Не для кого не секрет, что в современном мире семья переживает острый кризис, вызванный многими причинами, в числе которых смена аксиологиических приоритетов в обществе, урбанизация, эмансипация и многое другое.

В связи с этим актуальность приобретает проблема изучения основных ценностей семейной жизни в трудах виднейших педагогов и философов прошлых веков, а также значение этих ценностей в сознании наших современников.

Следует отметить, что сопоставление философских трудов русских и белорусских мыслителей неслучайно, так как исторические судьбы двух этих восточнославянских этносов тесно переплетены между собой, более того, в настоящее время социально-политическая обстановка, сложившаяся в России и Белоруссии, очень похожа. Наши народы объединяет еще одно важное обстоятельство, заключающееся в традиции ценностного, почтительного отношения к семейной жизни. Безусловно, эта традиция уходит своими корнями в общую для русских и белорусов славянскую, а потом и христианскую культуру Древней Руси.

По мнению этнографов, восточнославянским племенам было присуще так называемое «родовое сознание», которое проявлялось в почтительном отношении как к старшим членам семьи, так и предкам. В этом ключе ценностями семейной жизни выступали: уважение к старшим, доброта, сила духа, смелость, трудолюбие, взаимопомощь [1]. К сожалению, более полно картину ценностных семейных ориентаций восточных славян мы не можем воссоздать из-за фактического отсутствия письменных источников, христианская же традиция Древней Руси оставила достаточно большое количество оригинальных авторских сочинений, позволяющих судить о значении семьи в жизни человека той поры.

Источники древнерусской книжности свидетельствуют о том, что семья понималась как важнейшая духовно-нравственная ценность,с соответствующим православным укладом жизни и высокими нормами нравственного отношения между домочадцами. Так, например, Т.В. Чумакова указывает на особый этико-аксиологический контекст древнерусской культуры, объединявший религию, искусство, хозяйственную и личную жизнь, главной целью которого было спасение [2, с 16]. Отсюда исходили и главные семейные ценности: жертвенной любви, верности, целомудрия, терпения, смирения, почитания и послушания старшим, чадолюбия.

О приоритете этих ценностей в семейной и общественной жизни пишет в своем «Поучении» князь Владимир Мономах (XII в.), рассматриваются эти ценности в притчах другого яркого представителя этого столетия – епископа Кирилла Туровского. Частично мы находим примеры ценностного отношения к семье в произведениях распространенного в те века агиографического жанра – житиях Бориса и Глеба, Феодосия Печерского, Ефросинии Полоцкой, а также в историко-литературных сочинениях «Повести временных лет» и «Слове о полку Игореве».

Именно в этих дошедших до нас памятниках древнерусской мысли в качестве образца предлагается четко иерархичная система ценностей, на несколько столетий определившая направление всей древнерусской культуры: Бог – семья – общественное служение – личные интересы. Безусловно, в этой системе личные интересы фактически не учитываются, отсюда, возможно, и распространенность браков, заключаемых не по свободному выбору жениха и невесты, а по благословению родителей.

При этом нами не оспаривается суждение, высказанное проф. Г. Митрофановым [3], о том, что столь высокое место семьи в структуре ценностных ориентаций было определено лишь малым кругом интеллектуальных и религиозных деятелей Киевской Руси, в понимании же большинства населения крепость семьи определялась «общинным сознанием» с его приоритетом коллективного над личностным.

Трагические события XIII–XIV  вв. разделили историческую общность русского и белорусского народов, восточная часть Руси оказалась под татаро-монгольским игом, а западная вошла в состав Великого княжества Литовского, а в 1569 г. в польско-литовскую Речь Посполитую. Данное обстоятельство обусловило определенное западное влияние на сознание белорусских мыслителей. С одной стороны, это влияние заключалась в проникновении догматов католицизма (а, как известно, католичество от православия отличает секуляризованность и ярко выраженное личностное начало); с другой, – в популяризации идей Возрождения, а позже и Реформации, проповедующих идеологию индивидуализма.

Таким образом, расшатывалась система ценностей древнерусского сообщества, и хотя пока религиозное понимание мира оставалось на первой месте, семья, общественное служение, личные интересы становились практически равнозначными друг другу.

Однако, изучая работы белорусских философов и общественных деятелей XV–XVIIIвв., мы можем увидеть, что влияние западных идей индивидуализма в них неравнозначно друг другу. Так, частично прослеживаются эти идеи в сочинениях Франциска Скорины, Николая Гусовского, Симона Будного, Василия Тяпинского, а вот в трудах Лаврентия Зизания, Стефана Зизания, Мелетия Смотрицкого, Спиридона Соболя, Леонтия Карповича, Афанасий Филипповича, Епифания Славинецкого они практически не имеют своего значения.

В философско-педагогическом наследии знаменитого выходца из Белоруссии – философа, педагога и литератора Симеона Полоцкого (1629–1680) семейные ценности также рассматриваются достаточно высоко. Более того, Полоцким была создана оригинальная система взаимосвязи семейного, религиозного и трудового воспитания, включавшая идеи воспитывающего обучения, значения примера родителей в воспитании, меры поощрения и наказания ребенка и др.

Но в Москве, куда Полоцкий был приглашен в 1667 г. как переводчик, определенная часть консервативно настроенных кругов считала его настоящим «западником». Позже при дворе московского государя Симеон занял высокую должность наставника царских детей – Алексея, Федора, Софьи и малолетнего Петра.

В будущем царь Петр I выбрал для России западный путь развития, превратив свое государство в мощную империю с приоритетом общественных ценностей служения государству над личными, в том числе и семейно-религиозными.

Российская империя набирала свою силу и к концу XVIIIстолетия в результате нескольких разделов Речи Посполитой включила в свой состав белорусские земли. Так, судьба двух государств снова стала единой.

XIX в. в истории русского и белорусского народов характеризуется схо­жими процессами постепенного разделения философско-общественной мысли на два направления, которые мы можем обозначить как умеренно-традицион­ное и революционно-демократическое. Представители первого направления (К.Д. Ушинский, Н.И. Пирогов, П.Ф. Каптерев, славянофилы А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, И.С. Аксаков и западноруссисты Иосиф Семашко, К.А. Говорский, М.О. Коялович) рассматривали семью в качестве значимой личной и общественной ценности в рамках единой религиозно-государственной концепции, деятели второго – А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский, К.С. Калиновский, Ф. Богушевич, А. Гуринович– выступали за значительное преобразование как семьи, так и всего общества.

Революционные события 1917–1918 гг. утвердили идеи второго направления, была сформирована новая система ценностей, поставившая на первое место общественные интересы – коллективизм, на ступень ниже – личные потребности, а семья, как и вера в Бога, объявлялись уходящими в небытие «пережитками» прошлого. В 20-е гг. XX столетия активно стали пропагандироваться идеи «свободной любви» (А.М. Коллонтай), эмансипации женщин и включения их в сферу труда, приоритета общественного воспитания над семейным (Н.К. Крупская).

И хотя через несколько десятилетий государство, осознав, что радикальный отказ от семейной жизни для человека невозможен, приняло ее в качестве необходимой «ячейки общества», сложившаяся в общественном сознании система ценностных ориентаций не способствовала укреплению семейных отношений. Так, понимание любви как личного чувства, мало связанного с верностью и долгом, приводило к непрочности заключаемых браков, повсеместная занятость женщин в профессиональной сфере определила малодетность советской семьи, почтительное отношение к старшим сменилось желанием независимости молодых, что привело к распространению нуклеарных семей.

Но еще более усугубилось положение семьи после распада СССР, когда главной ценностью были объявлены эгоистическое потребности личности.

Все эти преобразования и стали причинами семейного и демографического кризисов, особенно ярко проявившегося ныне в России.

Отрадно видеть, что в последние годы в наших странах происходит процесс осмысления причин этих кризисов и попытки возродить крепость семьи. И это возрождение должно начинаться с возвращения семье того высокого места в системе ценностных ориентаций человека, которое она по-настоящему заслуживает.

Библию часто называют «Книгой книг». Можно с уверенностью утверждать, что мировая литература состоялась благодаря библейским сюжетам, мотивам и образам. Герои библейских повествований знакомы многим людям и целым нациям, но зачастую случается так, что один и тот же библейский персонаж в разных культурах имеет различное истолкование. И по праву данная особенность относится к образу ученицы Иисуса Христа  Марии Магдалины.

Ее имя среди апостолов-мужчин, ее судьба, покрытая завесой тайны, служение Богу и людям вызывает не только благоговение, но и желание по-своему понять и оценить значение этой фигуры во всем евангельском повествовании. Связано это отчасти и с тем, что в «Новом Завете» имя Марии Магдалины упоминается лишь в нескольких эпизодах:

— исцеление Марии Иисусом Христом от одержимости семью бесами (Лк.8:2);

— служение Христу наравне с апостолами (Мк.15:40–41, Лк.8:3);

— присутствие на Голгофе при кончине Господа (Мф.27:56 и др.) и свидетельство его погребения (Мф.27:61 и др.);

— появление Магдалины с другими женами-мироносицами у Гроба Господня и встреча их с ангелом, возвестившем о Воскресении (Мк.16:1–8);

— встреча Марии первой из других учеников с воскресшим Спасителем, которого она сначала приняла за садовника, но, узнав, устремилась дотронуться до него. Христос не разрешил ей этого, но поручил возвестить апостолам о своем воскрешении (Ин.20:11–18)[1].

Данные эпизоды, с одной стороны, делают Марию Магдалину важным библейским персонажем, но с другой стороны, необыкновенно мало рассказывают о ее судьбе до встречи с Христом и после нее. Недостающие звенья цепи жизненных событий святой восполнялись в разных христианских традициях по-разному. Изучая богословскую литературу, мы можем заключить, что исторически сложились три точки зрения в понимании образа Марии Магдалины.

Первая из них принадлежит католическому христианству, в котором веками сформировалась традиция отождествлять Магдалину, Марию – сестру Лазаря и кающуюся грешницу из Евангелия от Луки, омывшую слезами и миром ноги Спасителя (в частности, подобной точки зрения придерживались отцы католической церкви: Августин Блаженный, Ипполит Римский [2], блаженный Иероним, Исидор Севильский, Анзельм Кентрберийский, римский папа Григорий Великий[3] и многие другие). Также в апогрифических текстах некоторые черты судьбы Марии Магдалины заимствуются из жизни Марии Египтской (преподобной V века, которая была блудницей, но, уверовав во Христа, раскаялась и провела остаток жизни в пустыне в полнейшем одиночестве, посте и непрестанной молитве[4]).

В православной традиции Мария Магдалина почитается как равноапостольная жена-мироносица. Православная церковь, ссылаясь на авторитет Оригена и Иоанна Златоуста,  полностью отвергает какое-либо тождество Магдалины, сестры Лазаря Марии и кающейся грешницы из Евангелия от Луки[5]. В житии святой рассказывается только об эпизодах, упоминаемых в «Новом Завете»: об одержимости Марией семью бесами, об ее чудесном исцелении, о преданности Христу, Распятии, Погребении, встречи с ангелом у Гроба, явлении  Марии воскресшего Спасителя [6].

Далее повествуется о том, как через некоторое время после Распятия Магдалина отправилась в Эфес вместе с Богоматерью к Иоанну Богослову и помогала ему в его трудах. Вероятно, отсюда возникла связанная с её именем пасхальная история, посвященная встречи святой с императором Тиберием в Риме. Известный своим жестокосердием император выслушал рассказ Марии о жизни и учении Христа. Но он усомнился в подлинности его воскресения, заметив, что это также невозможно, как невозможно яйцу в руках Магдалины сделаться вдруг красным. Тогда произошло чудо: яйцо, которое святая держала, покраснело, и Мария поднесла его императору со словами «Христос воскрес!». Именно с этим поступком Магдалины связывают пасхальный обычай дарить друг другу красные яйца (так как яйцо – символ жизни, выражающий веру в грядущее общее Воскресение).

Третья трактовка образа Марии Магдалины возникла гностическо-оккультной литературе. В данном понимании отношения Христа и Магдалины рассматривались как «богосупружесткие». Именно эта идея провозглашалась в гностиченских и постгностических текстах – «Евангелии от Марии», «Евангелии от Филиппа», в «Вопросах Марии» и т. д[7]. В них Магдалина являлась носительницей «истинного знания» о Христе, матерью его наследника, положившего начало избранной династии Великих Хранителей Священного Грааля (в современном мире эта оккультная традиция, к сожалению, вновь популяризуется, пример тому – нашумевшая книга Дэна Брауна «Код да Винчи»).

Безусловно, перечисленные трактовки рисуют перед нами Магдалину в совершенно разных красках: от православного взгляда на нее как на святую, чей подвиг был приравнен к апостольскому, через католический образ Марии Магдалины как кающейся блудницы, искупившей свой грех любовью и преданностью Христу, до оккультных воззрений на Марию как на героиню, соединяющую в себе черты земной женщины, страстно любящей «богомужа», и языческой богини.

Такой обширный легендарный материал, посвященный судьбе Марии Магдалины, нашел свое яркое воплощение в мировом искусстве. Так, например, в западной традиции благодаря романтическому ореолу раскаявшейся грешницы образ Магдалины приобрел чрезвычайную популярность. Это подтверждается как литературными произведениями («Золотая легенда» Якова Ворагинского, многочисленные поэтические произведения), так и живописными полотнами и скульптурными композициями на эту тему (работы Этьена Шевалье, Караваджо, Тициана, Перуджино, Донателло и др.). Причем наиболее распространены в западном искусстве были сюжеты омовения ног Христа и покаяния Марии в пустыне. Непременными атрибутами изображения святой стали ее прекрасные длинные волосы, сосуд с благовониями и череп как знак тленности всего земного.

В России вплоть до XVIII века существовали только канонические православные изображения Магдалины, отраженные в ее иконах (Мария на них была в красных одеждах, держала в руках сосуд с миром или красное яйцо) и написанных в честь нее акафистах. Однако под влиянием западных традиций в русском искусстве сложившийся веками облик святой начинает изменяться, и уже в литературе «серебряного века» мы можем наблюдать такие изменения, выражающиеся в столкновении двух – фактически противоположных – интерпретаций образа Марии Магдалины – западного и восточного.

О влиянии западной традиции можно говорить, обращаясь к стихотворению Александра Блока «Из хрустального тумана» (1909), опубликованного им в цикле «Страшный мир».

Само стихотворение очень точно передает мироощущение автора: отчаянье, неверие и жажду смерти. Главная героиня блоковского произведения – женщина, но это уже не воспетая им Прекрасная Дама и даже не загадочная Незнакомка. Это роковая страстная искусительница, явившаяся ему в пьяном гуле ресторана. И имя ее – Магдалина.

Входит ветер, входит дева

В глубь исчерченных зеркал.

Взор во взор — и жгуче-синий

Обозначился простор.

Магдалина! Магдалина!

Веет ветер из пустыни,

Раздувающий костер.

(«Из хрустального тумана», III, 11)

Поистине страшен тот мир, в котором святая жена-мироносица превращается в нераскаявшуюся блудницу. Такое превращение заставляет лирического героя просить у страстной красавицы только одного: смерти и полного забвения:

Жизнь разбей, как мой бокал!

Чтоб на ложе долгой ночи

Не хватило страстных сил!

Чтоб в пустынном вопле скрипок

Перепуганные очи

Смертный сумрак погасил.

(«Из хрустального тумана», III, 11)

Через все стихотворение проходит мотив двоемирия как постоянной борьбы двух начал: сна и яви, тьмы и света, страсти и смирения, смерти и жизни. У лирического героя еще есть выбор, но он сам отказывае6тся от борьбы и полностью погружается в пучину безумных видений страшного мира, приводящих его к гибели.

Не менее драматичен стихотворный цикл «Магдалина» (1923), написанный Мариной Цветаевой. Евангельская сцена омовения ног Спасителя превращается в диалог Марии Магдалины и ее Небесного Избранника. Здесь все напряжено, накалено до предела. Любовь к Богу и любовь к мужчине переплетаются в сердце Магдалины. Ее чувство не знает ни границ, ни законов, оно всеобъемлюще и готово даже побороться с «твердью» десяти заповедей:

Меж нами — десять заповедей:

Жар десяти костров.

Родная кровь отшатывает,

Ты мне — чужая кровь.

К тебе б со всеми немощами

Влеклась, стлалась — светла

Масть! — очесами демонскими

Таясь, лила б маслá

(«Магдалина», II, 220.1)

Как справедливо полагает Лилия Панн, цветаетвская Магдалина более земная женщина, чем евангельская святая: «Здесь все исключительно земное: слезы, пот, страсти, «масти», т.е. масла-благовония <…>, сплошное исструение» земной любви в единстве душевного и телесного» [8].

Образ блудницы романтизируется в творчестве молодой Цветаевой («Бабушка», «Ты зовешь меня блудницей…»), поэтому и Магдалина возникает в ее поэзии неслучайно. Но связанно данное обстоятельство скорее с характерным для творчества поэтессы размахом любовных чувств, их стихийной безграничности.

 Лейтмотив стихии, огня (кровавого потока – пота) как символ страсти создает особую эротическую атмосферу стихотворений, которые современники по силе выражения сочли кощунственными:

И на ноги бы, и под ноги бы,

И вовсе бы так, в пески…

Страсть, по купцам распроданная,

Расплёванная, — теки!

(«Магдалина», II, 220.1)

Масти, плоченные втрое

Стоимости, страсти пот,

Слезы, волосы — сплошное

Исструение, а тот,

В красную сухую глину

Благостный вперяя зрак:

— Магдалина! Магдалина!

Не издаривайся так!

(«Магдалина», II, 220.2)

Однако среди литературоведов находились люди, которые отмечали безусловные достоинства цветаевского цикла, более того – христианские корни этих стихотворений. Среди них был и поэт И. Бродский.

В своем эссе «Письма к Горацию» Бродский высказывает предположение, согласно которому цикл Цветаевой «Магдалина» родился под впечатлением от стихотворения Р.М. Рильке «Пиетá» (1909). Рильке, обращаясь к известнейшей библейской сцене оплакивания Христа, сплетает в один узел несколько сюжетов: омовения ног Спасителя (в католической традиции Марией Магдалиной), распятия и погребения Христа, горя его матери – Девы Марии. Поэт контаминирует в одном два образа: Марии (матери) и Марии (Магдалины). В сердце его скорбящей лирической героини переплетаются любовь матери к сыну, горе от его потери, влюбленность женщины, ни разу не делившей ложа со своим избранником, осознание невозможности вернуть его, преданность верной ученицы своему учителю:

Однако стихотворение Рильке – монолог Марии, обращенный к умершему Христу. Цикл Цветаевой – диалог Магдалины и Христа, особенно ярко воплощающийся в последнем стихотворении «О путях твоих пытать не буду…». На наш взгляд, это стихотворение наиболее важно, так как передает авторский замысел. Оно лишено какого-либо эротизма, слова Христа тихие, нежные, полные сострадания к героине. Иисус понимает и принимает любовную тоску Магдалины:

О путях твоих пытать не буду,

Милая! — ведь всё сбылось.

Я был бос, а ты меня обула

Ливнями волос —

И — слез.

Не спрошу тебя, какой ценою

Эти куплены масла.

Я был наг, а ты меня волною

Тела — как стеною

Обнесла.

(«Магдалина», II, 221.3)

Любовь Бога к Магдалине глубока и способна победить страсть, испытываемую героиней. Она подобна любви ко всем людям, ради которых Христос жертвует собой.

Хотя, безусловно, нельзя рассматривать религиозный аспект цикла Цветаевой в качестве центрального. Как справедливо полагает И. Бродский, перед нами «более любовная лирика, нежели трактовка евангельского сюжета <…>, обращение Цветаевой с Магдалиной в данном случае — вольное: Магдалина для Цветаевой, по существу, лишь еще одна маска, метафорический материал, мало, чем отличающийся от Федры или Ариадны, или от Лилит; речь идет не столько о вере, сколько о женском архетипе и о его чувственном потенциале» [9].

Напрямую перекликаются с цветаевским циклом два стихотворения Б. Пастернака «Магдалина» из романа «Доктор Живаго» (1949). Оба посвящены одному сюжету – омовению ног Спасителя Марией Магдалиной. Первое стихотворение передает раскаянье Марии в блудном прошлом, жажду преображения и решимость пожертвовать ради этого всем, даже жизнью. Встреча с Христом, Его проповедь любви и покаяния изменила судьбу героини, и теперь, стоя на коленях перед Спасителем, Магдалина любящим сердцем предчувствует что-то страшное, ожидающее Его. Недаром первое стихотворение заканчивается словами:

Когда твои стопы, Исус,

Оперши о свои колени,

Я, может, обнимать учусь

Креста четырехгранный брус

И, чувств лишаясь, к телу рвусь,

Тебя готовя к погребенью.

                      («Чуть ночь, мой демон тут как тут…», III, 536)

Но это стихотворение только предисловие, эпиграф к настоящему действию, которое произойдет в будущем. И действие это – Распятие Бога. Именно тема Распятия и грядущего Воскресения придает символическое значение второму стихотворению «У людей пред праздником уборка…».

Хотя начинается оно удивительно тихо: «У людей пред праздником уборка. / В стороне от этой толчеи / Обмываю миром из ведерка / Я стопы пречистые твои». Казалось бы, в этой сцене нет ничего возвышенного: все просто и буднично. Но именно благодаря бытовым деталям перед нами со всей очевидностью возникает полная картина происходящего: близящейся иудейский праздник, шумные улицы Иерусалима, спешащие куда-то прохожие и там, в доме, за углом, комната, сидящий Спаситель, его ученики, и женщина, склонившаяся перед ним.

Но постепенно глубина переживаний нарастает: ослепшая от горя и слез Мария, не просто чувствует, а видит то, что произойдет с ее Учителем в скором будущем:

Завтра упадет завеса в храме,

Мы в кружок собьемся в стороне,

И земля качнется под ногами,

Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,

И начнется всадников разъезд.

Словно в бурю смерч, над головою

Будет к небу рваться этот крест.

(«У людей пред праздником уборка…», III, 537)

И снова Магдалине грезится крест, позорная и мучительная смерть Христа. И только теперь для нее начинает открываться смысл поступка Спасителя: великой жертвы и совершеннейшей любви. И именно это духовное прозрение дает силы к преображению героини, оно помогает ей, преодолев смерть, «дорасти» до Воскресения, до вечной жизни:

Брошусь нá. землю у ног распятья,

Обомру и закушу уста.

Слишком многим руки для объятья

Ты раскинешь по концам креста. <…>

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до воскресенья дорасту.

(«У людей пред праздником уборка…», III, 537)

Умение иллюстрировать высокие истины «светом повседневности» – один из принципов поэтики Пастернака. В последней строчке «Магдалины» заключается ключ не только ко всему роману «Доктор Живаго» (первоначальным названием романа стали слова из Иоанна Богослова «Смерти не будет»), но и ко всему творчеству поэта. Более всего Пастернака волновали проблемы предназначения человека в жизни, его духовного роста, религиозного откровения, стремления к бессмертию, осмысления истории и культуры в свете христианских ценностей. С другой стороны, образ Магдалины позволяет определить глубинные черты облика Лары – главной героини романа – и значение ее союза с Юрием Живаго. Это любовь, преданность, умение жертвовать собой и какой-то внутренний драматизм в  предощущении разлуки и трагической судьбы.

Образ Марии Магдалины нашел свое воплощение и в творчестве Анны Ахматовой. Но в ее стихотворениях мы может наблюдать отголоски как западной, так и восточной интерпретаций облика этой героини. Магдалина в понимании Ахматовой несет в себе как будто два образа: равноапостольной святой, по-матерински готовой служить Богу и людям, и безумной грешницы. Так, например, в раннем стихотворении 1914 года «Где, высокая, твой цыганенок» Мария выступает как насельница райской обители, «забравшая» к себе маленького ребенка главной героини. Стихотворение строится на противопоставлении двух женских образов: высокой страстной матери-цыганки (воплощение земного мира) и «светлой» святой Магдалины, отражающей небесный мир.

Но родная мать не смогла достойно вынести испытаний, возложенных на нее. И только после смерти ребенка к ней пришло позднее и горькое раскаянье:

Где, высокая, твой цыганенок,

Тот, что плакал под черным платком,

Где твой маленький первый ребенок,

Что ты знаешь, что помнишь о нем?”

«Доля матери – светлая пытка,

Я достойна ее не была.

В белый рай растворилась калитка,

Магдалина сыночка взяла».

(«Где, высокая, твой цыганенок», 103.1)

Ровно через год – в 1915 году – образ Магдалины вновь появляется в творчестве Ахматовой. Теперь в стихотворении «Горят твои ладони». В этом стихотворении ведущее значение приобретает тема любовного искушения. Начинает оно с противопоставления пасхального звона светлой недели и страстного беззвучного диалога героев произведения. И именно в этом контексте возникает образ Марии Магдалины:

«Горят твои ладони,

В ушах пасхальный звон,

Ты как святой Антоний,

Виденьем искушен».

«Зачем во дни святые

Ворвался день один,

Как волосы густые

Безумных Магдалин».

(«Горят твои ладони», 55.2)

Магдалина упоминается здесь наряду со святым Антонием Великим – знаменитым ранехристианским подвижником, удалившим в пустыню и преодолевшим семь смертных искушений. В католическом искусстве сюжет об искушениях святого Антония был чрезвычайно популярен. Антоний и Магдалина выступают в стихотворении как прообраз мужчины и женщины, которые не в силах справиться с охватившим их любовным безумием. Но весь этот водоворот чувств происходит – по-ахматовски – незаметно для окружающих, он передается лишь через горящие ладони лирического героя и бледность рук героини.

Последний раз образ Марии Магдалины возникает в творчестве Анны Ахматовой через много лет в поэме «Реквием». Это одно из самых ярких и драматических произведений поэтессы, посвященное судьбе России в эпоху репрессий.

В центре поэмы – образ матери, скорбящей о своем безвинно арестованном сыне. Ее личная трагедия становится трагедией всей страны, всех матерей, потерявших своих детей. Это обстоятельство заставляет поэтессу вспомнить о горе другой Матери, 2000 лет назад присутствующей при распятии своего Сына. Так рождается десятая финальная глава поэмы:

Хор ангелов великий час восславил,

И небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»

А Матери: «О, не рыдай Мене…»

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

Обращаясь к евангельской сцене, Ахматова почти дословно передает новозаветный текст: слова Христа, его обращение к матери, безутешное горе Марии Магдалины и Иоанна Богослова. А на втором плане этой сцены разыгрывается другая картина: казнь сына человеческого, узника ГУЛАГа, и безнадежная скорбь его матери и всех близких. Такое сравнение позволяет с максимальной точностью передать евангельский образ Марии Магдалины, помогает оценить глубину ее духовного подвига: рискуя жизнью, она присутствовала при распятии Господа. В подобном воплощении образ святой лишается присущей ей во многих литературных произведениях наигранной художественности. Здесь все предельно сжато, просто и канонично.

Именно такое каноническое православное воплощение образа равноапостольной Магдалины характерно для творчества Сергея Есенина. Пожалуй, из всех поэтов «серебряного века» он – единственный – избегает каких-либо западных трактовок облика святой.

Для православного понимания Марии Магдалины ключевым остается то, что она является женой-мироносицей, взявшей на себя подвиг служения Богу и людям. И именно эта особенность выходит на первый план двух стихотворений Сергея Есенина: «В лунном кружеве украдкой…» (1915) и
«В багровом зареве закат шипуч и пенен…» (1916).

В первом стихотворении «В лунном кружеве украдкой…» звучит тема, важная для раннего творчества поэта, о единстве двух миров: земного и небесного. Магдалина – одна из тех святых, которые связывают оба эти мира. Первые строчки стихотворения пронизаны ощущением гармонии этих двух измерений бытия:

В лунном кружеве украдкой

Ловит призраки долина.

На божнице за лампадкой

Улыбнулась Магдалина.

(«В лунном кружеве украдкой…», I, 208)

Перед читателями зримо встает картина: ночь в лунном кружеве и освещенный сиянием лампады лик Магдалины (мы помним, что на русских иконах святая изображалась в красных одеждах; красный – символ жизни). Земная жизнь освещается небесной. Поэт любуется красотой божьего творения.

Но внутренний драматизм стихотворения нарастает в следующих четверостишьях: в мир вторгается зло, нарушая установленное течение жизни. Смерть и горе приходят к людям:

Кто-то дерзкий, непокорный,

Позавидовал улыбке.

Вспучил бельма вечер черный,

И луна – как в белой зыбке.

Разыгралась тройка-вьюга,

Брызжет пот, холодный, терпкий,

И плакучая лещуга

Лезет к ветру на закорки.

(«В лунном кружеве украдкой…», I, 208)

Разрушение гармонии двух миров фактически равно библейскому описанию грехопадения. Природа также остро реагирует на это катастрофой вселенского масштаба: ветер превращается в вьюгу, луна едва освещает темную ночь. Горе путникам, оказавшим в это время в дороге.

Но страдания людей больно ранят и небесный мир. Магдалина плачет обо всех погубленных душах, за которые остается только молиться:

Смерть в потемках точит бритву…

Вон уж плачет Магдалина.

Помяни мою молитву

Тот, кто ходит по долинам.

(«В лунном кружеве украдкой…», I, 208)

Через год в Царском Селе Сергей Есенин пишет стихотворение «В багровом зареве закат шипуч и пенен…» и посвящает его дочерям последнего русского царя. Это одно из самых загадочных произведений поэта. В нем он фактически предугадывает трагическую судьбу, ожидающую «младых царевен».

Неслучайно здесь вновь возникает образ Марии Магдалины. Ее подвиг сравнивается с деятельностью великих княжон, которые были сестрами милосердия в царскосельском лазарете. Именно такое служение раненым, обездоленным войной людям объединяло царевен и равноапостольную Марию Магдалину. Как полагает Э.Б. Мекш, стихотворение родилось также под впечатлением посещения Есениным Марфо-Мариинской обители, основанной великой княжной Елизаветой Федоровной [10]. Насельницы этой обители стали настоящими женами-мироносицами, несущими в мир сострадание, милосердие и реальную помощь ближним.

Духовное величие юных великих княжон сочетается с красотою их облика. Обращаясь к царевнам, поэт использует образы и сравнения из древнерусской литературы: «младые царевны», «юная кротость», «белое ложе» и др.:

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Берёзки белые горят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах. 

(«В багровом зареве закат шипуч и пенен», I)

В росписях храма при Марфо-Мариинской обители была фреска, выполненная М. Нестеровым, изображающая встречу Марии Магдалины с воскресшим Христом. В радости верная ученица протягивает руки к Спасителю. Близкий по духу эпизод упоминается и в стихотворении Есенина:

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шёл страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час.

(«В багровом зареве закат шипуч и пенен», I)

«Те, кто шли страдать за нас» – это и войны, умирающие за свое Отечество (идет Первая мировая война), и сам Спаситель, пожертвовавший собой ради людей

Об этом постоянном обращении к Христу, следовании за ним и свидетельствуют и факты из жизни царской семьи. Уже в ссылке, накануне расстрела, одна из великих княжон переписала стихотворение, в котором были такие строки:

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных, мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей. <…>

И у предверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов.

Грядущую трагедию предчувствует и Есенин. В последних строках своего стихотворения он обращается к святой Магдалине с просьбой помолиться о царских дочерях и обо всех страдающих людях:

Всё ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладёт печать на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу.

(«В багровом зареве закат шипуч и пенен», I)

Именно об этом поэтическом прозрении Есенина пишет в своей книге «Сергей Есенин и русская духовная культура» О.Е. Воронова. Так, в частности, она полагает, что багровый цвет заката, упоминаемый поэтом в начале стихотворения, предвещает страшные события в будущем: «На этом фоне образ «горящих венцов» на белых берёзках, в образах которых символически явлены прекрасные «младые царевны», приобретает глубокий духовный подтекст. В сочетании с белым цветом их одеяний — символом чистоты и невинности, святости и нетления, родства с божественным светом, ангельской непорочности,— багровый цвет заката вызывает в памяти «голгофские» страницы Евангелия и образ невинно убиенной жертвы» [11].

Обращаясь к этому есенинскому стихотворению, мы наблюдаем редкое явление: поэтическое произведение и историческая реальность переплетаются между собой. Образ Марии Магдалины, воплощающий евангельские события распятия Христа и его воскресения, приближает нас к постижению трагедии великих княжон: казни царской семьи и – спустя много лет – ее прославлению в лике святых. Словно евангельские события вновь повторяются на земле.

Как мы могли убедиться, у образа Марии Магдалины – богатая художественная история. Разные авторы видели в облике этой евангельской героини то, что являлось существенным для них самих: женственность, преданность своему Учителю, раскаяние и духовное преображение. Но в творчестве Есенина пред нами открывается еще одна важная для святоотеческой традиции черта прославления святой – она почитается как равноапостольная жена-мироносица. Ведь слово «апостол» в одном из переводов с греческого означает «свидетель». И Мария Магдалина становится свидетельницей и соучастницей не только евангельских событий, но и нашей жизни. И тогда все остальные загадки ее личной биографии до встречи с Христом становятся не так уж и значимы. Скорее Магдалина воплощает женский путь служения Богу и миру. И именно это служение проявляет себя в сострадании и милосердии к ближнему, особой материнской жертвенности, бесстрашию перед лицом смертельной опасности. И недаром Марию Магдалину, как и других жен-мироносиц, православная церковь почитает в первую неделю после Пасхи. А это особая честь, достойная подвига святой.

Стоит заметить, что данная тема не нова для отечественной науки. Так, она горячо обсуждалась и на рубеже XIX-XXвв. [1]

У родителей, педагогов, психологов и социальных работников вызывает серьезную тревогу тот факт, что число детей и подростков, имеющих  деструктивную активность личности, направленную на умышленное лишение себя жизни, постоянно растет. В настоящее время Россия занимает третье место в мире по количеству самоубийств на душу населения [2, с. 49] и около 20% таких самоубийств приходится на детский и подростковый возраст (а это 12,7% от общего числа умерших от неестественных причин молодых людей до 18 лет) [3].

Более того, как полагает педагог-психолог социально-реабилитационного центра для несовершеннолетних О. Карпова, частота суицидальных действий среди молодежи в течение последних двух десятилетий удвоилась; у 30%  лиц в возрасте 14-24 лет бывают суицидальные мысли, 6% юношей и 10% девушек совершают суицидальные действия [4].

Причины суицидального поведения детей и подростков специалисты видят, в первую очередь, в чертах, свойственных этому возрасту: повышенной агрессивности, повышенной конфликтности, протестном поведении, ранимости, повышенном чувстве достоинства, эмоциональной неустойчивости, застенчивости, сочетающейся с максимализмом [5, с. 18].

Как отмечает В.Ф. Войцех, возможность детского и подросткового суицида особенно велика в период возрастного кризиса (возраст с 11 до 15 лет), когда подросток начинает себя осознавать как личность, как равноправный член общества и семьи. Из-за этого часто возникают конфликты с родителями, что ведет к потере взаимного контакта, формированию отчуждения. Суицидальные мысли и фантазии у подростков довольно часты, и их реализации могут способствовать, казалось бы, малозначимые события, чему благоприятствуют эмоциональная неустойчивость и импульсивность ребенка [6, с. 18].

С данной позицией согласен и директор Центра психолого-медико-социального сопровождения «Озон» психолог Е. Цымбал, отмечающий, что «чем старше ребенок, тем выше уровень его суицидальной активности; психологические трудности воспринимаются им как безвыходные в силу ограниченности жизненного опыта, поэтому подростковый возраст дает большое количество суицидов» [7].

При этом психологи отмечают, что только в 10% случаев суицидальное поведение детей и подростков имеет цель покончить собой, а в 90% – это своеобразный «крик о помощи», попытка детей привлечь внимания взрослых к своим проблемам [4].

И в первую очередь необходимо обратить внимание на тот факт, что именно семейные и школьные проблемы, по мнению специалистов в данной области, могут вызвать подростковый суицид. Так, например, согласно мнению зарубежных авторов, 40 % суицидентов воспитывались в неполных или неблагополучных семьях. Более того, именно семейные конфликты являются наиболее распространенной причиной суицидальных кризисов [6].

Как свидетельствует педагог-психолог центра «Психологические консультации» И. Ларина, работающая с подростками, совершавшими суицидные попытки, большинство ее пациентов боятся родителей и имеют опыт домашнего насилия. Именно это, по ее мнению, приводит таких подростков  к депрессии, агрессии и к суицидальным наклонностям [7].

Также, согласно исследованиям социологов,  в целом неблагополучной является обстановка, окружавшая суицидетов подросткового возраста в школе. Им были присущи конфликты как со сверстниками, так и с учителями [8].

Безусловно, помимо семейных и школьных проблем, вызывающих попытки самоубийств в подростковой среде, необходимо учитывать и тот факт, что около 95% подростков-самоубийц имеют психологическое расстройство на момент его совершения. Факторы, которые увеличивают риск суицида среди подростков, включают раннюю алкоголизацию и употребление наркотиков. Подростки начинают употреблять пиво в среднем с 13 лет, это влечет нарушения в психике [9]

Поэтому, на наш взгляд, взаимодействие семьи и школы с целью предупреждения детских и подростковых суицидов должно включать в себя работу на следующих этапах: диагностическом, коррекционно-терапевтическом и профилактическом.

Первый – диагностический – этап  предполагает выявление в школьной среде детей и подростков, склонных к суицидальном поведению.

Подобная диагностика включает в себя комплекс методик, позволяющих определить степень тревожности, агрессивности, раздражительности, впечатлительности подростка, особенностей его взаимоотношений в родителями, сверстниками и учителями. Она может включать в себя беседу, наблюдение, анкетный опрос, изучение продуктов творческой деятельности учащихся (сочинений, рисунков и т.п.), а также круга его интересов, любимых книг, телепередач, музыки и даже наиболее часто посещаемых им Интернет-сайтов.

При этом параллельно должна проводится подобная диагностика с родителями ребенка (конечно же, по желанию последних).

Сопоставление результатов диагностики и должно выявить как степень взаимопонимания между родителями и детьми, так и необходимость дальнейшей психолого-терапевтической  поддержки данной семьи и данного ребенка.

На втором – коррекционно-терапевтическом – этапе необходима организация целенаправленного взаимодействия педагогов и родителей с целью поддержки «трудного» подростка.

Сюда входит как семейная терапия (то есть работа внутри семьи подростка, склонного к суицидальному поведению), так и групповая терапия, включающая работу с несколькими семьями проблемных подростков с целью повышения сплоченности членов семьи и формирования стрессоустойчивости подростков путем его психологической подготовки к сложным реалиям современной жизни, становления готовности к преодолению трудностей.

Также терапевтическая работа с такими детьми должна основываться на принципах уважения к личности ребенка как дома, так и в школе, недопущения его унижения и предъявления к нему повышенных требований.

Возможна организация занятий в школе в субботнее время (удобное для большинства работающих взрослых) для детей и их родителей с участием школьного психолога и других специалистов с целью сообщения информации о суицидах и их последствиях, а также формирования у учащихся таких понятий как «ценность человеческой жизни», «цели и смысл жизни».

Помимо этого подобные школьные занятия с семьями подростков, склонных к суицидальному поведению, могут предполагать включение родителей и повзрослевших детей в совместную деятельность в различных творческих секциях, кружках и клубах по интересам.

В рамках этого направления эффективной формой сотрудничества может стать проведение семейных спортивных мероприятий, туристических походов, связанных с необходимостью работать «в одной команде». В такой совместной деятельности, которая может быть организованна для нескольких семей, воспитывающих трудных подростков, родители могут поделиться своим педагогическим опытом, а дети – ближе узнать друг друга и понять, что те проблемы, которые им приходится преодолевать, также являются значимыми и для их ровесников.

Помимо этого необходимо, чтобы подросток с подобными проблемами был включен в процесс постоянного (но незаметного для него самого!) наблюдения со стороны как педагогов, так и родителей. При этом возможно создание электронных дневников не только успеваемости, но и душевного самочувствия таких детей, позволяющих родителям вовремя узнавать о проблемах и конфликтах своего ребенка.

Третий – профилактический – этап предполагает преемственность работы с подростком, склонным к суициду, до периода окончания им школы (возможно продолжение этой работы  в том образовательном учреждении, куда потупит он учиться). На наш взгляд, ведущую роль на этом этапе работы должна сыграть семья подобного школьника. Атмосфера семейного внимания, тепла и поддержки будет лучшей средой, позволяющей такому подростку оставить мысли о смерти и с надеждой смотреть в будущее.

Однако все вышеперечисленные меры поддержки подростков, склонных к суицидальному поведению, возможны лишь при условии готовности их родителей сотрудничать с педагогами школы, где учится их ребенок,  и другими специалистами в данной области.

Если же родители отказываются это делать, то в первую очередь необходимо выяснить причины такого отказа. Возможно, в целом благополучная семья просто стыдится столь малодушного поступка своего ребенка  (если ему все-таки удалось совершить суицидальный акт, при котором он остался жив) или же родители, узнав о склонности своего сына или дочери к суициду, не хотят «вмешивать» в это «посторонних людей». В такой ситуации психологам и педагогам можно предоставить семье право оказывать помощь своему ребенку самостоятельно и только в назначенное время посещать психологическую консультацию. Если же семья сама по себе неблагополучна или (что еще хуже) асоциальна, то в такой семье даже при нежелании родителей сотрудничать с командой специалистов оставлять ее наедине со своими проблемами ни в коем случае нельзя.

В семьях данного типа важное значение приобретает оказание долгосрочной социально-педагогической поддержки, как самой семье, так и воспитывающимся в ней трудным детям.

В основе такой поддержки лежит проблемно-ориентированный поход, направленный на решение конкретных проблем данной семьи, в первую очередь, проблемы воспитания и адаптации трудных детей к условиям жизни. Это подход опирается на то, что родители способны самостоятельно разрешить непонимание со своим ребенком, поддержать его в жизни, задача социального педагога – создать им условия для этого.

В таких сложных случаях необходимо работать с семьями с командой специалистов. Главная цель такой работы – сделать все, чтобы семья сохранила свою целостность, в противном случае – изолировать ребенка от разрушающего его личность негативного влияния со стороны семейного окружения.

Семью часто называют колыбелью человеческой личности. Именно в семье человек рождается и возрастает не только физически, но и нравственно. Учится различать лица и имена своих родных и близких, видеть и понимать явления природы и мира людей, а через них узнавать о прошлом и настоящем своей Родины. 

И главный помощник ребенку в этом непростом деле – язык, вернее, живая родная речь.

Об этой удивительной способности человека познавать «живую плоть предметов и явлений, даруя ей имена» (А. Тарковский) упоминается еще в Библии. Ветхозаветный Адам получает от Бога право назвать своими именами все Его творения. Таким образом, через этот дар слова человек становится со-работником Всевышнего. Когда же, выполнив волю Творца, первый человек оглядывается вокруг, то он искренне удивляется красоте и величию мира, в котором ему предстоит жить.

Возможно, близкий к этому дар словотворчества мы можем наблюдать в раннем детском возрасте. Поэтому так важно в этот период научить ребенка не только словарному разнообразию языка, полному наименований окружающих предметов и явлений, состояний человека и природы, но – главное – научить его различать семантическое значение слов и выражений, то есть умению отличить доброе высказывание от дурного.

Ведь одной из психологических особенностей дошкольного возраста как раз и является чуткое до максимализма отношение к речи, особенно к ласковым или обидным словам, высказанным не только в адрес самого ребенка, но и узнаваемым им в разговорах взрослых людей.

Поэтому так важно родителям в домашнем кругу и в общественной среде избегать грубых негативных высказываний, унизительных обращений и сравнений, несущих скрытую или явную угрозу.

Проводившиеся исследования в области лингвистической психологии убедительно показывают, что маленькие дети, слыша негативно окрашенную лексику из уст взрослых, подсознательно догадываются об отрицательном значении подобных слов и выражений, но часто принимают их за языковую норму.

Более того, часто сквернословие ребенка, являясь отражением взаимоотношений в семье, становится своеобразным способом подражания взрослым или привлечения их внимания, если родители слишком заняты своими делами, заботами и конфликтами и по этой причине не уделяют своим детям должного внимания [1].

Научно обоснованным фактом является и то обстоятельство, что чувство тревожности и недоверие к миру у детей из семей, в которых регулярно используются бранные грубые выражения (даже если эти семьи внешне вполне благополучны) выше, нежели у их сверстников, в семьях которых таких негативных слов стараются не употреблять [2].

Анализируя данные обстоятельства, следует обратить внимание на проблему определяющего влияния семьи на формирование речевой культуры ребенка.

Следует отметить, что речевая культура неразрывно связана с таким явлением как речевой этикет(термин В.Г. Костомарова) – одним из направлений языкознания, изучающим национальную специфику речевой вежливости. «Смысл речевого этикета, – пишет Т.В. Матвеева, – сводится к поддержанию гармонии общения в соответствии с требованием речевой ситуации и национально-культурной традицией» [3, с. 289].

Как отмечает автор «Словаря русского речевого этикета» А.Г. Балакай: «Отличительная особенность семантики этикетных слов и выражений заключается в том, что они являются не столько знаками, называющими понятия, сколько знаками-перформативами (словами-поступками)» [4, с. 4].

Таким образом, речевой этикет понимается нами как важнейшая часть культуры, в которой заложена созидательная сила народа. Ведь это не только и не столько слова-формулы, закосневшие в языке, а по своей сути  высказывания, с ярко выраженной положительной семантикой.

Исходя из этого, в русском речевом этикете можно выделить особую группу высказываний, близких по коммуникативному намерению к перформативам – словам-поступкам, и обозначить ее как традиционные благопожелательные высказывания.

«Под традиционным высказыванием понимается традиционный способ выражения в языке какого-либо речевого намерения, – читаем в статье В.В. Плешаковой «Традиционные формы русской речи как национальное достояние» [5, с. 32].

Характерными примерами таких традиционных высказываний могут служить благопожелания, благословения, благообращения, молитвенные прошения, наставления, советы, благодарения, приветствия и просьбы.

Изучение благопожелательных высказываний свидетельствует о высоких духовно-нравственных традициях народа. Как правило, по своему коммуникативному намерению такие выражения предназначены для пожеланий в чей-либо адрес осуществления какого-либо блага, причем часто это благо  для собеседника испрашивается у Бога:

 – благопожелания: «дай Бог тебе здоровья», «храни тебя Господь», «будь счастлив», «да будет тебе день в радость», «желаем вам мира и здоровья», «в час вам добрый»; «ешьте на здоровье и другие;

– благословения (дар родителям по отношению к детям и священству по отношению к пастве): «мир вам», «благословен будь», «Бог благословит доброе творить»;

– благообращения: «радость моя», «голубушка», «милый мой», «солнышко ясное»;

– молитвенные прошения: «Господи, спаси и помилуй»;

– наставления: «береги платье снову, а честь смолоду», «так и поступай … не обижай никогда людей»;

– советы: «мой совет тебе: живи, смекая себя, а за другими не тянись»;

– благодарения: «спасибо», «благодарю вас»;

– приветствия: «здравствуйте», «доброго здоровья», «с добрым утром»;

– просьбы: «помоги мне, пожалуйста», «извините меня», «простите за беспокойство».

Безусловно, использование таких благопожелательных высказываний в речи способно оказать существенное влияние на формирование положительно окрашенной речевой культуры личности. Ведь исходя из лингво-философского осмысления данного понятия, речевая культура антропологична по своей сути, представляя собой результат взаимодействия системы ценностей человека с его жизненными целями и проявляясь в текстах, создаваемых данным человеком.

Поэтому обучение детей основам русских традиционных благопожелательных высказываний является важнейшей воспитательной задачей, стоящей перед современной семьей.

Такое воспитание можно осуществлять и на материале устного народного творчества, которые пронизано национальным духов и традициями [6].

И речь идет не только о частично устаревших выражениях, а о самом стремлении пожелать благо собеседнику. Таким образом, ребенок научится понимать, что другому человеку можно подарить доброе слово и доброе дело.

 Возможно, именно с этого пожелания блага другому и начинается нравственное воспитание личности в семье.

Способов такого обучения семейным речевым традициям можно рассматривать множество, но мы остановимся на трех самых распространенных.

Первым и наиболее существенным может считаться прямое обучение детей основам речевого этикета и традиционных высказываний, беседы родителей, проводимые на эту тему, рассказы о значении слов с благопожелательной семантикой и т. д.

Вторым не менее значимым способом является использование взрослыми в собственной бытовой и официальной речи таких благо-высказываний  по отношению к окружающим людям и самому ребенку.

И, наконец, третьим способом обучения речевым традициям может стать домашнее чтение. Ведь при внимательном изучении произведений русской классической литературы, в том числе рассказов и повестей, обращенных к детям, становится понятно, что они хранят в себе настоящие сокровища традиционных благопожелательных высказываний.

Таким образом, речевые традиции семьи могут помочь родителям не только в воспитании положительно окрашенной речевой культуры ребенка, но и научат маленького человека, только вступающего в жизнь, бережно относится к слову, понимая заложенную в нем силу разрушения и силу созидания.