо разобраться в конечности атомных форм. А ведь, еще могут присутствовать и различные комбинации атомов. К тому же, как известно, сам по себе атом отнюдь не является конечной, наиболее мелкой частицей материи. А вот начало формы, как конечное по числу своих инвариантов, открывает перед нами реальные возможности и пути для исследования. Причем реальные, практические плоды, в данном случае, достигаемы уже на уровне простого эмпирического обобщения. Что в данном случае необходимо и является действительно проблематичным, – так это наличие чрезвычайно большой выборки, обобщения форм, позволяющего выявить и отобрать все необходимые и имеющиеся инварианты. Современная цивилизация в своих исследованиях весьма однобоко анализирует и расчленяет материю, совершенно забывая при этом о форме. В рамках современной науки малопонятно, почему именно такая, конкретная форма определяет данный живой объект и как она организуется и формируется. При этом не ясен и не рассматривается сам процесс формирования, образования формы, как таковой. Этот процесс рассматривается и прослеживается с точки зрения своего генетического развития, то есть, он просто наблюдается и описывается. А такие сущностные вопросы, как понимание причин, которыми детерминирована сама форма, почему она такая, а не иная и чем все это задано и обуславливается, сегодня остаются без ответа. Мы членим материю, надеясь, что она поможет нам найти и ответить на вопрос о качественной природе и специфике объекта, совершенно игнорируя при этом начало формы. А ведь еще согласно Аристотелю, именно сама форма являет собой основу качественной определенности и специфики объекта, вещи. А мы пытаемся, минуя понимание и рассмотрение формы, вывести и получить понимание качественной специфики и природы объекта. Тогда как, в сущности, материя, так или иначе, может быть принципиально практически одинакова, а объекты различаются в силу своей формы. И, выявив однородность материи, мы все равно не сможем ее воспроизвести, а если и сможем, то вряд ли сможем сделать из нее необходимую форму. Как и почему, благодаря чему из, в сущности, одной и той же материи рождаются различные формы.

Аристотель, при внимательном прочтении, соответственно, самом деле, отнюдь не является таким заядлым материалистом, как это могло показаться на первый взгляд. Если качественную определенность вещи или объекта определяет и формирует не материя, а форма, так откуда же берется сама форма. Говоря иными словами, кто или что, какое начало ее создает или формирует. Здесь уже рукой подать до Платона с его миром идей, или начала Божественного провидения. При таком взгляде и воззрении становится ясно, что наше продвижение в области материи ограничено и не позволяет нам понять и постичь причин и особенностей возникновения живых форм. Ведь это только на первый взгляд кажется, что живые формы развиваются естественно. На самом деле, это описание и констатация факта, процесса, осуществляемая посредством и в процессе наблюдения. А как они собственно формируются, образуются и складываются. И, наконец, почему формы, возникающие в живой природе столь отличны от угловатых искусственных форм, создаваемых человеком. Постановка вопроса о характере процесса формирования и образования самих форм является собственно теоретической частью изучения проблемы формы. Для глубокого знания равно принципиально важно и необходимо как осуществление обширнейшего эмпирического накопления и обобщения форм, представляющего собой первую ступень познания и обобщения на уровне эмпирического обобщения, так и теоретическое осмысление и реконструкция самого процесса образования или складывания форм. Это позволяет на научной основе, теоретически осмыслить специфику форм и связанные с ней особенности.

Собственно эстетическое восприятие складывается изначально на основе и посредством восприятия формы, это одна из важнейших составляющих ее начал и элементов. Причем, сама форма представлена, как целостность, и, в силу этого, во многом само эстетическое восприятие является целостным. Целостность эстетического восприятия непосредственно связано, а, возможно, во многом, и предопределено способностью восприятия целостной формы.

Позиция русского религиозного мыслителя представляется крайне любопытной, но возникает обоснованный вопрос: где Н.А. Бердяев прочел в сочинениях К. Маркса рассуждения об антихристе, «князе мира всего», сатане? Быть может, в четырехтомной работе «Капитал»? Русский философ всегда мистифицировал объективную реальность, творчески галюционировал, видя то, что другие не замечали (влияние Я. Беме и других мистиков). Разумеется, нужно крайне постараться, чтобы увидеть в книге «Капитал» мистические, антихристовы сентенции. Эту экстравагантность философем Н.А. Бердяева крайне отчетливо уловил И. Ильин: «Существенно то, что то, что он создает, суть его субъективные химеры, и тревожно и опасно то, что ныне он провозглашает эти химеры якобы от лица Православия»[2].   Нам представляется, что Н. А. Бердяев высказывает крайне субъективную точку зрения, граничащую с интеллектуальным солипсизмом. В нашей статье мы попытаемся доказать, что Достоевский в вопросе о метафизической сущности мамонизма крайне близко подошел к теоретическим   воззрениям К. Маркса, а в некоторых размышлениях на вышеуказанную тему улавливается своеобразное «взаимоцитирование» авторов, полная тождественность их концептуализаций финансового капитала.

Стоит заметить, что молодой К. Маркс стоял на пороге проблематики, характерной для философии экзистенциализма. Юного ученого беспокоят следующие проблемы, возникающие в многомерности бытия: вопрос социального отчуждения, потеря в результате тотального детерминирующего влияния экономики рабочим своей человечности, своего подлинного Я, вопрос кризиса гуманизма.

Общество имеет свою структуру, в теории К. Маркса положение человека в иерархии государства зависит от его экономического статуса. Если это капиталист, государственный чиновник, удачливый биржевой игрок, то он занимает относительно более «высокое» положение по сравнению с другими, первые обладают финансовым капиталом, а вторые нет. Таким образом, мы подходим  к пониманию еще  одной причины отчуждения человека от человека: само наличие и отсутствие  капитала  может быть причиной вражды между людьми. Нужно сказать, что и у К. Маркса, и у  Достоевского эта мысль  выражена достаточно четко. Немецкий мыслитель говорит о том, что деньги являются отчужденным эквивалентом труда, его отражением, буржуа, обладая большим денежным доходом, как бы отчуждает для себя и присваивает новые социальные качества. «Побудительный мотив капиталистического производства, – пишет К. Маркс, – деланье денег»[3]. Деньги сосредотачивают в себе отчужденное могущество  всего человечества. Они дают человеку, обладающему ими, мощь всех усилий и всех творений, накопленных человеческим родом в течение тысячелетия. Господство эгоистических потребностей вынуждает человека подчинять всю свою деятельность власти чуждой сущности – деньгам и придавать деятельности значение этой чуждой сущности, то есть практически отчуждать самого себя: «Деньги – это отчужденная от человека сущность его труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком, и человек поклоняется ей»[4].

 Когда в производстве прибыли капитал создает деньги, а деньги – капитал, иначе говоря, когда человек выступает как «полностью потерявший себя человек», тогда капитал становится на его место. Определяя одновременно развитие общества и отношения между людьми, из которых оно состоит,  человек в свойственной ему функции создателя, производителя, труженика выступает как момент движения капитала, звено в циклическом процессе воспроизводства капитала. На этой стадии уже не рабочий производит капитал, а капитал – рабочего. Сопоставим несколько высказываний.

Немецкий мыслитель  в своем раннем произведении пишет: «Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои — их владельца — свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есть и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я — по своей индивидуальности — хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но деньги в почете, а значит в почете и их владелец. Деньги являются высшим благом — значит, хорош и их владелец. Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в полную противоположность»[5]. Именно на этой идее мистической силы денег Достоевский построил часть своего романа «Подросток», подход К. Маркса и Достоевского в данном контексте тождественен. Для того чтобы самоутвердиться, человеку необходимо, чтобы общество признало за ним такое право. Накопление денег  дает такие возможности, ибо  это единственный путь, который приводит на вершину буржуазного общества даже примитивного человека. Достоевский тоже уловил эту отчуждающую силу денег. С помощью них можно присваивать себе различные качества, все капиталистическое общество в их власти. В этом контексте любопытно проследить за рассуждениями главного героя романа «Подросток»: «Я может быть, и не ничтожество, но я, например, знаю, по зеркалу, что моя наружность мне вредит, потому что лицо мое ординарно. Но будъ я богат, как Ротшильд, кто будет справляться с лицом моим и не тысячи ли женщин, только свистни, налетят ко мне со своими красотами? Я даже уверен, что они сами, совершенно искренно, станут считать меня под конец красавцем. Я, может быть, и умен. Но будь я семи пядей во лбу, непременно тут же найдется в обществе человек в восемь пядей во лбу – и я погиб. Между тем, будь я Ротшильдом, – разве этот умник в восемь пядей во лбу будет что-нибудь подле меня значить? Да ему и говорить не дадут подле меня! Я, может быть, остроумен; но вот подле меня Талейран, Пирон – и я затемнен, а будь я Ротшильд – где Пирон, да может быть,  и Талейран? Деньги, конечно, есть деспотическое могущество»[6].

Рискнем предположить, что Достоевский, вероятно, читал «Экономическо-философские рукописи 1844 года», т.к. очевидны смысловые, семантические, речевые совпадения в рассуждениях мыслителей о метафизической сущности денег. У автора статьи есть несколько версий о том, где русский писатель мог ознакомиться с работой молодого немецкого экономиста и философа. Во-первых, Достоевский мог прочесть работу К. Маркса в библиотеке кружка М.В. Петрашевского. Во-вторых, находясь в длительной поездке по Европе литератор мог прочесть подобную «новаторскую» для того времени работу. В-третьих, и К. Маркс, и Достоевский великолепно знали творчество Шекспира с его антимамонистическими тенденциями. Возможно, автор «Гамлета» являлся тем связующим звеном, сформировавшим крайнюю  тождественность подходов к «проблеме капитала» у русского писателя и немецкого экономиста.

Впрочем, возможен и такой вариант, согласно которому мыслители высказывали абсолютно тождественные идеи самостоятельно и независимо друг от друга. По Г. Гегелю, абсолютный дух, коренящийся внутри интеллектуального естества разных гениев, может прорываться в разреженное общественное сознание практически одновременно, что и происходило в Германии и России.

Оригинальная мысль Достоевского заключается в том, что любая скудоумная и примитивная личность, лишенная всяких талантов и способностей, может затмить любого гения, имея в своем кармане миллион. По мнению писателя, безличность, научившееся делать деньги, становится в мамонистическом социуме выше любого гения и творца, т.к. имеет неограниченные финансовые средства.  Так рождается «сверхчеловек» «торгашеской эпохи» (в терминологии В. Зомбарта). Любопытно проследить за высказыванием главного героя романа «Подросток». «Мне нравилось ужасно, — признается А. Долгорукий, — представлять себе существо именно бесталанное и серединное, стоящее перед миром и говорящее ему с улыбкой: вы Галилеи и Коперники, Карлы Великие и Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры… а вот я — бездарность и незаконность, и все-таки выше вас, потому что вы сами этому подчинились»[7]. Признание мамонизма есть подчинение ему, личность начинает играть по тем правилам, которые предписывает ей социальный конструкт, тотально детерминирующий ее  поведение.

      Истина, красота, добро — все обесценивается под воздействием капитала. Любая «безличность» может нанять на работу гения, о чем предупреждал М.Долгорукий.  К. Маркс пишет: «Я скудоумен, но деньги — это реальный ум всех вещей, — как же может быть скудоумен их владелец? К тому же он может купить себе людей блестящего ума, а тот, кто имеет власть над людьми блестящего ума, разве не умнее их?»[9].  С другой стороны, мы должны констатировать, что подлинные гении всегда презирали царство мамоны, которое вызывало в них нестерпимое отвращение. Интеллектуальный порыв гениев —  не от мира сего, он не продается и не покупается, более того, он всегда противопоставлен диктату денег, власти, социального положения в рамках общественной иерархии. Творческий конформизм и приспособленчество — не есть признак подлинной гениальности, поэтому покупка денежным магнатом гения — всегда мнимая покупка, только симулякр сделки. В контексте наших размышлений любопытно проследить за финансовыми взаимоотношениями между Достоевским и консервативной элитой русского общества второй половины ХIХ вв. В историографии есть мнение, согласно которому произошла своеобразная «покупка» творческого гения литератора «махровыми реакционерами» типа В.П. Мещерского и К.П. Победоносцева. В чрезвычайно короткий срок литератор был назначен редактором журнала «Гражданин».  Но так ли было на самом деле? Произошло ли подчинение свободы духа мамонистическому идеалу?

 На пост главного  редактора журнала «Гражданин» претендовало два человека:  профессор Градовский и писатель Достоевский. Высшие правящие круги сделали ставку на последнего. Оговорена была и сумма редакторских услуг литератора: «В своих воспоминаниях Мещерский рассказал, как, узнав про его затруднения, Достоевский на одной из литературных сред неожиданно сам предложил себя в редакторы в некоем порыве “сочувствия к целям издания”, оговорив минимальное жалование (3 тыс. руб. в год и построчную плату)»[10]. Простота и скорость назначения Достоевского редактором — дела столь непростого — убеждают, что в нем были заинтересованы и соответственно содействовали ему самые серьезные политические силы. 16 декабря 1872 г. В.П. Мещерский и Ф.М. Достоевский обратились в Главное управление по делам печати с заявлением об утверждении последнего редактором-издателем «Гражданина». 20 декабря Главное управление уже извещает С.-Петербергский цензурный комитет о согласии. Однако в кружке князя Мещерского об этом знали еще ранее. 17 декабря А.Н. Майков в письме Н.Н. Страхову сообщал, ссылаюсь на резолюцию, наложенную на прошении Мещерского всесильным шефом жандармов  графом П.А. Шуваловым (безусловно, решившую дело), что место Г.К. Градовского занял Ф.М. Достоевский[11].   По мнению В.А. Твардовской, писатель даже находясь в должности редактора консервативного издания (полуофициальной трибуны власти) позволял себе довольно серьезные либеральные (антикапиталистические) сентенции. Но в гораздо более серьезной степени Достоевский критиковал тотальный диктат мамонистической идеологии в своих романах, где улавливается интертекстуальная, а иногда и открытая критика зарождающегося в России «общества потребления». Получается крайне любопытная ситуация, когда за счет денег правящей элиты литератор критикует и отвергает все ценности идеологии, которую эта элита исповедует.

Подлинные ценности должны быть статичными, устойчивыми к изменениям социальной сферы, политического и религиозного макрокосма, сферы идеологии. Но там, где господствует капитал, существует единственная автономная ценность – деньги, все же остальное под их детерминирующим воздействием мутирует и изменяется.

       Достоевский очень точно уловил этот «дух эпохи», когда деньги – все, а этика, мораль, закон – ничто. Эта идеология, по мнению писателя, поразила не только привилегированные сословия русского общества ХIХ века, но уже поддерживается простым народом, который так идеализировал Достоевский: «В народе началось неслыханное извращение идей с повсеместным поклонением материализму. Материализмом я называю, в данном случае, преклонение народа перед деньгами, перед властью золотого мешка. В народ как бы вдруг прорвалась мысль, что мешок теперь все, заключает в себе всякую силу, а что все, о чем говорили ему и чему учили его доселе отцы – все вздор»[12].

«Ротшильдовская идея», по выражению Достоевского, очень притягательна для человека, в котором ослаблен нравственный  императив. Поражает писателя мысль о том, что любой «серый» человек, своеобразная «безличность», нажив  состояние, может быть практически всесилен. В романе «Подросток» главный герой отмечает: «Не нужно гения, ума, образования,  а в результате все-таки – первый человек, царь всем и каждому»[14]. Достоевский считает, что отчуждающая власть денег – рациональна, а многие персонажи писателя не хотят быть рабами «золотого тельца». В конце романа «Подросток» главный герой хочет отдать свои миллионы и миллиарды нищим. Деньги еще не до конца победили в нем человека, он не является окончательным рабом мамоны,  Достоевский хочет сказать, что восстание против власти денег есть восстание против разума. Капитализм как финансовая система полностью рационализировал общество, а это значит, с точки зрения  Достоевского, лишил свободы, но своеволие человека – один из главных мотивов творчества Достоевского. Главный герой романа «Подросток» предвидит вероятность того, что он может раздать все накопленные миллионы нуждающимся, и через  этот акт достичь пика своего анархического своеволия. На такое способен лишь человек окончательно не порабощенный деньгами:   «Тогда — не от скуки и не от бесцельной тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю большего, — я отдам все мои миллионы людям; пусть общество распределит там всё мое богатство, а я — я вновь смешаюсь с ничтожеством! Может быть, даже обращусь в того нищего, который умер на пароходе, с тою разницею, что в рубище моем не найдут ничего зашитого. Одно сознание о том, что в руках моих были миллионы и я бросил их в грязь, как вран, кормило бы меня в моей пустыне. Я и теперь готов так же мыслить. Да, моя “идея”— это та крепость, в которую я всегда и во всяком случае могу скрыться от всех людей, хотя бы и нищим, умершим на пароходе. Вот моя поэма! И знайте, что мне именно нужна моя порочная воля вся, — единственно чтоб доказать самому себе, что я в силах от нее отказаться»[15]. Потеряв имущество человек-собственник может вернуться к некогда  утраченному себе.

 А. Долгорукий считает безнравственным жить беззаботно, имея гигантские возможности, которые предоставит ему многомиллионный капитал, когда большинство других людей будут влачить жалкое, полунищенское существование. Суд совести не позволил бы персонажу закрыть глаза на горе и унижение обездоленных. В совей фундаментальной работе О.А. Базалук писал: «В моральной плоскости образным аналогом института судебной власти выступает совесть как духовно-нравственное переживание разрыва реального и должного, индикатор соответствия свершившегося и возможного. Суд совести для человека морального по глубине переживаний гораздо фундаментальнее суда юридического»[16].

Именно голос совести, зарождающийся в сознании А. Долгорукого, советует ему раздать все миллионы бедным, помочь им в безудержности трагической экзистенции.   Он достиг своеволия, которое, как говорил «подпольный человек», выше всякой выгоды и составляет, по мнению Достоевского, самую главную и важную сущность человека. Подросток одержал своеобразную победу над идеей капиталистического приобретательства, – в этом контексте он сходится с самыми гуманными представителями своего поколения. Этот мотив творчества Достоевского акцентированно выражен и у К. Маркса. Немецкий мыслитель, как и Достоевский, критикует  людей, главной целью жизни которых является накопление денег: «Чем ничтожней твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь»[17]. Достоевский осознавал, что буржуазное общество поражено глубокими противоречиями. Социум, в котором одни существуют за счет других, утратил единство, существует скрытая, а иногда открытая борьба между сословиями. Привилегированные слои времен Достоевского не заботились о своих поданных. В этом Достоевский видел главный порок капиталистического общества. Он глубоко переживает утрату единства между людьми, отчужденность человека от человека: «Всяк за себя и только за себя, и всякое общение между людьми единственно для себя – вот нравственный принцип большинства теперешних людей. Основная идея буржуазии затмившей собою в конце прошлого столетия прежний мировой строй, и ставшая главной идеей всего нынешнего столетия во всем европейском мире. А безжалостность к низшим массам, а падение братства, а эксплуатация бедного богатым, – о, конечно, все это было и прежде и всегда, – но  не возводилось же на степень высшей правды и науки»[18].

Таким образом, в нашей статье мы подвергли критике представителей русской религиозной философии (в большей степени Н.А. Бердяева) за то, что они крайне тенденциозно трактовали творчество Достоевского как сугубо антимарксистское. В нашем исследовании метафизической сущности мамонизма писатель выступает как своеобразный единомышленник немецкого философа, сходство некоторых сентенций персонажей Достоевского с размышлениями К Маркса в его работе «Экономическо-философские рукописи 1844 года» просто поражает. В контексте данных интерконтекстуальных совпадений появилась версия о творческо-рефлексивном заимствовании Достоевским некоторых идеологем немецкого экономиста.