П. Я. Чаадаев

Более ста семидесяти лет прошло с момента публикации первого «Философического письма» в пятнадцатом номере либерального журнала «Телескоп», а споры и толки вокруг личности Петра Яковлевича Чаадаева не прекращаются до сих пор. Обращаясь к биографии философа, возникает много вопросов, на которые сложно дать однозначные ответы.

Чаадаев был замкнут и скрытен, он никого не подпускал к своей душе, даже тех, с кем дружил. Большинству современников приходилось лишь догадываться о том, как Петр Яковлевич смотрел на те или иные вещи. Главной его тайной были его мысли. О многом вынуждены были догадываться и его немногочисленные биографы. Им оставалось неясным, например, о чем Чаадаев беседовал с молодым Пушкиным, каким было его отношение к декабризму, зачем он вошел в масонскую ложу и что он делал в ней, зачем вышел вдруг в отставку, когда его ожидала блистательная карьера. Неясно, что сделалось с Чаадаевым во время его путешествия за границей и почему вдруг он вернулся в Россию, вознамерившись было навсегда покинуть родину [5, с. 7].

Существовали и мелкие неясности, которые пытались объяснить сплетнями. Ходили толки о диких долгах этого весьма не склонного к мотовству и разгулу человека. Странными казались отношения с женщинами, вернее, отсутствие этих отношений при внешнем огромном его успехе в «обществе». К концу своей жизни Чаадаев был почти нищим, оставаясь франтом. Это тоже задевало. И многое другое — большое и малое — неясно в облике и судьбе Петра Яковлевича Чаадаева. «По разным причинам, частью общего, частью личного характера, — писал в 1908 году первый издатель собрания сочинений Чаадаева и биограф его М. Гершензон, — его имя стало достоянием легенды» [2, с. 13]. «В биографии Чаадаева много басен и легенд», — замечал в том же году исследователь истории русского освободительного движения М. Лемке [5, с. 128]. Мифы и сплетни столь долгое время сопровождали имя и идеи Чаадаева, столь тесно переплетались между собой, что во многом сумели заслонить истинный облик этого человека.

После прихода к власти Николая, люди байронического типа как-то вдруг перевелись на Руси. Всякое чудачество стало предосудительным. Произвольная странность казалась подозрительной, выглядела как отклонение от нормы. Люди, сохранившие свои старые привычки, не ставшие в общий николаевский строй, были наперечет. Их знали все. Прошлый век, кончившийся на Сенатской площади, был враждебен новому. Оставшиеся от этого века люди были все на подозрении: Пушкин, Грибоедов, Чаадаев, чудом уцелевший декабрист Михаил Орлов. Они вынужденно оказались (пусть в разной мере и по-разному) родоначальниками «лишних людей» в истории русской освободительной мысли, вмиг стали лишними для российской государственности. И люди должностные, люди государственные с подозрением и угрозой косились на них. Их пытались как-нибудь уронить в глазах современников. О Пушкине двор распускал грязные слухи, Грибоедова власти стремились скомпрометировать щедрыми дарами, на сцене Большого театра была поставлена комедия тогдашнего наемного литератора M. H. Загоскина — пасквиль на Чаадаева и Орлова. «Орлов и Чаадаев, — писал Герцен, — были первые лишние люди, с которыми я встретился» [5, с. 23].

 В этот период А.С.Пушкин пишет свой гениальный роман в стихах, А.С.Грибоедов -  бессмертную комедию. Эти произведения появляются неслучайно. И Пушкин, и Грибоедов почти одновременно обратились к образу Чаадаева – монолиту «умной ненужности» своего времени.

Ю. Г. Оксман считал прототипом Онегина П. Я. Чаадаева [ 9, с. 46-49]. Как бы предвидя будущие споры о «лишних людях», Герцен утверждал: «…это лишний человек в той среде, где он находится» [1, с. 86]. То есть в светском обществе, среди помещиков, где подобного склада людей считали чудаками, но никак не в русском освободительном движении, не в русской культуре. Идя от Герцена, Ю. Г. Оксман полагал, что «Онегин» задуман как полемика с чаадаевским скепсисом, уклонением от активной политической борьбы. Полемика А.С.Пушкина и П.Я.Чаадаева продолжалась с 1826 г. и почти до смерти поэта.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена! [8, с. 307]

(«К Чаадаеву», альманах «Северная звезда», 1829)

Из неотправленного письма к Чаадаеву от 19 октября 1836 г.: «Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами… Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно?…Нравы Византии никогда не были нравами Киева… Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние» [7, с. 89-90].

Как доказывал Ю. Н. Тынянов [11, с. 23-25], ранним прототипом Чацкого был Чаадаев. В начале декабря 1823 года Пушкин спрашивал Вяземского: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны» [11, с. 32]. Исследователи утверждали, что фамилия Чацкого имела связь именно с фамилией Чаадаева (в правописании Пушкина, отражавшем живую речь, – Чадаев); в первой редакции “Горя от ума” фамилия Чацкий писалась Грибоедовым как Чадский, что непосредственно связано с Чаадаевым. Исходя из этих примеров обращения в литературе к образу Чаадаева, можно заключить, что «басманный философ» был поистине неординарным, интересным для общественной верхушки человеком.

Итак, Чаадаев был, согласно резолюции Николая, объявлен сумасшедшим. Его взяли под домашний арест, его регулярно — первое время каждый день — свидетельствовал казенный врач. Чаадаеву запретили писать. Он сообщал своему другу Якушкину в ссылку в 1837 году: « Вот я сумасшедшим скоро уже год, и впредь до нового распоряжения. Такова, мой друг, моя унылая и смешная история». Но на удивление приговор тут же был отменен общественным мнением. Чаадаев сидел под домашним арестом в своей маленькой квартире на Новой Басманной, а к нему шли и шли люди. Очевидно то, что очень немногие из современников Чаадаева поняли тогда его мысль, разобрались в содержании «Письма». Достаточно понял и разобрался Пушкин и, по мнению Герцена, еще человек десять. Для современников важно в тот момент было другое — нравственная и интеллектуальная дуэль Чаадаева и Николая, которая сделала Чаадаева героем, а Николая жалким интриганом. Люди шли на поклон к мысли, которую не понимали или не вполне понимали, но которая для них была очевидна по своей мощи. Герцен написал: «Чаадаев сказал России, что прошлое ее было бесполезно, настоящее тщетно, а будущего никакого у нее нет». Почти все поняли Чаадаева тогда именно так.

В это же время к личности «религиозного философа» обращаются и Герцен, и Чернышевский, и Белинский, но никто из них не берется толковать его «философические мысли».

На сегодняшний день известно, что в свет вышла книга “П.Я.Чаадаев” в издательстве “Русский мир”. Ее составитель и автор вступительной статьи ректор Литературного института, известный литературовед Борис Тарасов. На вопрос: почему фигура Чаадаева стала модной, а его философия – актуальной, он отвечает так: «Чаадаев моден сейчас лишь в том смысле, что журналисты и политики часто используют вырванные из контекста цитаты его нашумевшего письма, пристраивая их к тем или иным современным идеям, реформам и дискуссиям. Между тем именно за него философа объявили сумасшедшим. А вот актуален Чаадаев потому, что полезен современному миру в его духовном кризисе, смыслоутрате современной цивилизации» [10, с. 5]. Еще ранее биографы Чаадаева утверждали, что идеи Петра Яковлевича не понятны до определенной поры, они не были ясны в то время, когда зародились, но найдут отклик в будущем. Об этом же свидетельствует и Борис Тарасов.

Часто Чаадаева обвиняют в отсутствии патриотизма и называют его западником. Невозможно согласиться с этим. Западники мыслили в 40-50 гг. XIX века, а Чаадаев создает свои «Философические письма» только к 1830 году. Он не был классическим западником хотя бы потому, что прежде всего являлся религиозным философом, что фундаментально сближает его со славянофилами, опорой которых были не социальные, а духовные ценности, передаваемые через традицию и православие. Герцен в свое время писал, что российское общество, как двуглавый орел, смотрит в разные стороны, но сердце у него одно. Необычность фигуры Чаадаева заключается в том, что внутренне он и был этим двуглавым орлом. Одна голова смотрела на Запад, ожидая от страны энергичной внешней деятельности, изменения социальных параметров, благотворного преображения и внутреннего мира, а другая была обращена к России, надеясь, что ее спасет духовная сосредоточенность, внутренняя работа. Как потом подытожил Достоевский: «Были бы братья, будет и братство» [3, с. 249]. И чем пристальнее становились эти его взгляды, тем сильнее и острее он переживал драматизм истории и своей собственной судьбы.

В начале апреля 1856 года у Чаадаева началось недомогание, он жаловался на сильную слабость и отсутствие аппетита. Очевидец говорит о необыкновенно быстром увядании Чаадаева: «Со всяким днем ему прибавлялось по десяти лет, а накануне и в день смерти, он, вполовину тела согнувшийся, был похож на девяностолетнего старца». Умер Чаадаев 14  апреля 1856 г., когда до  наступления Пасхи оставалось несколько часов [4, с. 87-88].

Из переписки Чаадаева с друзьями и братом Михаилом известно, что в «Философических письмах» автор ни в коем случае не призывает к активной политической борьбе, он лишь заставляет оглянуться вокруг и задуматься. Неслучайно и первое его «Философическое письмо» публикуется именно в либеральном журнале.

     Примерно за год до смерти Чаадаев запасся рецептом на мышьяк и постоянно  носил его  в  кармане. Порой, когда его собеседники восторженно кричали о наступающей “светлой эре прогресса”, он молча доставал этот рецепт и показывал  им. Он и умер с  рецептом в кармане. Найдя рецепт, племянник бросил бумажку в камин – «документ», значения которого он не  понял: духовное завещание, которое Чаадаев приобщил к   либеральным надеждам своих современников и потомков, рецепт на лекарство от иллюзий.

Интегральным фактором, в первую очередь, является то, что и Чаадаев, и Гоголь – это великие патриоты, притом их любовь к России особая, не похожая ни на какую другую. Философ и писатель так и остались до конца не поняты обществом. Их зачастую клеймят и обвиняют в антипатриотизме. Гоголь и Чаадаев свою любовь и боль за Отечество выражали через призму критики феномена «русскость». Русский характер – это противоречивый характер, сочетающий в себе грех и добродетель. Чаадаев и Гоголь не приукрашивали недостатки, а бичевали их [1, с. 35-36].

Острым остается вопрос о положении мыслителя и писателя на неком расстоянии от двух течений, развившихся в XIXвеке, «западничество» и  «славянофильство». До настоящего момента и Гоголя, и Чаадаева пытаются причислить к одному из направлений [3, с. 125-136].

Удивительна схожесть общественного мнения о них. Оба слыли в «обществе» – один официально, другой при почти общем молчаливом согласии – сумасшедшими (Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего», некоторые свои работы подписывал «Безумный»; а Гоголь, написавший свои бессмертные «Записки сумасшедшего», безусловно, особенно в последние годы, страдал некоторыми формами психических отклонений) [7, с. 135, 156--158].

И Гоголь, и Чаадаев были вечными скитальцами в жизни, блуждали в поисках истины, о чем свидетельствуют их частые отъезды за границу, путешествия по Европе. Как известно, странники традиционно на Руси принимались чуть ли не за святых, мудрецов (Лука Горького, «Очарованный странник» Лескова, Богодул Распутина и т. д.); и оба по сути дела были бездомными, «бессемейными».

В 1836 году в Петербурге и Москве успешно прошла премьера «Ревизора» Н.В.Гоголя, которая не только вызвала восторг у публики, но и снискала расположение императора. В том же году столичные общественные круги большей частью с недовольством встретили пессимистические рассуждения Чаадаева об исторической судьбе России в опубликованном «Философическом письме» [4, с. 79].

Естественно то, что Чаадаев не мог не обратить на столь противоречивые отклики внимания. По его мнению, и «Письма», и «Ревизор» преследовали одну цель – постигнуть характер русского народа и разобраться в направлении его развития, но разную глубину постижения действительности, поэтому для него оставалось непонятным столь сильное расхождение общественного мнения [5, с. 69].

Итак, два совершенно разных по форме и стилю произведения: «Мёртвые души» и «Философические письма» – можно ли утверждать, что они преследуют одну и ту же цель, сообщают читателю об одном и том же. На первый взгляд это два противоположных полюса, но в результате анализа приходим к следующему.

В первом философическом письме Чаадаев размышляет о месте России во всемирном историческом процессе и приходит к неутешительным выводам. Он пишет, что есть два пути для духовного развития народа: усвоение уроков собственного исторического прошлого и преемственность идей других народов: «Народы живут лишь могучими впечатлениями, которые оставляют в их душе протекшие века, да общением с другими народами» [6, с. 43]. Чаадаев строго разделяет заимствование на слепое подражание и усвоение пропущенных сквозь собственное сознание чужих идей. Философ обвиняет русское общество в бездумном копировании инородных мыслей.

Не об этом ли спешит сообщить нам и Гоголь? Отсутствие в России духовного развития, истории, традиций – эта мысль также пронизывает и «Мёртвые души». О Чичикове, главном герое поэмы, сообщается, что он «ни в мать, ни в отца, а проезжего молодца» [2, с. 274], или «…вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память» [2, с. 275]. Здесь следует помнить о том, что Гоголь обрисовал собирательный образ Чичикова, в котором воплотил черты русского национального характера.  В разговоре с Маниловым Чичиков, характеризуя себя, говорит, что он человек «без племени и роду!» [2, с. 45], Чаадаев же весь русский народ уподобляет незаконнорожденным детям без наследства [6, с.  15]. Уместным будет вспомнить рассуждение Гоголя о мужчинах двух родов: «тоненькие» (повесы, гуляки, игроки) и «толстые» (основательные господа, занимающие почётные посты, создающие своё дело, наживающие капиталы). В обществе происходит постоянный круговорот «толстых» и «тоненьких». «Толстые» организуют свое дело, наживают добро, а их преемники, «тоненькие», спускают всё отцовское наследство. Именно отсутствие преемственности между поколениями является характерной чертой русского общества. Об этом говорил Чаадаев, это же подтверждает и Гоголь.

В первой главе «Мёртвых душ» сообщается, что в трактире, где останавливается Чичиков, на стенах висят картины, привезённые из Италии: «… на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал» [2, с. 11]. В гостиной у Собакевича висят картины, на которых изображены «всё греческие полководцы.… Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу» [2, с. 115]. Эти факты пример того, что заимствованные идеи в России беспочвенны, выглядят странно и  потому выглядят несообразно и анекдотично, равно как вывеска «Иностранец Василий Фёдоров» [2, с. 14].

Проблему отсутствия в России исторического прошлого затрагивается Гоголем и Чаадаевым. Ноздрёв – исторический человек, сообщает Николай Васильевич, и добавляет: «Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории» [2, с. 84]. Таким образом история России сравнивается с сиюминутными происшествиями, которые между собой никак не связаны и не подчиняются законам логики. Они значимы, пока о них говорят.

Примечательно то, что Гоголь озаглавливает поэму«Мёртвые души», а Чаадаев первое и седьмое письмо подписывает «Некрополь», то есть «город мёртвых». Именно в этих письмах повторяется мысль, что русский народ не смог усвоить ни идеи других народов, ни сделать выводы из своего прошлого, потому что прошлого, как такого, не имеет.

Чаадаев отмечает роль географических особенностей России: её огромная территория принесла ей политическое величие, но в мире русских знают больше по огромной территории, занимаемой ими, а не по умственным заслугам: «Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы» [6, с. 47-48]. Гоголь говорит о величии Руси и тут же добавляет, что величие это в безграничности. Безграничность, обусловленная географическим фактором,  породила духовную. Невозможно целиком познать то, что не имеете пределов.

И Пётр Яковлевич, и Николай Васильевич предсказывают России особое предназначение, особую миссию в системе мироздания. Гоголь в одиннадцатой главе «Мёртвых душ» выражает надежду, что в его повести почувствуются ещё неоткрытые до сих пор выдающиеся особенности русского духа, благодаря которым проявится великая мощь славянского народа. Но произведение Николая Васильевича так и осталось незавершенным, и мы видим лишь Собакевича с омертвевшей душой, Манилова, мечтающего пофилософствовать с мошенником; Ноздрёва, русская душа которого слишком широка. Русь, как бойкая тройка, мчится вперёд, вдохновлённая Богом, но в тройке сидит аферист Чичиков, потому что не успел Николай Васильевич обозначить неизведанные особенности русского духа.

И Чаадаев, и Гоголь в равной степени понимают необходимость правдивой, здравой оценки русского народа, его достоинств и недостатков: «…не станем же прибавлять к прочим нашим бедам ложного представления о самих себе…» [6, с. 42]. Гоголь призывает заглянуть в собственную душу и спросить: «А нет ли во мне какой-нибудь части Чичикова?» [2, с. 132].

После некоторого анализа стало очевидным идейное родство «Философических писем» и «Мёртвых душ». Чаадаев и Гоголь понимали, что такая великая страна как Россия должна быть впереди, иметь особое предназначение, потому что русский национальный характер уникален. Но они не могли не видеть недостатков русского народа и страны в целом. Для того чтобы идти по особому пути, нужно преодолеть те болезни и пороки, которыми отравлена Россия, поэтому Гоголь и Чаадаев целью своего творчества считали вскрытие этих недостатков и как следствие – победу над ними. Однако, встав на шаткую тропу выявления пороков своего отечества, они обрекли себя на одиночество и непонимание: «Сурово его поприще, и горько почувствует он своё одиночество» [2, с. 162].

Александр Сергеевич Пушкин (1799 —1837) — русский поэт, драматург и прозаик, создатель современного русского литературного языка, обладающий репутацией величайшего русского поэта.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794 –1856) – русский философ (сам о себе говорил – «христианский философ») и публицист, один из самых образованных людей своего времени, который в общественном сознании был превращен в «западника», даже в отца-основателя западничества. Но следует отметить, что в этом в какой-то степени виновен и сам философ, опубликовав в октябре 1836 года свое первое (из восьми) «философическое письмо», которое дало некоторые основания для причисления его к «ненавистникам» России и почитателям Запада.

Две крупного масштаба личности: величайший поэт, гений и первый русский философ сошлись точно «лед и пламень» будто пушкинские Ленский и Онегин. В известной мере герой Отечественной войны 1812 года оказал некоторое влияние на становление личности лицеиста по прозвищу «Француз», а в дальнейшем окрепший во взглядах поэт обнаружил свое согласие и несогласие с позицией мыслителя.

Известен тот факт, что незадолго после выхода в печать чаадаевского письма, Петр Яковлевич выразил сожаление, что опубликовал его: «Без сомнения, была нетерпеливость в выражениях, резкость в мыслях,… было преувеличение в этом своеобразном обвинительном акте, предъявленном великому народу… преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа,  из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова  и грациозный гений Пушкина» [9, с. 533, 536, 537]. Однако этот авторский комментарий был опубликован в России только в 1913 году, когда давно уже сложилось и закостенело представление о Чаадаеве. К тому же ранее, в 1884 году, в печати появилось письмо А.С.Пушкина к Чаадаеву, датированное  19 октября 1836 года, (не отправлено адресату), где ставились под вопрос некоторые суждения  «Философического письма», а также Александр Сергеевич дал понять, что «сие послание» вообще не следовало отдавать на растерзание публики(«… мне досадно, – писал Пушкин, – что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам») [7, с. 873].

О дружбе великого поэта и первого русского философа известно не мало. Знакомство их состоялось в сентябре 1816 года и до отъезда Пушкина в Кишинёв были в самом  тесном общении. Близкая дружба с Чаадаевым – серьезным и образованным, исключительно умным человеком оказала большое влияние на умственное и нравственное развитие Пушкина. Философ XX века С.Л.Франк утверждал, что Чаадаев “пробудил” в юном Пушкине настолько глубокие мысли, что они оказались сильнее умонастроений Просвещения [4, с. 386]. Сам поэт в 1821 году роль Чаадаева в своем развитии обозначил: «Ты был целителем моих душевных сил… Твой жар воспламенял к высокому любовь… Ты всегда мудрец, а иногда мечтатель…».

На протяжении десяти лет поэт и мыслитель в силу сложившихся обстоятельств редко виделись и соответственно общались не часто.Чаадаев отправил Пушкину свои «философические письма». На это поэт ответил: «…изумительно по силе, истинности или красноречию… Все, что является портретом или картиной, сделано широко, блестяще, величественно». Вместе с тем поэт возразил: «… я не всегда могу согласиться с вами» [6, с. 838]. Следовательно, Пушкину более пришлись по душе образы, созданные Чаадаевым, нежели суть его «Философических писем». Но в 1836 году  в своем неотправленном письме Петру Яковлевичу поэт предъявил  ряд «несогласий» с некоторыми идеями. И это впоследствии привело к тому, что многие заговорили о разрыве дружеских отношений в 1830-х годах, сложившихся на тот момент между поэтом и мыслителем. В частности так утверждал первый биограф А.С.Пушкина П.И.Бартенев. Но С.А.Соболевский, который  был тесно знаком с поэтом, возразил: «Вздор, Чаадаев был одним из  лучших друзей Пушкина…» [1, с. 287, 372].

Итак, Чаадаев оказал влияние на юного Пушкина, поэт и мыслитель общались довольно тесно, обсуждали путь России и положение ее в мире. До некоторого момента их мысли текли в одном направление, но после появления в печати «философического письма» возникли некоторые разногласия. Однако неоправданным будет заявление о том, что взгляд Пушкина был кардинально противоположен чаадаевскому видению. Были расхождения, но существовало и единство их мнений.

В творческом наследии Пушкина мы не найдем сопоставления Запада и России; в этих столь разных локусах поэт видит свои достоинства и свои недостатки, гармонию и дисгармонию, грехи и добродетели. То же самое можно сказать и о историософской концепции Чаадаева, изложенной в “Философических письмах”.

Обратимся к  посланию Пушкина, где поэт оспаривал ряд положений чаадаевского «письма». В этом случае следует говорить о двух текстах: первоначальном и исправленном, но который всё-таки не был отправлен адресату. О Пушкинском послании написано довольно много, но, как утверждает В.В. Кожинов, «весьма и весьма неточно». Так он заявляет, что, “положение о том, что Пушкин спорит с Чаадаевым в «славянофильском» (или хотя бы близком славянофильству) духе”, безосновательно. В этом отношении славянофил Хомяков был в некотором роде прав, отнеся Пушкина к «художникам», которые «трудились над формой и лишены были истинного содержания» [8, с. 315], – славянофильского содержания. Говорить о Пушкине как о славянофиле невозможно уже потому, что он всю свою творческую жизнь был певцом Петербурга, города, в котором славянофилы видели засилье Запада. Но следует заметить, что так ценимую славянофилами Москву Александр Сергеевич не оставлял в тени, сообщая:

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Уже в самом равноценном отношении Пушкина к  Петербургу и Москве ясно выражается пушкинский дух, не тяготеющий к какой-либо односторонности, крайности, радикальности.

Но вопреки этому в неотправленном письме Пушкин писал: «Что надо было сказать и что вы сказали – это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо… Надо было прибавить, что правительство все-таки единственный европеец в России» [6, с. 199]. Чаадаев в это же время, не зная  о пушкинском послании, написал: «Мы с изумительной быстротой достигли известного  уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа,… но всем этим, надо  сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей… Просмотрите от начала  до конца наши летописи – вы найдете в них на каждой странице глубокое воздействие  власти… и почти никогда не встретите проявлений общественной воли» [9, с. 537-538]. Под «обществом» и поэт, и мыслитель понимали ту небольшую часть населения России, которой и была адресована  чаадаевская критика,  вызвавшая реакцию Пушкина: «что надо было сказать и что вы сказали…».

Говоря о пушкинских возражениях мыслителю, продолжим. Чаадаев сообщал о «юности» народов Запада: «Все общества проходили через этот  период. Он даровал им их живейшие воспоминания, их чудесное, их поэзию, все их высшие и плодотворнейшие идеи… Мы не имеем ничего подобного» [9, с. 649, 651, 654]. Незадолго после опубликования этого своего первого “письма” Чаадаев  пояснял: «История всякого народа представляет собою не только вереницу следующих друг за другом фактов, но и цепь связанных друг с другом идей. Каждый факт должен выражаться идеей: чрез события должна нитью проходить мысль или принцип, стремясь осуществиться… Именно этой истории мы не имеем» [9, с. 527, 528].

Выходит, что, по мнению Чаадаева, главный недостаток  истории России в том, что она состоит из отдельных следующих друг за другом “фактов”, а не цепь «идей», воплощающихся в фактах. Однако Чаадаев подмечает: «… мы никогда не рассматривали еще нашу историю с философской точки зрения. Ни одно из великих событий нашего национального существования не было должным образом характеризовано, ни один из великих периодов нашей истории не был добросовестно оценен» [9, с. 532]. Следовательно, полагая, что «факты» исторического наследия России не связаны общей «идеей», Чаадаев считал повинными в этом русских мыслителей, а точнее, результат их отсутствия. Он говорил, что «Карамзин поведал звучным слогом дела и подвиги наших государей», но вполне справедливо утверждал, что пока «история нашей страны… рассказана недостаточно… Мысль более сильная, более проникновенная, чем мысль Карамзина, когда-нибудь это сделает» [9, с. 532, 456].

В “Философическом письме” об эпохе монгольского нашествия говорил как о чем-то абсолютно бессмысленном: «…жестокое, унизительное владычество завоевателей». Со временем «свергнув иго чужеземное», по мнению Чаадаева, мы, «уединившись в своих пустынях,… не вмешивались в великое дело мира» [9, с. 662]. Петр Яковлевич приходит к мысли, что у России не было настоящего, истинного предназначения. На это Пушкин возражал: «Нет сомнения, что Схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие…». Пушкин не признает безыдейность монгольской эпохи.

Из всего вышесказанного получается, что Пушкин полемизировал с Чаадаевым не о вопросе наличия у России исторического прошлого, а о том, было ли это прошлое проникнуто единой, цельной идеей.

Важно, что позднее, когда Россия встала на тропу плодотворного развития исторических исследований, Петр Яковлевич поменял свое мнение. Примером может служить то, что в1843 он высказывался о татаро-монгольском иге: «… как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того, чтобы разрушить народность, оно только помогало ей развиться и созреть» [3, с. 416]. Таким образом, резкую критику Чаадаевым тогдашней России можно считать своего рода подгоняющим кнутом для мыслящего общества. В качестве закрепления единонаправленности взглядов поэта и мыслителя напомню: Пушкин: «Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою,.. история ее требует другой мысли, другой формулы»  и Чаадаев: «… мы не Запад,.. Россия… не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы… И не говорите, что мы молоды, что мы отстали… У нас другое начало цивилизации,.. нам незачем бежать за другими». Вместе с этим необходимо помнить, что ни Пушкин, ни Чаадаев не отрицали в корне западной культуры. Также Чаадаев, глубоко изучавший западную мысль,  осознавал, что на Западе абсолютно не понимают культуры России: «Не могу надивиться на то, что делается с вашими наиболее серьезными мыслителями, как только они оказывают нам честь заговорить о нас. Точно мы живем на другой планете, и они могут наблюдать нас лишь при помощи одного из тех телескопов, которые дают обратное  изображение» [9, с. 174]. Что касается России, Чаадаев неоднократно говорил, что русский взгляд (в том числе взгляду на Запад) обладает уникальной беспристрастностью: “Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества; что все наши мысли в жизни, науке, искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить; что в этом наше будущее…” [9, с. 96]. Как известно, подобному итогу в осмыслении творчества Пушкина пришел Ф.М.Достоевский: «И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»[2, с. 95-96]