В основе пиксткой эпиграфики лежит принцип симметрии двух элементов – знаков (букв). Удвоение знаков отражает сознательную «художественную» обработку и аналитический подход к письменной традиции. Симметричность знаков и синтаксическая нерасчлененность надписей говорит об образно-символическом значении текста, заложенного в нем принципа метрической поэзии и «плетения» элементов на семиотическом уровне.

В огамических надписях ось написания знаков также делит пространство симметрично. В огамических пиктских надписях симметрия выполняет семантическую функцию. В зависимости от деформации симметрии расположения знаков относительно линии основы определяется буква.

Принципу симметрии соответствуют также синтаксические отрывки – двусоставные словосочетания, и морфологический строй – двусложные слова.

Выделяется два вида пиктских надписей:

- обособленные слова понятия (имена существительные, символические надписи);

- фразы, сообщения, информативные предложения.

Я бы сказала, что пиктские надписи выражают особый тип синтаксической связи слов и словосочетаний, обращенный к целостному тексту и выводимый из него. Удвоение знаков – это своего рода нарратив надписей.

Ключ к интерпретации пиктских надписей следует искать на границе символизма, традиции, лексики и семиотики. Эта эпиграфика не соответствует нашему современному пониманию языка и его состояния.

Не следует обобщать приписываемые разным источникам черты пиктского языка и бескомпромиссно приписывать их типологии. В пиктских надписях следует разграничить элементы, относящиеся к разным культурам (источникам), вызывающим дискуссию о происхождении и принадлежности этих знаков:

1. Аутентичный элемент
2. Влияние христианства
3. Кельтский элемент

Аутентичный элемент охватывает три аспекта:

1. фонетику;
2. лексику;
3. семантику.

Фонетика языка пиктских надписей обнаруживает тенденцию к исчезновению носовых сонорных согласных. Различные звуки передает ограниченное число знаков. В пиктских надписях отсутствует знак, соответствующий букве G.

Наличие письменной традиции, связанной с латинским письмом, начертание надписей на камнях свидетельствует о сложившемся аналитическом взгляде. Пиктские надписи нельзя читать линейно. Синтаксические особенности надписей позволяют восстановить скрывающиеся за ними сюжеты.

Лексическая преемственность пикт. crroccs [1] (ср. совр. англ. сross – «крест») позволяет установить денотативное значение некоторых пиктских надписей, однако абстрактность понятия возвращает нас к графическому анализу и семиотической плоскости исследования. В надписи мы видим, как одно узнаваемое слово «крест» обозначает целый знак, т. е. представляет собой транслитерацию латинским алфавитом огамический знак креста Х или обозначает пересечение знаков по осевой линии.

Симметрия в надписи «крест» crroccs указывает на последовательность согласных. В корне наблюдается количественное чередование согласных.

Тот же графический элемент симметричных вариаций мы наблюдаем в другой фразе: …vvcerroccs.

Варианты crroccs и crroscc указывают на отсутствие орфографических правил в нашем понимании.

Надпись crroccs [1] показывает, что удвоение согласных происходит не только перед кратким гласным. Удвоение согласных происходит преимущественно в исторической основе слов.

Элемент –maq(q)- не обязательно должен обозначать существительное «сын» или указывать на родственные отношения. Он вполне мог служить предлогом или обозначать связь, идею принадлежности, синтаксической связи.

Симметрия в пиктских надписях выражает символическое и семантическое (лексико-семантическое) значение. Удвоение согласных сближает традицию пиктской эпиграфики с «Ormulum».

Буквы соостветсвуют черточкам и количество черточек проецируется на латинскую надпись. Удвоение согласных может обозначать положение знака по обе стороны относительно осевой линии в огамической надписи.

Морфологический анализ пиктских слов затруднен ввиду нерасчлененности лексических единиц. Корни слов сложно обозначить из-за слитного написания фраз. Возможно выделение основы слов и аффиксов (суффикса или суффигированного окончания -r, -s  или -(…)ns).

В зависимости от конечного аффикса пиктские надписи распределяются по следующим типам:

1)   группа именных форм (предположительно), оканчивающаяся на -s или -(…)ns: iratadoarens, bahnrrassudds, bennises, ettecuhetts, …dos и др.

2)   основы, оканчивающиеся на -r: (m)onnorranrr.

В соответствии с особенностью корней и основ выделяются:

1)   группа «облегченных» корней: nehtetri, eddarrnonn, ulucuvute, gedevem и др.;   

2)   надписи с большим «скоплением» согласных (наиболее символический тип, показывает развитие консонантизма): hcsd.t…v.nh.t i… vqrrhmdnhq, rginngchqodtosombs, accffstff ncdtons;

3)   надписи с дифтонгами, испытавшие, по всей вероятности, кельтское влияние: ttlietrenoiddors …uhtuaged.

В пиктских надписях различим морфологический элемент, близкий приставке: i-, in(..)-: ineittemen mats, inehhetestieq…inne. В некоторых случаях заметна аккомодация гласных: ulucuvute, gedevem. Среди трех начертанных знаков -nnn- просматривается элизия гласного: ср. -nonn-/-nnon-. По всей вероятности, фонетические (графические) варианты зависят от окружения. Ср.: irataddoarens и meqqddrroann. В надписях eddarrnonn, iddarqnnnvorrenn…, eddarrnonn… tti… gng.. выделяется одна основа edda(r)-, и ettec(u)- для ettecuhetts, ettecu… и, возможно, ehteconmors. В целом чувствуется упрощение транскрипции, наблюдается повторение отдельных знаков и слогов в разной комбинации. В отличие от кельтской традиции пиктские надписи содержат дифтонги с -i- (-oi-) в малом количестве.

Следует заметить, что морфологические особенности носят типологически системный характер для каждой надписи, т. е. соседствующие гласные присутствуют во всех словах одной надписи, не встречаются произвольно в надписях, изобилующих согласными.

Наблюдается методично повторяющаяся тенденция к образованию открытого слога, выравниванию по модели ta-ta. Диссонанс вводят скопления согласных букв, способствующих членораздельному прочтению и выявлению семантики надписей. В надписях не встречается удвоенных гласных.

Фонетика пиктского языка, принимая во внимание некоторые надписи, близка современным индоевропейским языкам.

Несмотря на сравнительно ранний период существования сонетов Шекспира как наследия мировой культуры, в них уже запечатлены принципы, позволяющие рассматривать текст сонетов в русле когнитивной лингвистики и структурного анализа. Именно наличие определенных структурных конструкций и четкое выделение концептов в тексте на уровне языка и семантики отличает шекспировские сонеты от сонетов П. Ронсара или Ф. Петрарки.

В шекспировских сонетах выделяется несколько планов когнитивных структур. С одной стороны существует семантическое поле, позволяющее устанавливать связи концептов на уровне языка и мышления. Концептуальность семантического значения слов позволяет рассматривать их в общем, абстрактном смысле, наиболее близком онтологическим суждениям (в сонетах № 1, 2, 14 [1], отражающих научные представления о мире, они носят эпистемологический характер).

Из-за свойственной сонетам Шекспира структурированной специфики концептов результат лингво-статистического анализа, производимого по методике М. Л. Гаспарова [2], показатели лингво-семантических категорий при переводе сонета на русский [3] и немецкий [4] языки мало расходятся.

Ср. с показателями состоящего из концептов-существительных сонета № 66 (см. Таблицу 1) [1, с. 105], эталона конструирования, в котором показатели практически идентичны (см. Таблицы 2,3, 5, 6).

Таблица 1. Текст оригинала и подстрочного перевода сонета № 66, выполненного А. Шаракшанэ

Таблица2. Показатели анализа подстрочного перевода сонета №66 на русский язык по методике М. Л. Гаспарова

Таблица 3. Приблизительное процентное соотношение к Таблице 2, %

Таблица 4. Текст оригинала и подстрочного перевода сонета №66, выполненного М. Марти

Satt hab’ ich all dies,  möcht’ weg von alldem sein,
Doch wär’ ich tot, ließ’ ich mein Lieb allein.

Таблица 5. Показатели анализа подстрочного перевода сонета №66 на немецкий язык по методике М. Л. Гаспарова

Таблица 6. Приблизительное процентное соотношение к Таблице 5, %

Существует внутренняя организация текста сонетов, в которой концепты тесно связаны с суждениями лирического героя. На протяжении развития мысли сонета концепты связаны друг с другом семантической и логической связью, образуя метафорические переносы (в некоторых случаях метафоры соединяют члены, располагающиеся в разных сонетах, ср., например, сонет №12 [1, с. 51] и 18 [1, с. 57], где образы Времени (Time) и Смерти (Death) относятся к одному семантическому полю художественно-мифологической традиции, связывающей олицетворение последних с образом Сатурна, передающего астрономическую (астрологическую) тематику (ср. сонет №14 [1, с. 53])).

Метафоры в сонетах Шекспира обозначают семантические ассоциативные категории, воплощенные лингвистическими концептами. Сеть ассоциативных связей охватывает практически весь цикл сонетов, создавая, по сути, схемы парантаксиса.

В сонетах Шекспира присутствуют концепты различной тематики – от абстрактной (любовь, время, смерть) до предметной (зеркало, часы). Семантическое поле этих концептов выходит за пределы лингвистических коннотаций в область художественного мира и средневекового символизма.

Концепты непосредственно связаны с метафорическими и метонимическими связями, являясь частью в высшей степени структурированного принципа организации последних в семантическом поле.

Мы наблюдаем принцип формирования семантики концептов в процессе создания текста сонета. Таким образом связываются между собой занимающие начальное положение концепты-существительные сонетов с последующими в тексте.

Концепты сонетов Шекспира выходят за рамки текста произведений, передовая семантику общекультурных и исторических традиций. Символические и ассоциативные связи также присутствуют в этом плане. В тексте произведений можно проследить остаточные явления мифологических концептов, занимающих непосредственно мифологический уровень текста (например, «роза» в сонете №1 [1, с. 39], Елена и Адонис в сонете №53 [1, с. 92] Купидон в сонете №153 [1, с. 192]). Лексически они воплощаются в словарной единицей и несут на себе некоторые остаточные коннотации, дополняющие контекстуальное содержание некоторыми оттенками смысла.

В метафорах шекспировских сонетов преобладает ассоциативное мышление. Семантика концептов согласована с переходными связками и сценарием каждого конкретного текста.

Более ста лет французы читают сонеты Шекспира [1] в прозаическом переводе Ф.- В. Гюго [3], в России к подобному жанру обратился Шаракшанэ [2] в XXI в. При этом, в отличии от русского переводчика Гюго не был исследователем-лингвистом.

Как свидетельствуют сноски, Шаракшанэ обращается к переводу как к истолкованию. Гюго переводит на французский язык сонеты, готовые для восприятия реципиента.

Перевод Гюго можно назвать скорее поабзацным переводом, чем подстрочником. При этом абзацы не изолированы друг от друга как отдельные группы (например, сонет №15), они представляют собой концентрацию законченного суждения или описания, подобно той функции, которую в оригинале выполняет строка. Отказ от построчного деления текста представляет переводы ясными в выражении мысли. Обращение к прозе как способу организации переводного текста при переводе сонетов свидетельствует о понимании сонетов Шекспира в первую очередь как рассуждений о явлениях действительности со сложной философской позицией лирического героя сонетов. Эстетическая ценность стихотворений и их художественная форма не представляют интереса для переводчика и не влияют на ценность этих произведений в интерпретации Гюго. При этом, если Граница между предложениями, фразами, суждениями четко выражена у Гюго, то поток мыслей в переводах Шаракшанэ делает их запутанными.

Все сонеты переведены Ф.-В. Гюго прозой, без сохранения строк, но с членением на абзацы в соответствии с катренами. При этом количество предложений, в которые оформлены строки, может не совпадать  с реальным ходом мысли в оригинале.

Подстрочники Шаракшанэ сохраняют стихотворную форму.

Перевод Гюго:

Un jour viendra où mon bien-aimé sera, comme je le suis maintenant, écrasé et épuisé par la main injurieuse du temps. Un jour viendra où les heures auront tari son sang et couvert son front de lignes et de rides ; où le matin de sa jeunesse

Aura gravi la nuit escarpée de l’âge ; où toutes ces beautés…

Подстрочник перевода Гюго А. Меньшиковой:

Придет день, когда мой возлюбленный будет, подобно тому, каков я сейчас, – раздавленный и измотанный ранящей рукой времени. Придет день, когда часы исчерпают его кровь и покроют его лоб линиями и морщинами; когда утро его молодости

Почерствеет от крутой ночи возраста…

Подстрочник сонета Шаракшанэ:

Против того времени, когда мой возлюбленный станет таким, как я сейчас,-

разбитым и потрепанным губительной рукой Времени, -

когда часы истощат его кровь и покроют его лоб

линиями и морщинами; когда его юное утро

поедет по крутой дороге к ночи старости, №63

Sa beauté sera vue dans ces lignes noires, à jamais vivantes, et il vivra en elles d’une éternelle jeunesse.

(Его красота будет видна в этих строках черных, навечно живущих, и он будет жить в них в вечной молодости.).

Его красота будет видна в этих черных строках, -

они будут жить, и он в них пребудет цветущим.  (№63)

J’aime tes yeux (я люблю твои глаза) – Твои глаза я люблю, (№132)

Из приведенных выше строк видно, что по-настоящему прозаический перевод выполнил Гюго. Он также отказывается от параллелизма и повторов, присутствующих в сонете оригинала № 65 (См. Приложение 2,третий абзац). При сопоставлении с его переводом подстрочник Шаракшанэ читается как верлибр.

В целом для подстрочников Гюго характерно стремление придать сонетам смысловую законченность. Часто в содержании сонетов введены слова, которых нет в данном месте в оригинале, либо оригинальные  синонимы сводятся к одной категории. Так в  подстрочном переводе Гюго сонета №1 центральным становится образ домашнего очага (foyer), повторно появляющийся в нескольких строках. Таким образом, понимание образа огня раскрывается до метонимии, вводящей тему семьи. В русском переводе образ пламени абстрактен, как и в оригинале. В сонетах №12, 13 в отличие от Шаракшанэ, Гюго переводит оригинальное «потомство» словом «famille» (семья).

Абстракция и обобщения образов в русском подстрочнике проявляется также в следующих примерах: Séve (семя) – содержание, №1; la grâce (прелесть, грация, изящество) – красота, №5; «harmonie» (гармония) – «порядке», №8; «le père» (отец) – «родителя», №8; «consumes» (потребляешь) – «растрачиваешь», №9; «charmante « (очаровательный, прекрасный) – «радостную», №8; «la création» (сотворенное) – мир, №9; «ton enfant» (твой ребенок) – «в твоих детях», №10; «pour l’amour de moi» (ради любви ко мне) – «ради меня», №10; Vif (живой) – «Свежая», №11; Famille (Семья) – «потомства», №12; Cœur (сердце) – «грудь», №24, 110, 133; douleur (боль, горечь) – «тоску», №28; talent (талант) – «искусство», larmes (слезы) – «влаге», №30;  №29; Rayon (луч) – «солнце», une science (наука) – «знание», №77; №49; Cœur (сердце) – «душа», №125; mort (смерть) – «распад», №125; beauté  (красота) – «прелести», №131; Esclave (раб) – «слуга», №146; belle (прекрасна) – «светла [прекрасна]», №152.

Подстрочник Гюго звучит естественно, менее академично, чем перевод Шаракшанэ. Переводя Шекспира на французский язык, Гюго добивается максимальной естественности, непринужденности языка и манеры повествования, что достигается отказом от подстрочного расположения текста.

Стиль подстрочника Шаракшанэ – неестественный. Сравните нормативное для французского языка «fais une famine»и «создавая голод там, где находится изобилие» (№1). Гюго применяет кальку «делая голод». В данном случае возможности английского и французского языков совпадают, что не составляет труда при переводе. При переводе этой строки на русский язык, переводчик вынужден искать наиболее подходящие слова. При этом, норма языка неизбежно нарушается не только потому, что Шаракшанэ выполняет перевод пословно, пытаясь  заместить  каждую лексическую единицу, но и потому, что в русском языке и сознании нет подобного явления в принципе: голод нельзя «создать» или «сделать». У голода может быть причина, но не одушевленный  инициатор. Таким образом, если подстрочник на французском языке наиболее близко переводит текст оригинала, что является следствием генетической близости языков, то подстрочник на русском языке является каналом передачи новых понятий, ориентированный на произведение оригинала.

В подстрочных переводах на французский и русский языки наблюдается также асимметрия союзов, преимущественно конъюнктивных.

В подстрочниках Гюго отсутствуют явления метатекста – явления, характерного для культуры XX – XIX века.

Подстрочники Шаракшанэ на фоне такого принципа перевода являются «слепками» с оригинала. Раз переведенные образы повторно в одном  и том же подстрочнике не встречаются.

Для подстрочников Гюго характерно более колоритное представление образов. Например, в сонете №3 Гюго дополняет монолог лирического субъекта объектами, представляя более конкретно о необходимости потомства: «où est la femme si belle…» (где та женщина, настолько прекрасная…),  «l’homme» (мужчина). В русских подстрочниках  объекты не разворачиваются до полноценных художественных образов. Шаракшанэ передает этот образ еще более лаконично, чем в оригинале: «где та…», «кто».

В сонете №2 все внимание обращено на адресата, которого Гюго вводит в текст сонетов, делая его участником: «et si tu répondais» (и если ты ответишь). Подстрочник Шаракшанэ  показывает это отвлеченно: «tu verrais»(ты увидел  бы), у Шаракшанэ – «и  увидеть». В русском переводе меньше условностей.

Особенно внимание стоит уделить сонету №5. Разница в переводах данного сонета весьма значительна. Помимо различных эпитетов, например, «type admirable» (восхитительный тип) – «прелестный образ», – и вариации в переводе образов («goutte distillée par l’été» (капля, дистиллированная летом) – «эссенция лета»), Рецепции Шарашанэ свойственно стремление выявить свойства переводимых им образов, переосмыслить их в контексте собственных рассуждений: «la beauté ne se reproduirait pas» (красота бы себя не воспроизвела) – «вместе с красотой будет утрачена ее животворная сила». Ср.:

«la gelée fige la séve» (мороз скует сок) –  соки будут скованы морозом, №5.

«la beauté est sous l’avalanche» (красота под лавиной) – красота будет занесена снегом, №5

la désolation partout ! (опустошение везде!) – всюду будет голо, №5

Шаракшанэ интерпретирует данную строку в будущем времени. Гюго оставляет настоящее – время оригинала. Он рисует картину, на которую смотрит лирический герой-созерцатель. Таким образом, в русском переводе в сонете появляется сюжет. В русском подстрочнике – в отличие от французского, где данная строка представляет собой статическую картину, формулу бытия всего сущего – появляется категория времени, отраженная не столько в грамматической категории, сколько в рассуждении переводчика, его попытке связать образы сонета между собой причинно-следственной связью.  Такой прием является свидетельством того, что Шаракшанэ формирует особенную связь между заданным в оригинале и результатом перевода, который в данном случае «будет» осуществлен. То есть  переводческое добавление в данном случае является следствием интеллектуальной работы переводчика над оригиналом, поскольку «любое стихотворение… существует  на уровне подстрочника». У Шаракшанэ лирический субъект – пророк. Этот лирический субъект неразрывно связан с самим переводчиком эксплицитно. Таким образом, в русском подстрочнике проявляется творческие возможности  переводчика.

Переводы сонета №6 на французский и русский языки значительно различаются между собой. Во-первых, Гюго не соблюдает закономерное для остальных переводов деление композиции сонета на абзацы соответственно оригинальным катренам. Подобная композиция соответствовала бы  переводу стихотворения, в оригинале которого деления на катрены нет вообще, то есть той композиции оригинала, с которой осуществлялся перевод на русский язык. Во-вторых, в  подстрочниках Гюго наблюдается тенденция  более к связному тексту, чем к подстрочным записям слов. Такая организация композиции придает переводу смысловую целостность, художественную самостоятельность, независимость от оригинала.

Предметы и явления в переводах также представлены по-разному: «Parfum» (аромат) – «сладость». Различие в стилистике переводов позиционирует Шаракшанэ как переводчика-исследователя:  «Séve» (соки) – во французском переводе,  «эссенция», «не  является» – в русском.

Ярчайшим примером перевода художественного произведения в научном стиле является сонет №113. Непрерывность рассуждения лирического героя в переводе Гюго достигается повторением слов: «il semble voir encore, mais en réalité il ne voit plus» (Кажется, что они видят, но в действительности они больше не видят). Шаракшанэ переводит весь сонет научным лексиконом: «кажутся видящими, но по-настоящему не действуют», «в их быстрых объектах», «расстались со своей функцией». При этом, если Гюго придает особое значение образу «esprit» (дух, сознание) – 3 р., различая его с «âme» (душа), в русском переводе мы встречаем преимущественно «душу». Таким образом, инокультурное произведение воспринимается читателями перевода в соответствии с ассоциациями, возникающими при переводе в сознании переводчика.

В сонете №84 расхождения в переводах определяются тем, что в подстрочнике Гюго в первом  абзаце все  подчинено мотиву восхваления адресата, тогда как Шаракшанэ находит не проявленные, по его мнению, в оригинале образы «запас красоты и душевных качеств». Таким образом, оригинал по-разному воспринимается переводчиками: Гюго создает произведение, основываясь на контексте, ничего не отнимая и ничего не прибавляя. Шаракшанэ в своем подстрочнике дополняет подстрочник собственными образами, которые косвенно выводит из оригинала. При этом Гюго ограничивается смыслом самого сонета, тогда как Шаракшанэ вводит сноску, поясняя сложность перевода, обращая внимание на синтаксис, как исследователь.  Если Гюго обращает внимание на тему риторики и искусства, воплощением которого является сам сонет, то Шаракшанэ сфокусирован на отношении лирического субъекта к адресату.

Во французском переводе в сонете возникает третье лицо – перо поэта (la plume), что обозначает сосредоточенность переводчика на теме искусства и переводе как творческом процессе. При этом, Гюго воспринимает его как источник дохода, Шаракшанэ говорит о качестве творческого процесса: «Elle est d’une pénurie misérable, la plume…» (Оно мало зарабатывает, то перо…). В русском переводе – «Тощая скудость живет в том пере…», Гюго соотносит это «перо» с самим конкретным написанием сонета №84, Шаракшанэ понимает  его как некую формулу, принципиальное отношение лирического субъекта к искусству в любом его проявлении.

В переводах сонета №92 проявляется различие культур с позиции аксиологии. Строка «Tu ne peux pas me torturer de ton inconstance» (Ты не можешь мучить меня своим непостоянством) в переводе Шаракшанэ (Ты не можешь мучить меня непостоянством души) не содержит осознанного переводческого добавления, поскольку «душа» не обозначается курсивом. Поэтому в русской рецепции присутствует категория духовного, нематериального, позиционирующаяся переводчиком в системе   других сонетов цикла как противопоставление плотскому, низменному.

Данный катрен совершенно различается во французском и русском переводах. А именно: «puisque je dois succomber à ta première désertion. Oh ! l’heureux privilège que j’ai là, heureux d’avoir ton affection, ou heureux de mourir !» (поскольку я должен подчиняться твоему первому капризу. О! Счастливая привилегия, которую я имею, счастлив обладать твоей любовью, либо счастлив умереть!) В переводе Шаракшанэ логика иная: «так как сама моя жизнь зависит от твоей перемены. О! какое право на счастье я нахожу – счастье иметь твою любовь, счастье умереть!». В подстрочнике Гюго ничего не говорится о жизни. «Привилегия» отсылает нас ко временам монархии, в эпоху которой были написаны сонеты. Шаракшанэ принимает данное обстоятельство как «право», проводя параллель права любви лирического субъекта с гражданским правом, которое появляется  только в  революционную эпоху. И, наконец, конец абзаца  во французском и предложения в русском подстрочнике  наполнен противоположным смыслом. У Гюго – либо быть любимым, либо умереть, у Шаракшанэ – и быть любимым, и умереть. Таким образом, интерпретация при переводе в данном случае привела к противоположным смысловым результатам.

Различия наблюдаются также в заключительном двустишии. «Mais quel bonheur est assez pur pour n’avoir pas de tache à craindre?» (Но какое счастье может быть настолько же чистым, чтобы не иметь пятна, которого оно могло бы бояться). В русском переводе: «Но есть ли  что-то  настолько  благословенно прекрасное, что  не боится пятна?». У Шаракшанэ при разворачивании этих строк получается следующая картина: в мире все  прекрасного боится быть запятнанным. У Гюго в переводе на французский по отношению к самому языку перевода эта строка сама по себе упрощена. Таким образом, в переводах сонетов на разные языки одна и та же мысль обретает разные приемы воплощения и передачи, что отражается на понимании реципиента по-разному, поскольку в сонетах Шекспира сама логика является средством художественной экспрессивности и приемом создания художественного мира сонета.

В сонете №110 строка, переведенная Гюго  «Cela n’est que trop vrai: j’ai jeté à la bonne foi un regard oblique et étranger » (Это действительно правда: я принял за честный взгляд косой и отстраненный)  переводится Шаракшанэ «Истинная правда то, что я смотрел на правду [верность] / с подозрением и как чужой».

Таким образом, тогда как Гюго описывает покаяние, рефлексию лирического субъекта, в русском переводе появляется связанные друг с другом мотивы верности и истинности, морали и логики. Продолжая мысль, переводчики проявляют собственную интерпретацию всего сказанного лирическим субъектом, определяя его позицию соответственно собственному пониманию: у Гюго – «mais, après tout…» (но, после всего/ но, все же ), Шаракшанэ вводит религиозный мотив посредством сознательного добавления слова – «но, клянусь всем высшим…». Таким образом, во французском переводе лирический герой оправдывается, в русском – клянется.  Следующая за этим фраза у Гюго – компенсация недостатков, у Шаракшанэ – истина. Поэтому сонеты в переводе на французский язык в большей степени  представляют характер лирического героя и рассуждения, связанные с личностной сферой человека и его позицией относительно описываемых или упоминаемых в сонетах явлений.  Сонеты в переводе на русский язык восприняли  миросозерцательную точку зрения лирического субъекта, выраженную переводчиком маркерами философских категорий истины и лжи, греховного и святого, суждения и искусства. Гюго проявляет в переводах характерную для него приближение к идеалу – «mon ciel idéal» (мое идеальное небо) – сводя весь переводческий процесс к поиску и утверждению какой-либо константы. У Шаракшанэ – просто «небо». Совершенно различаются смыслы строки, переведенной Гюго – «ont prouvé ta supériorité» (доказали твое превосходство) и Шаракшанэ – «доказали, что ты — моя лучшая любовь». В отличие от него,  Шаракшанэ в своем подстрочнике предлагает альтернативы, на что указывают сноски с предложенными вариантами интерпретации, а также само следование мысли благодаря построчному расположению в переводе. Таким образом,  подстрочник Гюго представляет собой конечный результат утверждаемого, подстрочник Шаракшанэ – максимальное количество вариантов  направлений суждения.

У Гюго портретное описание возлюбленной занимает большую часть художественного мира сонета №132 и распространяется на все сонеты цикла, ей посвященные. Шаракшанэ не обращает внимание на подобную связь. Между его переводами нет подобной сюжетной связи.

В сонете №144 образ «Темной Дамы» в переводе Гюго представлен по-иному: «Fardée (накрашенный, загримированный)» – «цвета зла». Здесь истинная красота противопоставляется фальшивой красоте. В переводе на русский язык образы мужчины-ангела и женщины-дьявола наряду с цветовой коннотацией приобретают моральную.

Гюго, в отличие от Шаракшанэ, практически игнорирует олицетворение как художественный прием: «la nature» (природа), №4, 20; «temps» (время), №12, 15, 65; «ruine»  (увядание), №15; «muse» – «Музу», №21, 82, 101; «mort» – «Смерть», №32, 73; Если олицетворение и вводится, то оно не совпадает с оригиналом и подстрочником Шаракшанэ: «Heures» (часы) – «часы», №5; «Temps» (Время), №19, 123; «l’Amour» – «Любовь», №145, 151. Поэтому Гюго при переводе сонетов руководствуется принципом выбора основного образа, мотива или темы сонета, подчиняя ему весь художественный мир произведения. При этом связь сонетов в цикле осуществляется только на уровне отношений лирического субъекта и адресата, тогда как у Шаракшанэ олицетворенные образы также связывают сонеты в цикл. Таким образом, центральное место в его переводах занимает рефлексия лирического героя и его обращение к адресату. Шаракшанэ пытается донести до читателя насколько возможно подробно передать все особенности оригинала.

Переводческие добавления слов, которых нет в оригинале, в подстрочниках совпадают по смыслу с синтаксическими средствами достижения связности.

Обращает на себя внимание сонет №146. Во второй строке сонета фраза, связь со всем текстом сонета которой пыталось разгадать ни одно поколение переводчиков – в том числе русских – в связи с расхождениями в вариантах публикаций в переводе Шаракшанэ опущена, в переводе Гюго не наблюдается следов сомнения переводчика: «Jouet» – Шаракшанэ в этом случае дает комментарий, обращаясь к оригиналу издания Торпа: «В оригинальном издании Торпа  вторая  строка начиналась с повторения трех последних слов первой строки: “My  sinful earth these…” , что нарушает размер  и  не  поддается осмысленной  интерпретации  ввиду  остальной  части строки.  Издатели и  комментаторы,  считая это  ошибкой набора,  предлагали самые  разные варианты начала второй строки,  ни один из которых не является более обоснованным, чем другие».

Если сопоставить стратегию перевода Гюго со стратегией перевода Шаракшанэ в данном случае, получается, что подстрочники Шаракшанэ в большей степени ориентированы на оригинал. Шаракшанэ пытается рассмотреть все возможные варианты, донести их до читателя и выбрать лучший.  Сложно сказать, какой редакцией пользовался французский переводчик, начиная вторую строку «Jouet». Для Гюго гораздо большее значение имеет целостность, непротиворечивость отдельных фрагментов перевода. В его подстрочниках каждое слово, каждый образ и мотив становятся составляющими законченного логичного цельного произведения. В подстрочниках стратегия переводчика направлена на вывод единственного конечного смысла и оформления его в переводе. Стратегия переводчика в русском подстрочнике направлена на выявление как можно большего количества смыслов и расширение значения отдельных элементов произведения.

При том, что подстрочный перевод Гюго входит в типологию как второй тип подстрочника.

На протяжении большинства сонетов цикла Гюго переводит главным образом возвышенным обращением «Vous» (Вы), Шаракшанэ – всегда  фамильярно  «ты» (№13, 55, 57, 58, 98, 106, 110, 113). Однако в некоторых сонетах Гюго переводит «tu» (ты), либо обращении ко второму лицу единственного числа: №41, 43, 73, 77, 82, 140, 149, 152. Очевидно, переводчик на французский язык выделяет двух адресатов – и в этом случае образы Друга, Возлюбленного или Возлюбленной или тех, кто бы ни стоял за этими образами не совпадают с образами традиционной классификации – или адресантов. В любом случае подобные вариации во французском переводе существуют.  Образ адресата во французской рецепции чаще всего запечатлен как идеальный образ, достойный быть воспетым в сонетах, в русской рецепции его воспринимают в рамках интимных отношений с лирическим субъектом.

В плане троп переводы Гюго и Шаракшанэ также имеют закономерное расхождение: Mon œil (мой глаз) – Мои глаза, №24;  Acte – деяния (мн.ч.), №37; ton mérite (твоя награда) – твоих достоинствах, №37; yeux (глаза) – глаз, №69; une phrase (фраза, выражение) – выражениях, №85; mon oreille (мое ухо) – мой слух, №128; yeux (глаза) – взгляда, №153. В случаях, когда Гюго переводит метонимию единственным числом, что совпадает с вариантом оригинала, Шаракшанэ переводит множественным, что свидетельствует о снижении значимости художественных средств выражения в подстрочнике, а также стремлении к естественности изложения и воссоздании привычных образов для русского читателя. В некоторых случаях расхождения в числе не мотивированны благозвучностью и привычностью: le rêve (мечта) – сны, №43; la rose (роза) – розы, №54; ses joues (его щеки) – его щеке, №67; ces lignes (эти строки) – строку, №71; leurs chevaux (своими лошадьми) – лошадью, №91. В перечисленных примерах генерализация или конкретизация в переводе Гюго по отношению к подстрочникам Шаракшанэ является следствием буквального  перевода. Выбор слов в переводах Шаракшанэ указывает на обобщающее восприятие оригинала и общефилософское восприятие представленной в сонете действительности лирическим героем.

Одним из ключевых является в сонетах образ времени и мотив старения. Расхождения в переводе данной категории меняют смысл и художественный мир всего сонета. В заключении сонета №15 мы читаем:

Alors, pour l’amour de vous, je fais au temps la guerre à outrance, et, à mesure qu’il vous entame, je vous greffe à une vie nouvelle

(Тогда, из любви к Вам я в крайней степени воюю со временем и по мере того как оно к Вам подступает, я прививаю Вас к новой жизни) –

и в решительной войне с Временем, ради любви к тебе,

то, что оно будет отбирать у тебя, я буду прививать тебе снова.

Переводчики обращаются к разным временным категориям. Гюго описывает проблему старения возлюбленного (или возлюбленной) как уже существующую, лирический субъект Шаракшанэ ее предвидит. Поэтому адресат Гюго намного старше адресата в переводе Шаракшанэ.

В сонете №19 «le phénix séculaire (феникс вековой) – долговечную феникс». Шаракшанэ, в отличии от Гюго не переводит дословно пол птицы. При этом, образ феникса приобретает отличное от оригинала и русского перевода значение – протекающего времени, зафиксированного в системе летосчисления.

Выбираемые для перевода слова освящают предметный мир в русском сонете: «Heures» (часы суток) – «удары часов», №12 .

В переводе Гюго более ярко выражена антитеза смерти и рождения: «meurent à mesure que d’autres naissent (и умирают соответственно, когда другие рождаются) – и умирают, как только видят, что подрастают другие», №12. Эти категории заданы в сонете как общефилософские понятия, раскрывающие закономерность жизненного круга. Шаракшанэ делает основной акцент на категории  жизни, преимуществе молодого над стареющим.

Как переводы Гюго, так и подстрочники Шаракшанэ допускают добавления. Например, «Je me dis» (Я говорю себе), №12. Это свидетельствует о повышенной концентрации внимания на монолог лирического героя, осознание своего присутствия в сонете через переводчика в переводе Гюго. Во французском переводе сонета №152: fermiers (фермер, арендатор). Образа арендатора нет  в оригинале и в переводе Шаракшанэ. Гюго дополняет образы сонетов, исходя из смысла содержания, что придает переводам Гюго большую смысловую связность.

В переводах Гюго преобладают восклицательные интонации: «Écoute!» (Послушай!) – Подумай:… №9; А также сонеты №5, 125 и др. «le deuil te va si bien! (траур тебе идет!) – ибо траур украшает тебя», №132. Послания адресату в переводе Шаракшанэ звучат более дружественно, непринужденно.  Голос лирического героя в переводах Шаракшанэ приобретает миросозерцательный, философствующий, поучительный тон.

В переводах Шаракшанэ часто звучит негативная коннотация в отношении лирического субъекта к вещам и явлениям. Например, в сонете №123: «ces choses que tu nous donnes comme antiques (теми вещами, которые ты нам выдаешь за древние) – тем старым, что ты нам всучаешь».

Одним из основных художественных приемов оригинальных сонетов является логика. Примененная в суждения о различных предметах и существах окружающего лирического героя  мира и в сочетании с семантикой слов, она создает видимые каламбуры, приводящие  к расхождениям в переводах, в некоторых случаях – противоположным суждениям.

Сонет №93:

«Oh! comme ta beauté serait pareille à la pomme d’Ève, si ta suave vertu ne répondait pas à ton apparence! (О! как твоя красота была бы похожа на яблоко Евы, если бы твоя  сладостная добродетель не отвечала твоей внешности) – Как похоже на яблоко Евы произрастает твоя красота,  если твоя драгоценная добродетель не отвечает твоему виду!» Сюжет сонета отличен в двух переводах, что очевидно,  поскольку в них различается залог. Переведем высказывание в переводе Гюго в плоскость рассуждений по модальной логике. В подстрочнике Гюго добродетель адресата сонета эквивалентна его внешности. Если бы это было не так, то его красота была бы подобна яблоку Евы (то есть соблазнительна). Но это так. Следовательно, красота не соблазнительна.

У Шаракшанэ: добродетель адресата не эквивалентна (или не всегда эквивалентна) его внешности. При условии, что добродетель не эквивалентна внешности, красота адресата похожа на яблоко Евы, то есть соблазнительна. При этом Красота «произрастает», то есть находится в развитии.

Таким образом, при рассуждении реципиент поймет сонеты совершенно по-разному.

Сонет №105:

«Beauté, bonté, vertu, ont longtemps vécu séparées ; et c’est la première fois que toutes trois sont réunies (Красота, доброта, добродетель долгое время были в разлуке; и это первый раз, когда все трое объединились) – Прекрасный,  добрый  и  верный” – эти  качества  всегда существовали поодиночке, все три никогда не помещались в одном человеке».

В переводе на русский и французский языки лирический герой сонета приходит к разным умозаключениям.

Подстрочники Гюго как самостоятельные стихотворения во французской рецепции представляют собой скорее риторические вопросы с активным вовлечением адресата сонетов в художественный мир  сонетов. Шаракшанэ более категоричен в отношении образов сонетов. Лирический герой в интерпретации русских подстрочников находится  в жесткой оппозиции по отношению к художественному миру, описываемому в сонетах. Он в большей степени склонен к отрезвляющей рефлексии. В переводах Гюго лирический герой «чувствующий», в переводах Шаракшанэ – «думающий».

Как показало сопоставление, подстрочные переводы способны интерпретировать оригинальные произведения в прямо противоположном смысле.

Подстрочник французский – это целостный результат, подстрочник русский – это  процесс, зафиксированный в текстовых обозначениях.

Переводчик сонетов на французский язык дистанцируется от текста. Подстрочники Шаракшанэ мы читаем с позиции «я» переводчика.

В сонетах Шекспира Гюго интересует их общекультурная значимость, Шаракшанэ подходит к сонетам и обращается к подстрочнику с исследовательским интересом.

Гюго – переводчик-поэт, Шаракшанэ – переводчик-исследователь.

Все вышеприведенные  примеры расхождений в переводах на разные языки доказывают  несовпадение рецепции художественных произведений, связанных с характером эпохи, личностью и установками переводчика.

Деление текста подстрочного перевода Гюго на абзацы свидетельствует о том, что, в отличии от Шаракшанэ, Гюго переводил с оригинала, композиция которого представляет собой английский вариант сонета с тремя катренами: abab cdcd efef gg .

Помимо многочисленных расхождений, следует  обратить внимание и на значительные сходства в переводах. Большинство слов  в переводах являются почти эквивалентными между собой. Такое соответствие словаря является свидетельством того, что Шекспир со своими художественными произведениями сделал возможным сближение культур не только на смысловом уровне, но и на уровне художественных средств их воплощения.

В основании гносеологии науки поднимаются вопросы о способах и методах познания, традициях, междисциплинарности и принципах научного подхода, расхождения методов когнитивной лингвистики с классическим языкознанием. Исследование вопросов взаимодействия когнитивной науки  и когнитивной лингвистики на основании познания тоже является важным элементом детерминации и философского описания науки.

Исследование онто-эпистемологических проблем в науках приводит к другой области исследований, ранее не рассматриваемой в литературе, но имеющей непосредственное отношение к познанию. Речь идет о герменевтическом аспекте науки, проявляющемся как в подходе, так и в результатах исследования, интерпретации и понимании как основополагающих элементах научног ознаия, методов и подходов. Различные методологические  установки по-разному освещают онтологию науки и объекта. Выводится зависимость от окружающей среды, проведения исследования, контекста и влияния подходов.

В процессе развития когнитивная лингвистика показала, что не решение научных задач становится приоритетным в науке, а сама возможность развивать тему и область является первостепенной задачей науки. Исследования лингвистов основываются на доминирующе идее эмпирического характера содержания исследовательской работы, что связано с многосторонним исследованием поля, аналитикой.

При нестандартной работе над текстом становится заметен прогресс, ускорение, повышается энтузиазм. Можно вводить в текст дополнительные источники и обороты, топы, фигуры, в общем, все, что туда поместится. Полезно обращаться к фольклору, читать произведения. Не следует торопиться. Лучше оставить гуманитарное представление о том, что твоя история не подходит к концу. Рекомендовано отвлекаться, насыщать сознание новыми впечатлениями, больше бывать на природе. Из собственного опыта скажу, что наиболее сложная ситуация затрагивала выбор стратегии написания работ, выбор жанра и принципов его построения. Несмотря на все преимущества метафизических явлений, поэтики и драматургии, проза оказалась наиболее действенным и прогрессивным способом достижения поставленной     цели, согласования содержания и формы, прогресса в работе. Текст выводит исследование из формальных рамок работы.

Дискуссионной является ситуация, какую стратегию избирать, медитативную или действия. Действие часто позволяет вырабатывать наиболее существенный прогресс тогда, когда ментально мы приходим в тупик. В исследовании деятельностный же подход способствует определенной когнитивной перцепции при взаимодействии с реальностью, ибо замечено, что некоторые явления не объясняются с позиции сознания, само развитие науки, поиск альтернативных путей обосновывает существование этой реальности. Замечено, что наиболее существенный вклад в работу происходит во время непринужденного процесса работы, частой релаксации, многочисленных источников впечатлений. Ситуация, при которой эмблематичность «нужно сделать», «нужно успеть» создает мучительную ситуацию для работающих. В процессе работы над научной проблемой или освоении работы не желательно промедление, однако выстраивание системного представления в сознании выявит некоторую ядерную структуру, в воображении представленную в определенном фокусе. Поэтому линейное выражение формы работы нежелательно.

Работа над текстом исследования – особый разговор в методологии и подходах написания исследовательской работы. Этот подход следует отнести к нестандартным методам, что, в условиях неклассической науки вполне целесообразно. Желательно не исключать позиций и работ, связанных с продолжительностью исследования, а не конечностью. При таком подходе можно строить планы и говорить, что результат окажется положительным.

Работа над исследованием – отдельный разговор в методологии. Способы построения и формирования текста научного исследования затрагивают две стороны:

- содержательную и

- техническую.

Содержательная сторона работы предоставляет множество возможностей и отражает творческий потенциал современной теории познания. В то же время следует заметить, что техническая сторона работы является наиболее успешно с позиции достижения положительных результатов в работе с технической стороны, методологии работы и процесса исследования.

В то же время полная включенность исследователя в процесс может выматывать его силы. Некоторая отстраненность, что только придает научному исследованию целостность и ценность, желательна в любом случае. Формализм в научном исследовании следует избегать также потому, что в конечном итоге он приводит к тупику, мучительному процессу работы над диссертациями и исследованиями, безвкусным результатам. Когда берешь в руки диссертацию, всегда чувствуется с каким настроением человек ее писал. Лучшие образцы равны по компрессии содержания романам Л. Н. Толстого, по сложности – картинам Босха. Всегда ощущается стиль исследователя, чувствуется его «голос». В лучшем случае получаешь представление о том, что диссертация написана с интересом, в некоторых случаях (гуманитарных исследованиях) – с любовью. В некоторых диссертационных работах наблюдается поэтика текста. Именно влюбить своего подопечного в тему и работу должен научный руководитель. В современном образовании формализм стал стратегической установкой и практикой низведения научно-исследовательских работ. Существующий порядок вещей необходимо коренным образом уничтожать. Поэтому отправной точкой развития диссертационных работ является творческое начало, что подводит нас к философии, психологии, нарративным стратегиями и искусству. Теория познания является при этом опорным материалом, перекрестком.

Исследователь должен чувствовать уверенность в себе, быть самодовольным. В практике исследования важно не терять магистральную нить и следить за дыханием. Подобно всем процессам жизнедеятельности, в научном исследовании наблюдается процесс волнообразных переходов, наиболее интенсивного периода, наименее интенсивного периода. Правильная и удачная подборка периода способны обеспечить интенсивность самого исследования. Линейное выравнивание и механическая работа в крайне редких случаях дает положительный результат и приводит к успеху. Во всяком случае, состояние субъекта при этом претерпевает негативные изменения.

В ситуации выполнения заданий лучше не стремиться к равной степени выполнения, но всеми возможными силами делать эту работу как можно более нестандартно. Из собственных наблюдений могу сказать, что ни одна форма проявления деятельности не совпадала с ритмами практической работы над исследованием, самого набора текста. Таким образом, в теории и методологии научных исследований раскрылась основная чета поэтики, заключающаяся в выведении основополагающих элементов, центра художественной картины из ряда структур и подобий.

В настоящее время само внимание к субъекту научного познания, его обособление рассматривается как проявление социального конструктивизма.

Грамматическая категория деепричастия в русском языке характеризуется морфологической обусловленностью, на что указывает ограниченное количество суффиксов. Проводится четкое разграничение категорий деепричастий и причастий. В английском языке грамматическая категория не соответствует синтаксическому положению лексемы. Лингвистами была принята позиция конвенционализма по отношению к детерминации грамматических категорий английского языка. Генеративные принципы языковой данности английского языка выражают отсутствие строгой маркированности грамматических категорий прилагательных, глаголов, причастий и деепричастий. Это положение подтверждается наличием отглагольных форм, различных модуляций залога, по формальным показателям совпадающих с прилагательными. Данная позиция находит свое подтверждение в том, что по формальным морфологическим показателям, сформулированным в пределах грамматики языка, обоснованных материализмом как существенным фактором выявления научной истины и построения научной рациональности – на обосновании «явленного», в этом отношении «материализованного», с привлечением логического базиса аргументации не получается сформулировать и подтвердить аргумент против указанной позиции. Аффиксы глагольных форм английского языка –ed/ing маркируют выражение грамматических категорий прилагательных и причастий, в синтаксическом устройстве предложения занимают позиции соответствующих категорий, вследствие чего неопределенным оказывается сам синтаксический оборот. В примере «the flower grown» спорна принадлежность «grown» к той или иной грамматической категории. В русском языке подобная позиция обозначается категориально, отглагольной формой – «этот выросший цветок». Не определена, зависит от позиции субъекта грамматическая категория предиката в выражениях «a good made of…», «a leaf fallen», «should» и др. подобных. Синтаксические обороты современного русского языка, в значительной степени отличающиеся от данных английского языка, аналогичных, например, церковнославянскому языку, зависят от возможности выводить в синтаксическую позицию ту или иную грамматическую категорию. Категоризация модальных глаголов в английском языке как концептуально ограниченных грамматических категорий вообще не возможна. Многие подобные случаи имеют переходный характер.

В целом, правильно представить новую типологию грамматических категорий, исключающую позиции строгой категоризации по формальным признакам, предполагающую соответствие языковой данности логическим позициям, – категории имени, то есть концепты, и категории отношения – все остальные, за исключением междометий.

Исследование категории числа в индоевропейских языках выявляет глубокие когнитивные принципы познания как онтологической картины, знания как данности, и процедур рационального постижения вещей. Существующие категории в некоторых случаях носят концептуальный характер. В других случаях приходится подтверждать возможность наличия концепта как логической структуры в условиях относительности грамматических категорий. Подтверждение тому выявляется в способе  образования числительных «восемьдесят» и «девяносто» во французском языке – «quatre-vingts» и «quatre-vingt-dis». Категория двойственного числа является структурообразующей общего поля индоевропейской семьи языков.

По отсутствию  формы образования грамматической категории можно судить об общей онтологии, ее подобии, у древнейших народов. В настоящее время в современном русском языке, как и в других языках индоевропейской группы, категория двойственного числа упразднена, но позиция и форма обозначения соответствующей идеи и количества сохраняется. Соответствующие аналогии прослеживаются в системе более частного уровня исследования [1, с. 52].

Изменение падежей характеризует синтаксическую последовательность, также взаимосвязь элементов в высказываниях. Логическая связь в данном случае позволяет делать вывод о том, что категория падежа также взаимосвязана с когнитивными процессами, не смотря на то, что в когнитивных исследованиях не принято акцентировать внимание на связи логики и познания.

Для многих индоевропейских языков, в особенности тех, которые потеряли формальные морфологические признаки синтетичности, грамматические категории имени существительного и прилагательного являются тождественными. Это подтверждается историческими исследованиями в области лексики и грамматики. Подобная позиция обосновывает влияние логических категорий на грамматику языка, выводит основополагающую функцию первых, подтверждает относительность концепта в ситуации познания как процесса. Позиция концепта в этой связи оказывается более ненадежной, поскольку онтологическая соотнесенность, с которой связано представление  о концепте как об атомарной данности, не совпадает с позиционными характеристиками онтологии. Лингвистические исследования, напротив, выявляют сущностную относительность данной категории.

Решение первостепенных задач определяется не в последнюю очередь вниманием к методологическим факторам и подходам в решении обозначенных проблем.

Поиск условий обоснования неизбежно приводит к сопоставлению различных исторических факторов и периодов. Выявленные соответствия могут обнаруживаться в боле ранний исторический период (ср., например, влияние философской логики как исторической традиции в основаниях эпистемологии И. Канта и философов аналитического направления).  Схематические и концептуальные соответствия на уровне общих понятий (например, концептуальной схемы [1; 2]) не обосновывают преемственность целой эпистемологической системы. В этой связи внимание исследователей обращается к постановке проблемы приоритетных оснований, позволяющих строить аргументацию и вести исследований по заданному курсу, не делая отсылок к проблемам методологии и подходов. В данном случае проблема возникает в связи с определенным взглядом на процесс исторического развития. В первом случае в качестве основополагающего представлена форма прогрессивного развития, соответствующая представлениям о классической исторической парадигме, во втором случае приоритет отдается ретроспективному взгляду и различным аспектам влияния различных концепций и традиций. Попытка рассмотреть два альтернативных взгляда и признать, что в изучении проблем философии существует несколько в равной степени истинных пути, при которых выводы оказываются равноценными, в принципе не приводит к прогрессивному развитию науки и исследовательской практики (та же проблема дополняется отдельными аргументами – возможностью обнаружить нестандартные изменения, эпистемологическую и историческую асимметрию). Авторы постоянно делают ссылки на различных философов-современников или представителей философствования предыдущих эпох [3]. Достаточно получить представление о том, что объект философии, как системы различных подходов и методов, не зависят непосредственно от периодизации исторического развития. У. Куайн вспоминает о то, что установленные проблемы эпистемологии поднимал еще Платон [3].

Расстановка приоритетов в решении проблемы наиболее значимого аспекта влияния приводит к нескольким методологическим подходам в свою очередь. Возможно непосредственное заимствование на уровне идей, высказываний, формирование единой направленности философских исследований, что становится особенно значимым в условиях аналитической философии как почти научной форме познания. С другой стороны, возможны аналогии в самой системе познания и структуре эпистемологической системы, что также выдает явные соответствия, полученные  через заимствование или эволюционную выработку системы. Способ формирования традиции и соответствий в философии на самом деле не важен. Наибольшее значение приобретает существование параллелей и соответствий, в дополнение к этому – интерпретации понятий на уроне метафизики. Исторический процесс в XX веке также подходил под влиянием постмодернизма, характерные особенности которого являются не до конца изученными.  В принципе, можно предположить, что под влиянием эпистемологии постмодернизма складывается нестандартная онтология. В соответствии с этим аналитическая философия, складывающаяся в определенный исторический период, обуславливает явления ахронизма и транс-синтагматических, транс-хронологических переходов, что объясняет стандартизацию понятий эпистемологии и отчасти онтологии объекта в философских системах различных авторов (ср., например, понятия логики и логический метод доказательства П. Стросона [2, с. 19], постановку соответствующей проблематики) при условии множественности проблем, которые ставили в своих исследованиях философы-аналитики. Развитие концепций аналитической философии может осуществляться диалектически, через споры и антиномии, к которым обращаются многие авторы [4; 5, с. 17]. Такой путь развития не фиксирует устоявшихся тенденций, но указывает на формирование связей и тенденции к объединению в единую традицию.

В условиях сложности установить приоритетные аспекты диалектический способ оказывается действенной альтернативой. Следствия в таком случае указывают на условный характер возникающих тенденций. Принципиально важным в исследовании оказывается попытка дать определение происходящим процессам. Применяемая терминология (ср., например, транс-хронологические переходы) условна. Сложно установить полностью адекватный термин, в полной меер описывающий происходящие процессы, по причине вторичности понятия по отношению к узусу языка. В определении приоритетов исследователю приходится балансировать между вероятным и определенным. В то же время, нестабильность систем и возникающие тенденции уже могут рассматриваться как свидетельство происходящих процессов, то есть восприниматься как аргумент в подтверждение.

Ситуации сомнения или неопределенности требуют дополнительного исследования, дополнительной реконструкции онтологии, осуществляющейся через моделирование или эксперимент. В любом случае, проводимые опыты подразумевают воспроизведение картины онтологии. В той же степени неявная картина воспроизводится в аргументации при попытке установить количественную меру соответствий. Понимание происходящих изменений как тенденций обосновывает это положение.

Сложность индетерминизма в отношении исторических связей может быть устранена через понимание исторического процесса, философских систем и позиций ,тесно связанных сообщим семантическим полем, развивающимся параллельно и позиционно безотносительно к концепциям аналитиков ,не связанным с явлением процессов исторических изменений. В связи с существующим семантическим полем  становится возможным рассматривать изменения в концепциях, не связанных между собой связью необходимой преемственности.

Основанием для абсолютного отрицания является несопоставимость связей семантического поля, отсутствие видимых признаков на уровне онтологии. Опять же, в исследованиях аналитиков явно прослеживаются тенденции к расхождению, при том, что установить историческую хронологию и отношения эволюционизма оказывается сложно. В таком случае имеет место говорить о существовании связи недетерминистского характера, вывод за пределы  оппозиции «детерминизм» – «индетерминизм».Формирование связи в данном случае является механическим, в соответствии с ассоциативным принципом сочетания параметров семантического поля в исследованиях одинаковой проблемной области.

В условиях наличия идентичных понятий и терминов [2, с. 20, 6] оправдан метод реконструкции эпистемологических подходов и онтологии. Реконструкция позволяет восстановить зарождающиеся в концепциях тенденции, к которым тяготеют те или иные позиции. Последующее соотнесение уже на уровне интенций определит склонность того или иного автора к возникающей в истории философии направленности. Сложнее обстоит дело с тем, чтобы определить преемственность в условиях  меняющихся концепций ,потенциальной возможности к изменению. При таком подходе возникают сложности с определением эволюционизма, в особенности, если философы не ссылаются на тех или иных авторов. В таком случае необходимо обратиться кК метафизическим основаниям, определить контекстуальную соотнесенность термина.

Сложность интерпретации обосновывает необходимость изменения представлений об истории аналитической философии, происходящих процессах. В отношении онтологии аналитической философии не всегда удается установить историческую преемственность позиций, изменение стиля и преемственность позиций, потому что авторы в большинстве случаев применяют метод логического доказательства, формализацию. При этом невозможно исключить влияние соответствующего метода на область исследований и анализа материала естественного языка (ср., например, концепцию П. Стросона [2]). Но признание принципов деконструкции в онтологии позволяет объяснить совпадения позиций, обосновать аналогии с неявным проявлением заимствования, либо в тех случаях, когда невозможно обосновать прямое заимствование или преемственность (хотя заимствование может происходить и чрез когнитивный опыт самих авторов, без обязательного критического анализа и ссылок). Не исключено, что таким же путем происходят эволюционные процессы в самой истории аналитической философии. В то же время, сложность их идентификации связана с тем, что историк не может получить полную панораму развития аналитической философии ,что, в свою очередь, может быть скорректировано признанием явлений постмодернистской онтологии.

Методологически нет ничего предосудительного в том, чтобы применять несколько подходов и способов исследования к одной проблеме, применять принципы различного их сочетания, например, дополнять принцип реконструкции и текстологического анализа восстановлением интенций исследования и выявлением их направленностей в процессе авторской аргументации, применить тот же метод в качестве принципа верификации предположительно выявленных оснований парантаксиса и других транс-синтагматических отношений.

Признание постмодернистской онтологии позволяет обосновать условную преемственность концепций в традиции аналитической философии. Некоторые концепции, в том числе исследования У. Куайна, как видно из его исторической «философской» биографии [3], представляют собой процесс развития, не ограничиваясь конечными принципами.

В отношении аналитической философии существует множество проблем, не в последнюю очередь это связано с перераспределением границ в истории философии. Эти основания связаны с тем, что «аналитическое» фактически означает метод, применяемый в работах некоторых авторов англо-американской философии [1, с. 185-212; 2, с. 11-45; 3, с. 43-87]. В то же время онтология этих работ во многом не совпадает даже на уровне оснований исторической преемственности.

В первую очередь рекомендуется пересмотреть само представление об истории философии, в частности, принять плюралистическую онтологию, соответствующую направлению постмодернизма. Такой подход оказывается единственным, позволяющим исключить бесконечную череду споров о преемственности положений той или иной традиции в истории философии. Признается принадлежность одного и того же автора к различным традициям.

В целях совершенствования и улучшения качества проводимого исследования рекомендуется подбирать аргументы в пользу сразу нескольких концепций. В конечном итоге, при ошибочной интерпретации выводов, такой подход позволит скорректировать выводы.

Ситуация с практическим исследованием, побуждающим к рассмотрению процесса, следующая. Необходимо обосновать адекватность применения термина «лингвистическое кантианство» в истории философии и обосновать его существование как самодостаточное направление в истории философии, подтвердить его независимость от трансцендентальной эпистемологии.

Необходимость коррекции методов и развитие собственного вклада в методологию и эпистемологию науки происходит от вопросов и проблем, возникающих в практике научной работы.

По-прежнему, ведущим подходом является реализм в условиях эвристического анализа. Необходимо найти баланс между теоретическим и практическим. Нельзя игнорировать очевидные факты в пользу теоретических догм.

В процессе обоснования существования лингвистического кантианства как самостоятельного направления в истории философии субъект познания применяет критический подходи направленность к позитивной доказательности. Невозможно придти к действенным выводам на основании в условиях скептицизма и неуверенности. Должны быть аргументы, позволяющие выразить категорическую  позицию.

Главным при организации и проведения исследования является направленность на поиск оснований и подходов, согласованных с практикой научного познания.

Изменение представлений об онтологии истории продиктовано практической необходимостью и неоднократными наблюдениями. Главным при построении аргументации является стабильность теоретических понятий в концепциях исследователей-аналитиков, отношения в контексте общетеоретическом на протяжении всего процесса исторического развития. Именно на этом основании утверждается преемственность лингвистического кантианства в аналитической философии и отношение работ этих авторов к традиции философии И. Канта.

В практике можно применять серию подходов, направленных на верификацию теорий, дополнять этот подход восстановленной нестандартной картиной онтологии.

Практическая направленность процесса изучения, при этом, должно дополняться существованием априорной стратегии, которую при необходимости нужно корректировать. Основой такого подхода должен быть процесс, поскольку он позволяет наиболее эффективно экономить ресурсы.

Главной проблемой, с которой сталкивается исследователь подобных вопросов заключается в том, что приходится находить компромисс методу наследием и преемственностью, с одной стороны, и прогрессивной направленностью, оригинальным вкладом авторов, с другой. Чтобы найти компромисс, нужно применить другой подход. Одновременно следует соотносить полученные результаты с условием возможных альтернатив.

Следует принимать во внимание два подхода, с одной стороны, учитывать влияние преемственности  в истории, с другой стороны выявить степень расхождений, которую может получить разработка каждой оригинальной теории. Баланс между этими подходами, дополненный различными позициями экспериментального характера, учитывающий помимо всего прочего уровень метатеоретический, составляющий тезаурус общения между авторами и возможную метафизическую матрицу понятий, которыми они оперируют.

При этом, не следует ставить жесткие ограничения на возможности развития теорий. В принципе, не существует законченной формулы, которая определяет этот путь.