Значительное количество теорий, представлений об образе человека в информационном обществе, уходящих корнями еще в античность, до сих пор оставляют на поверхности проблемы человеческой уникальности, индивидуальности и идентичности. Хотя в начале XXI века массовое, конвейерное производство, стандартизация образа жизни большинства людей способны затмить собой творческое, индивидуальное, неповторимое в каждом человеке, но вопросы самосознания остаются особенно актуальными. Одним из направлений, рассматривающих проблему человека, стал постмодернизм, который представляет собой явление современной культуры, затрагивающее образ мышления, образ жизни, в том числе, отражающееся на политике и экономике.

Рассматривая историю постмодернизма стоит обратить внимание, что его зарождение происходит в конце 60-х годов ХХ века, когда модернизм практически полностью исчерпал себя в поиске новых идей, происходит разрушение традиционной образности и создаются новые философия и искусство. Культура постмодерна формируется в условиях нового общества, который Е. Масуда называет информационным, Д.Белл постиндустриальным, а З.Бжезинский техногенным.

В настоящее время существует значительное количество подходов к пониманию термина «информационное общество», каждый автор пытается определить его ключевые характеристики. Но среди всей массы критериев возможно выделить основные, которые выделяются всеми исследователями.

Во-первых, внимание уделяется структуре производства. Отмечается, что имеет место переход от производства товаров к производству информации и услуг. Действительно, индустриальный период вывел производство товаров на новый уровень, насытив общество, в связи с чем на новом этапе необходимо насыщать общество услугами и информацией. Учитывая уровень насыщения и доступности товаров массового потребления, общество становится «обществом потребления».  Эта лавина товаров зачастую вытесняет потребление духовных благ, что приводит к изменению смысла жизни. Основной целью становится именно потребление.

Изменения затрагивают и структуру труда. Начинает доминировать высокотехнологичные и интеллектуальные виды труда. Процесс труда подвергается компьютеризации, а сущность понятия «рабочее время» размывается. Особое внимание уделяется интеллектуальному труду, но его характер меняется.

Обращая внимание на такое ключевое понятие экономики как собственность, стоит отметить, что роль собственности также меняется. Особую роль получает информационная собственность, сконцентрированная в руках монополий, в то время когда физическое обладание теми или иными предметами практически теряет свой смысл без наличия доступа к информационным каналам связи.

Социальная структура подвергается размыванию. Стратификация по уровню потребления сменяет классовое деление. Общество начинает развиваться с большей скоростью, а основным трендом, включающим в себя все основные мировые процессы, становится глобализация. Она затрагивает все направления жизни человека, включая сознание, которое подвергается деидеологизации. Мировоззрение человека становится вариантом мягкой идеологии, где мирно уживаются элементы, которые ранее рассматривались как несовместимые.

Но вместе с тем главной проблемой для человека становится проблема выживания. Ее провоцируют различного рода экологические катастрофы, новые болезни и т.д. Это затрудняется тем грузом в виде знаний, который наваливается на человека. Информация предыдущих поколений, предлагаемая человеку, не может быть в полном объеме осмыслена и переработана. Человек начинает чувствовать себя неполноценным, что в постмодернистской концепции приводит к чувствительности, выражаемой в безучастности ко всему происходящему. Он открыт ко всему, воспринимая это в качестве знаковой поверхности, за которую не стоит стремиться, познание глубины вещей уходит на второй план. К отмечал М.Эпштейн, постмодерн становится культурой легкого и быстрого касания, довольствующейся миром симулякров.

Осмысление всех этих вещей приводит к формированию нового направления философии, названного философией постмодернизма. Данный термин (постмодернизм) был введен Жаном-Франсуа Лиотаром как «духа времени». По его мнению, постмодерн – это современный тип философствования, своего рода это постнеклассическая философия, дистанцирующаяся от классики и модернистской философии. Данное направление в настоящий момент находится на стадии становления, так как ее категориальный аппарат еще не сформирован но ряд терминов и категорий уже являются общепризнанными и общеупотребимыми.

Постмодерн отказывается от дифференциации философского знания на гносеологию, онтологию и так далее, отмечая невозможность формирования современной метафизики как таковой. Философия постмодерна рассматривает современный стиль мышления как «постметафизический» и видит себя вне бинарных оппозиций. В.Вельш отмечает, что постмодерн может быть рассмотрен как состояние радикальной плюральности, где постмодернизм становится его концепцией. Философия постмодерна базируется на выводах постструктурализма и структурализма. Я зык рассматривается как универсальный феномен, соответственно, все, что создано человеком, есть язык. Данный принцип использовался также в средневековой схоластике, в герменевтике, в работах М.Хайдеггера, но основанием теории данную идею сделал Ф. де Соссюр. В связи с этим, постмодерн начинает рассматривать всю реальность как знаковую систему. Языку начинают преписываться такие свойства как активность, власть над культурой и субъектом, бессознательность функционирования, свобода, открытость. Текст получают свой смысл в процессе чтения, а не написания, а восприятие текста рассматривается в постмодернизме как игра.

Культура постмодерна, как отмечает Джеймисон, становится все более человеческой, так как становится абсолютно искусственной, абстрагируясь от природы, реальности, объективного смысла, духа и становится лишь текстом, который осознается в качестве языка. Он (язык) гипостазируется, что выступает как общая установка постмодернистской философии, на которой базируются иные идеи и понятия[2;18].

Говоря об идеи человека в постмодернизме также стоит отметить, что понятие «человек» является одним из базовых, общетеоретических, но и лишенных какой-либо определенности. Исходя из этого, единый дискурс о человеке практически невозможен. Как уже было отмечено, постмодернизм близок к идеям постструктурализма, в котором внимание уделяется роли центра, который вообще отрицается как таковой. Этот процесс децентрации оказывает свое влияние на человека, делая его незначительным элементом мира. Но человек не отрицается полностью. Децентрация также подразумевает, что человек – это множественное «Я», взятое вместе.

Критический взгляд на человека в постмодернизме формировался под влиянием идей Ницше, что выразилось в двойственности взглядов на человека. Ценностью человека становится его потенциал, позволяющий достичь подлинного существования, посредством преодоления проблем, засасывающих человека, таких как нервные расстройства, желание и погоня за счастьем, болезни и страсти[3;65].

Опираясь на идеи Юнга, Батай отмечал, что человек должен быть переоткрыт. Необходимо анализировать тот факт, что характер человека отягощен злом. Именно в структуре характера можно найти страсть к разрушению и садизму. Но это зло гораздо глубже сидит в человеке, но оно не свойственно всем людям. На протяжении всего развития человечества отдельный индивид изменился не сильно. Варвара от цивилизованного человека отличает лишь владение речью. Ссылаясь на эссе М.Бланшо, Батай утверждает, что насилие лишено дара речи [1;34].

Для человека характерной чертой становится наличие двух специфических характеристик: труд и сознание смерти. Их взаимосвязь диалектична. Производительный труд делает человека человеком. Но сущностным определением человека становится уничтожение и непроизводительная трата. При этом современное капиталистическое общество ставит во главу угла принципы производительности, полезности, упорядоченности, что противоречит человеческой сущности, извращает ее. В связи с этим необходимо развивать идею экономики бесцельных трат, которая становится первичной по отношению к буржуазной экономике, экономике рациональности, бережливости, сверхорганизованности.

В работах Фуко прослеживается идея, что человек подвержен иллюзиям, что исходит из характера самого разума. По его мнению субъект был возвышен до общечеловеческого разума, что привело к превращению всего в объективацию. Победа разума, регламентирующего все на свете, оказала воздействие и на природу, и на потребности организма, и на всю человеческую популяцию. Жизнь человека начинает отрываться от социума, от природно-биологического основания, от культуры. Но человеческое поведение определяется в большей степени борьбой за признание. Исходя из этого необходимо искать новый способ философствования, отказавшись от рационалистического[4;41].

Делез и Гаваттари предлагают заострить внимание на поиске универсальных механизмов функционирования желания, заключающегося в отречении от капиталистического социума, базирующегося на «желающем производстве». Эти желания основываются на бессознательном. В постмодерне человек должен освободить себя, высвободив революционные силы желания, направленные на освоение социально-исторического контекста. Человек становится машиной желаний, бытие которого вытекает из единства человека и природы, человека и машины. На индивида переносятся свойства материи, лишающие его психической жизни на уровне микромира.

Из сказанного следует, что постмодерн по своей сути не разрушает человека. Он обращается к традициям мифологического сознания, связанного с природой, деланием быть в гармонии. Постмодернизм реализуется в рамках магистральных направлений современной культуры, ориентируется на наиболее актуальные проблемы, изучаемые в рамках гуманитарного и естественнонаучного познания.

ЛИТЕРАТУРА

1. Батай Ж. Сад и обычный человек// Маркиз де Сад и XX век. М., 1992.

2. Бланшо М. Неописуемое сообщество. М., 1998.

3. Бланшо М. Неописуемое сообщество. М., 1998.

4. Фуко М. Воля к знанию. М., 1996.

Облик армии как социального института меняется под воздействием новых военных угроз, внешнеполитических и внутриполитических приоритетов государства, научно-технического прогресса в области вооружения и военной техники, развития способов ведения боевых действий, экономических и социальных изменений в государстве и в мире, процессов глобализации и других факторов. Социологическое осмысление происходящих трансформаций началось в 60–70 годы ХХ века, классические для военной социологии работы  С. Хантингтона, М. Яновица, Ч. Москоса  до сих пор провоцируют дискуссии и служат теоретической базой для современных эмпирических исследований.

В контексте нашей работы интересными представляются идеи М. Яновица об отношениях армии и общества и типах военных профессионалов. По мнению М. Яновица, в условиях Холодной войны идеальным типом армии являются полицейские вооруженные силы, которые применяют насилие лишь при строго определенных условиях и сохраняют прочные связи с обществом, безопасность которого обеспечивают. М. Яновиц выделяет три типа офицеров, составляющих армейскую элиту: героев, менеджеров и технологов. Офицеры-герои являются олицетворением воинских традиций мужества и отваги, они поддерживают боевой дух армии и осуществляют преемственность поколений. Офицеры-менеджеры заняты более конкретными, практическими сторонами организации военного дела. Офицеры-технологи несут в армию идеи научно-технического прогресса и обслуживают сложную военную технику [2]. Заслуга М. Яновица состоит в том, что он обратил внимание на трансформацию социального института армии в сторону большей открытости обществу, а также на возрастающую роль науки и военных ученых в армии, проникновение гражданских ценностей в офицерскую среду, участие гражданских преподавателей в обучении офицерских кадров.

В новейшей истории, после окончания военно-политического противостояния СССР и США, армии мира все чаще начали сталкиваться с новыми вызовами: малыми войнами, информационными операциями, операциями невоенного типа, конфликтами низкой интенсивности, гибридными войнами, участием во внутриполитических кризисах. В военной доктрине РФ среди характерных черт современных военных конфликтов названы: комплексное применение военной силы и сил и средств невоенного характера, применение вооружения, основанного на новых физических принципах, использование воздушно-космического пространства, усиление роли информационного противоборства, сокращение временных параметров подготовки к ведению военных действий, использование сетевых систем управления, создание на территориях противоборствующих сторон постоянно действующей зоны военных действий [3].

Изменившийся характер военных угроз предъявляет новые требования к военной организации и компетенциям военных профессионалов. За последние десятилетия существенно изменился ролевой репертуар военнослужащего, расширившись до создания стабильной безопасной среды и поддержания законности на постконфликтном пространстве. Новая социальная идентичность современного военнослужащего сочетает роли дипломата, военного специалиста, полицейского, командира-лидера, обладающего дипломатическими навыками и кросс-культурной компетентностью, умениями налаживать связи с местным населением, правительством и силами безопасности на территории чужого государства.

В западной военной социологии в настоящее время активно разрабатывается предложенная американским ученым Ч. Москосом теория, описывающая переход к  армии постмодерна. Согласно концепции Ч. Москоса, военная организация в ХХ веке пережила три этапа развития. Первый этап – модерн, начиная с конца XVIII века до окончания Второй мировой войны, характеризуется массовостью армий, защищающих национальные государства. Армия позднего модерна, существовавшая в послевоенный период до начала 1990-х годов представляет собой переходный тип. Армия постмодерна, появившаяся после распада биполярной системы, представляет собой качественно новый тип, имеющий коренные отличия от предыдущего по многим параметрам. Отличительными чертами армии постмодерна является уменьшение её численности и повышение профессионализма, усиление роли военнослужащих женского пола и гражданского персонала в обеспечении военной безопасности. В рамках этого направления военными социологами изучаются мотивация, барьеры военной социализации данных социальных групп, конфликты идентичностей, дискриминационные практики, влияние на эффективность военной организации. Нетрадиционными участниками современных военных операций становятся также частные военные организации, порождая новое явление аутсорсинга военной безопасности. В связи с этим возникают социологические проблемы сохранения корпоративности и профессиональной этики, а также морально-правовые вопросы монополии государства на применение вооруженной силы.

В соответствии с моделью Ч. Москоса, к странам с армиями постмодерна можно отнести США, Канаду, Германию, Францию, Великобританию, Нидерланды. Данию, Италию; к странам с переходным типом армии от позднего модерна к постмодерну относят Австралию, Португалию, Польшу, Чехию, Венгрию, Румынию, Турцию; армия Израиля менее остальных соответствует эпохе постмодерна и сочетает черты армии раннего и позднего модерна [4].

Российские Вооруженные Силы не подвергались специальному анализу с точки зрения теории Ч. Москоса, но можно предположить, что наша армия обладает как чертами армии модерна, так и постмодерна. С одной стороны, задачами преобразований последних лет объявлены профессионализация, сокращение численности армии, переход на аутсорсинг в некоторых сферах, гуманизация военной службы по призыву, замена военнослужащих гражданским персоналом на ряде должностей, разрабатывается правовая база функционирования частных военных компаний и т.д. Среди наиболее значимых результатов преобразований в этой сфере необходимо выделить, во-первых, развитие системы гражданского контроля и повышение уровня информационной открытости Вооруженных Сил. Общественные организации, объединяющие родителей военнослужащих и ветеранов, Общественный совет при Министерстве обороны России способствуют поддержке мероприятий по социальной защите военнослужащих. Официальный сайт Министерства обороны предоставляет всестороннюю информацию для различных категорий граждан и является одновременно каналом обратной связи.

Во-вторых, на протяжении последних лет происходит процесс сближения образа и качества жизни военнослужащих и других социальных групп. На смену существовавшей в советское время ведомственной системе обеспечения практически всех социально-культурных потребностей военнослужащих и членов их семей (в жилье, отдыхе, образовании детей, лечении) приходят рыночные механизмы их удовлетворения. Несмотря на сложности переходного этапа, связанного с монетизацией льгот, сокращением числа ведомственных детских садов, школ, поликлиник, передачей недвижимого имущества в муниципальную собственность, введением ипотечной системы жилищного обеспечения, для военнослужащих созданы возможности выбора качественных услуг, соответствующих современным социальным и культурным потребностям российских граждан.

В-третьих, военное ведомство идет навстречу интересам гражданского общества, как источника призывного контингента. Сокращение срока военной службы по призыву и кардинальные изменения её условий, объединенные понятием «гуманизация», позволили молодым людям проходить военную подготовку, сохраняя элементы привычного образа жизни. Военнослужащие могут пользоваться мобильными телефонами в установленном порядке, ходить в увольнение в гражданской одежде, имеют право на «тихий час» в дневное время, не привлекаются к выполнению хозяйственных работ, преимущественно остаются служить в родном регионе [5].

С другой стороны, неизменными для нашей армии остаются некоторые важнейшие признаки, не позволяющие однозначно отнести Вооруженные Силы к типу постмодерна. Новые военные вызовы, привлекающие наибольшее внимание  западных ученых, пока не стали доминирующими для России. Миротворчество, операции по принуждению к миру, гуманитарные миссии, – являются важной частью деятельности Вооруженных Сил, однако главной задачей армии по-прежнему остается оборона государства и защита национальных интересов от непосредственных угроз вблизи государственных границ. Соответственно, образ военного профессионала в России по-прежнему наделен героическими чертами, военная культура транслирует традиционные ценности, а система военного образования нацелена на формирование классических военных компетенций, не акцентируя внимание на дипломатических и кросскультурных компетенциях военнослужащих.

Какими бы социальными характеристиками и национальными особенностями не обладали вооруженные силы, общей чертой для всех современных армий развитых стран является модернизация средств и способов ведения войны с целью минимизации человеческих потерь среди военных и мирного населения. Поворот к «постгероической» военной идеологии в развитых странах вызван двумя факторами: увеличением доли конфликтов низкой интенсивности, не представляющих реальной угрозы для физического существования государства и усложнением военной техники и технологий.  Современная военная техника позволяет вести бесконтактные операции, автоматизировать управление войсками, заменять людей беспилотниками и другой роботизированной техникой на особо опасных участках работы [6].

Оборонно-промышленный и военно-научный комплексы в России также нацелены на внедрение высокотехнологичных и инновационных разработок в сфере обеспечения безопасности государства. На выставках и форумах, посвященных новинкам военной техники, представляются образцы цифровых технологий связи и автоматизированного управления войсками, специальные и защищенные транспортные средства, средства индивидуальной защиты личного состава, средства связи и видеонаблюдения, а также средства нелетального воздействия и спецсредства для подразделений специального назначения и разведки, беспилотные летательные аппараты и другие современные средства ведения боевых действий [7].

Разработка и производство сложной военной техники требует повышенного внимания к кадровому обеспечению оборонно-промышленного комплекса. История ХХ века показывает, что к работе над крупными научными проектами, связанными с обороной государства, всегда привлекались наиболее сильные научные школы, независимо от их ведомственной принадлежности. На современном этапе военного строительства также требуется поддержка российского научного сообщества и ведущих высших учебных заведений для подготовки кадров для военно-научного комплекса.

Осознание беспомощности, хрупкости, уязвимости тела, его объективация нагляднее всего отразились в искусстве, на примере которого будет рассмотрена одна из форм телесной репрезентации, свойственная эпохе постмодерна [1].

Окончание Второй Мировой войны ознаменовало усиление глобализационных процессов. Культурная интеграция повлекла за собой появление новых художественных практик в разных странах, в том числе бывших ранее культурно «изолированными».

Так, в конце 50-х годов ХХ века в Японии появился новый вид танца – «буто». Он возник под влиянием идей авангардизма, дадаизма, сюрреализма, развивающейся на Западе новой хореографии: танца модерн и экспрессивного танца (Р. Лабан, М. Вигман). Несмотря на то, что современные танцевальные направления пришли в Японию одновременно с классическим балетом, они были восприняты танцовщиками и общественностью более благосклонно из-за антропологических особенностей нации и эстетического канона [2]. Новую технику японского танца разработали Кадзу Оно, Акира Касай и Тацуми Хидзиката, в последствие основавшие группу под названием «Анкоку буто». О.П. Святуха в своей статье отмечает, что созданный танец не вписывался в хореографические формы, существовавшие на тот момент в Японии, а также порывал с эстетическими установками общества в целом [3].

Принципы дадаизма, к которым можно отнести иррациональность, цинизм, разочарованность, бессистемность и отрицание признанных стандартов в искусстве [4], определили глубинную суть буто. Танец центрировал внимание ни на движениях, а на онтологической ценности тела самого по себе, что было подчеркнуто Тацуми Хидзиката. Танцор в своих выступлениях отмечал, что в основе буто лежит обращение к таким «неприглядным», «неэстетичным» сторонам существования, как болезнь, слабость, беспомощность, физическая деформация человека, смерть, разрушение тела [5]. В хореографии Тацуми Хидзиката уподобляет танцовщика беспомощному ребенку, который не способен преодолеть свое унизительное положение, свою слабость и беспомощность перед взрослым. Подобная трактовка может расцениваться как метафора ощущения себя человечеством перед лицом прогресса, сил куда более могущественных, нежели оно само. Неосознанные, интуитивные движения детей, их трудности на пути постижения собственного тела, восприятие его как постороннего объекта, во многом определили манеру танца. Тело в буто есть объект и субъект исследования, проникающий в сущность вещи и сливающийся с ней.

Основными особенностями японского авангардного танца можно назвать следующие обязательные аспекты: поддержание низкого положения центра тяжести тела, за счет кривых, согнутых ног; извлечение жестов и поз, «похороненных в потемках истории, и выпуск их через обнаженные белые тела»; танец в извращенном, аномальном стиле» [6]. Также отличительной чертой буто является отсутствие высоких прыжков и быстрых вращений, характерных для классического балета. Движения направлены не вверх, а вниз и к центру тела. Часто танцовщики своими действиями обращаются к образу зародыша в утробе матери: ноги и руки подгибаются, выворачиваются стопы. Главная задача танцора – сконцентрироваться на своих внутренних ощущениях и переживаниях тела, а не на внешней стороне танца, поэтому часто процесс создания танца или репетиции обходятся без зеркал. Сакральный смысл преобладает над визуальным. Все сконцентрировано в большей степени на взаимодействии тела и сознания танцующего. Практик буто апеллирует к эмоциям зрителя, не прибегая при этом к общепризнанным на западе понятиям красоты тела или грации движений, порой намеренно «уродуя» их.

В буто тело человека перестает быть средоточием грациозности, физической красоты и венцом творения. Новый танец демонстрирует другую суть индивида, обращенную к недостаткам, слабостям, несовершенству. Такое «патологическое» тело сформировано историей и культурой ХХ века [7]. Оно утверждается в искусстве через художественную практику буто.

Примечательно, что зародившись в Японии, буто стало наиболее популярным в конце ХХ – начале ХХI века в западной культуре. С 80-х. годов большое количество танцовщиков и театральных коллективов Америки, стран Европы, России проходят обучение у японских мастеров, начинают практиковать авангардный танец.

Психоаналитик Д. Ольшанский пишет, что буто в таком контексте является своеобразным «поиском культурных кодов и пролаганием возвратных путей к первоосновам театра» [8]. Танцовщик буто «вытаскивает» из подсознания национальные, в некоторых моментах даже стереотипные, особенности менталитета и двигается согласно этим особенностям. Позы и жесты в танце наделяются новыми смыслами.

Сегодня буто – это инструмент активно развивающегося пластического театра – новой формы невербального театрального искусства. Процесс интеграции в различные художественные практики и культуры делает танец особенным, наполняет его национальным колоритом. Однако общие тенденции обращения к телу как к специфическому инструменту, обладающему особой хрупкостью, уязвимостью укрепляются. Оно презентуется как познающий субъект, и одновременно как объект, воплощающий в себе сущность других предметов, как деформированное культурой, опустошенное и заново наполненное посторонним смыслом. В условиях постмодернистской культурной парадигмы, виртуализации культуры [9], превращение реальности в симуляцию, буто становится специфической формой телесной репрезентации, при которой с одной стороны, тело перестает быть гармоничным, целостным в классическом понимании, с другой стороны, остро обращает внимание на самое себя, привлекая интерес к его онтологической ценности в целом, со всеми несовершенствами, слабостями и уязвимостью.

Модернизм, опираясь на присущие ему методы и подходы, старается дойти до смысла при помощи какого-либо адекватного языка, часто напрямую, интуитивно. Постмодернизм же, хотя и исходит из тех же посылок, объявляет следующее: принципиальное обретение смысла в принципе невозможно. Вследствие этого, можно сказать, что он замыкается на стилизованном воспроизведении самых разных, но в равной степени условных языков. Если вести речь именно о кинематографе, то это значит, что язык кино воспринимается как адекватный и прозрачный, даже если эффект условности монтажа и жанра перевешивается эффектом достоверности фотографического воспроизведения реальности.

Модернизм осуществляет деконструкцию языка, обнажает приёмы. В качестве примеров можно привести монтаж у Эйзенштейна и сюрреалистов, коллаж у Годара. Тем самым он отрицает старые смыслы, воспринимая их в качестве ложного сознания, идеологии. Постмодернизм же вообще отказывается от какой-либо идеологии, иерархии ценностей, и вместо деконструкции в рамках сознательной стилизации осуществляет обратную реконструкцию языка кинематографа. В 60-х — начале 70-х годов кинематограф переосмысливает мифы и стереотипы, присущие традиционным жанрам, к примеру, вестерну («Маккейб и миссис Миллер» Р. Олтмена), гангстерскому фильму («Крестный отец» Ф. Копполы). Но со временем акцент переносится с «человеческого» содержания кинофильма на его достоверность с точки зрения психологии, а также на его формальные элементы, то есть можно сказать, что на «текст» как таковой. К примеру, в работе уже упомянутого выше Фрэнсиса Копполы, которая  имеет название «Клуб «Коттон», формальная выстроенность повествования играет наиболее важную роль, нежели содержательный элемент фильма.

На рубеже 70-80-х годов появляются различные «космические фантазии» и авантюрные эпопеи, которые построены исключительно на интересе к формальному повествованию и часто подаются в пародийной форме. Пародийный и стилизаторские подходы к повествованию сюжета часто сочетают в себе обильное цитирование и различные отсылки к другим фильмам, к классике отдельно взятого жанра. В результате этого происходит увеличение количество ремейков, то есть новых фильмов, в основе которых лежат старые сюжеты. В жанре криминала и триллерах почти полностью исчезает оценка героев с морального аспекта, или она задаётся в пародийной форме. Стоит отметить, что использование данных подходов не доходит до того, чтобы не создавать напряжение. Примерами использования упомянутых выше подходов можно увидеть в фильмах «Настоящая любовь» Т. Скотта и «Криминальное чтиво» К. Тарантино.

Также следует заметить, что в постмодернизме между всеми «текстами» устанавливается равенство, ведущее к «эстетическому популизму». Это обуславливается тем, что элементы высокой, элитарной культуры смешиваются с элементами массовой культуры, что, в свою очередь, происходит вследствие того, что для постмодернизма ценностная и смысловая иерархия выглядит как проявление авторитаризма.

Помимо упомянутых выше, представителями постмодернистского направления в кинематографе считают Гринуэя — в Англии, Бейнекса во Франции. Кинофильмы упомянутых режиссёров сложны и запутаны в аспекте построения. Один из самых известных кинофильмов Гринуэя – «Контракт рисовальщика». Данный кинофильм можно с полной уверенностью отнести к направлению постмодернизма. В этом кинофильме вообще отсутствует какое-нибудь представление о морали человека. Все герои кинофильма глубоко развратны, хоть и внешне выглядят притягательно. Здесь истина, правда стоят наравне с заблуждением, ложью, поэтому зритель перестает понимать происходящее на картине. Зрителю вряд ли получится испытать чувство сопереживания к главному герою. Данный кинофильм нельзя воспринимать однозначно, он только подчёркивает то, что в людях напрочь отсутствует мораль, показывая омерзительность этих людей.

Также в направлении постмодернизма можно выделить картину Киры Муратовой «Настройщик». Данный кинофильм представляет собой современную интерпретацию мемуаров знаменитого российского сыщика царских времен Аркадия Кошко. Как и в ленте «Контракт рисовальщика», герои киноленты оказываются втянутыми в некую игру, что в какой-то степени присуще направлению постмодернизма. Картина пронизана тончайшим юмором, на протяжении всего фильма зрителем овладевает улыбка. Но также он может испытывать чувство полного опустошения вследствие отсутствия морали у главных героев.

Конечно же, как одного из лучших представителей данного направления следует ещё раз выделить Квентина Тарантино. Всё его творчество неоднозначно и двойственно. Его картины жестоки,  беспардонны и пропитаны постмодернистской иронией. Эстетизация жестокости – важная черты, присущая его кинофильмам. Действительно, насилие является неотъемлемой частью всех его работ. В качестве примера можно привести эпизод из киноленты «Убить Билла» – сцена битвы Чёрной Мамбы с головорезами в Доме Голубых Листьев. Двадцатиминутная расправа «Невесты» с телохранителями главы токийской мафии Орен Иши гиперболизирована до предела: невероятные боевые приёмы, 57 трупов и море бутафорской крови. Примечательно, что в реальной жизни режиссёр является ярым противником насилия.

Таким образом, постмодернизм – новое направление в искусстве, проявляющееся во многих его видах. Данное направление поддаётся неоднозначным интерпретациям, его черты резко выделяются среди многих других направлений искусства. Оно имеет место и в настоящее время, в том числе и в кинематографе, который в последние десятилетия развивался наиболее быстро.