Остроги часто вступали в конфликты между собой за право сбора ясака с коренного населения. В результате аборигенному населению приходилось платитьясак в несколько центров одновременно.В зону сбора ясака Красноярского острога в 1627 г. попадают качинцы, аринцы и ястынцы, которые пытались сопротивляться, но вынуждены были подчиниться «ввиду невозможности бороться с наличием в центре их земли укрепленного города, защищаемого сильным гарнизоном».Кетоязычныеарины ясак регулярно стали платить еще раньше с 1609 г. Вместе с Тюлькиной землицей Аринская поставляли пушнину в Кетский острог, а затем после строительства Томского они были приписаны к этому острогу. Но чаще ситуация складывалась так что этим землицам приходилось одновременно платить ясак в оба острога, а в связи с постройкой в 1618 г. Енисейского острога население попадает под экономический прессинг трех русских центров (5: док. № 158, 175, 195;9: 67). В 1642 г. всего в Аринской землице было на учете 80 ясачных, т.е. свыше 300 душ обоего пола (9: 81).

Первыми из аринскихкнязцов, принесшими ясак в Кетский острог, были Урнук и Намак. А Тюлькина земля отказалась платить ясак казакам, в надежде на военную защиту киргизов, поскольку последние получалиалбан с этой землицы и должны были им гарантировать безопасность (5:док. №79).

Сбор ясака был делом достаточно прибыльным. Между острогами возникали серьезные споры за право сбора ясака, например, такие противоречия возникли в 1629 г. у томского и красноярского воеводы. В 1629 г. Томск стал областным городом, а Красноярск формально подчинялся ему.Томичи, получившие право отдавать приказы, претендовали на сбор всей дани с местного населения. Красноярцы в свою очередь, считали, что коли они, принимают удары от «набегов кыргызов», то имеют право сами взимать ясак. Причем, и те и другие свою конкуренцию объясняли «заботой о наполнении царской казны».

Между томскими и кузнецкими воеводами также возникали острые разногласия. Томские воеводы не признавали самостоятельности Кузнецка. Кузнецкая земля вначале была подчиненной Томску и после основания острога в 1620-1622 гг. Томск продолжал считать эту землю подчиненной себе пока в 1622 г. самостоятельность Кузнецка не была подтверждена грамотой из Москвы (1: Кн.1.Л. 136).

В конце 1630 г. тубинцы, жившие вместе с маторами в бассейне Тубы и платившие ясак одновременно в Томск, Кузнецк и Красноярск убили служилых людей, сборщиков ясака. Тубинский князьКаян пошел на столь отчаянный шаг видимо из-за невыносимого экономического и психологического прессинга. Тубинцы платили ясак на протяжении десятилетий одновременно в несколько центров. В частности, еще в 1629 г. красноярский воевода Андрей Дубенской пишет, что он получает ясак с Тубинской и Маторской землиц, что подтверждается и жалобой киргизских князей в Томск в 1630 г. на то, что «Краснова яру служилые люди повоевали у них тубинских и маторских людей» (9: 97).

Тубинская и Маторская землицы официально появляются в ясачных книгах Красноярского уезда с 1638 г., но еще вначале XVII в. они вносили ясак в Томский острог. По крайней мере, первое известие об этом появляется в 1609 г. Маторов насчитывалось около 300 человек, а тубинцев 100 (6: док. № 65). Но Л.П. Потапов считал, что «что население этой землицы было значительно больше, чем указано в первом сообщении русских служителей, т.к. послы дают лишь того населения, которое население они повстречали на своем пути, проходя через Тубинскую землицу» (9: 94).

Коты также попадали в сферу интересов двух острогов: Красноярского и Енисейского. Енисейский воевода не мог смириться с тем, что коты после постройки Красноярска в 1628 г. были причислены в этот острог. Потеря плательщиков ясака грозила снижением уровня ясака, что могло привести к царской немилости. Поэтому он продолжал посылать к котам сборщиков ясака. В 1630 г. они напали на них и взяли ясак буквально их, ограбив (5: 286).

На котов претендовали тубинские князья, поскольку они являлись их исконными кыштымами. В частности, князь Коян собирал с них албан на себя, на Алтын-хана и на калмыцких князей. Но пушной запас исчерпаем, поэтому албан пришлось взять «керками, чем кореня копают и луки и стрелы и лешебные всякие у них снасти побрал и тех государевых ясачных людей пограбил и их до основания разорил» (5:367).

В столкновении с тубинцамиза право сбора ясака отряд енисейского атамана Ивана Галкина потерпел поражение и отступил. Отряды Д. Злобина оттеснили Кояна, но военный перевес оставался на стороне тубинцев. Новый красноярский воевода Ф.М.Мякинин предложил создать два крупных острога на устье р.Туба и на р.Кан. С октября 1635 и в 1636 г. он трижды посылал служилых людей на Кан и в результате на Брацком перевозе был сооружен Канский острог (1636-1637 гг.). Позднее коты были приписаны к Канскому острогу. По данным Б.О. Долгих, в середине 60-х годов XVII в. котов было примерно 860 человек. Эти землицы отошли в XVIII в. из Красноярского уезда в Канский, часть котов вошла в состав хакасов (9:130).

В 1640 г. тубинский князьУнгурвместе с котами сожгли Канский острог, уничтожив 10 служилых людей. Вначале 1641 г. отряды В.Тюменцева, Д.Злобина, М.Кольцова начали восстанавливать Канский острог и вести военные действия против котов, асанов и камасинцев. После ожесточенного сражения, длившегося целый день у стен Канского острога, все князья согласились на российское подданство и выплату ясака.

Кетоязычныеарины Тюлькиной землицы одновременно платили ясак в Кетский острог, затем в Томский. В 1618 г. был построен Енисейский острог, к которому вместе с различными волостями енисейских остяков была приписана и Тюлькинская землица (9: 67;5: док.№133).

В 1688 г. красноярский воевода И. Башковский просит перевезти ясачный сбор с кызыльцев из Томска в Красноярск. Основным мотивом послужило то, что кызыльцы проживают далеко от Томского острога и томичи не могут им обеспечить безопасность, «а от Красноярского де до них кызыльцевблиско и ходу три дни и пристойно бы де им кызыльцам вам великих государей ясак платить в Красноярской для близости к Красноярскому» (1: Д. №10.Л. 10).Воевода отправил служилых людей к кызыльцам чтоб привести их под Красноярск и «в Красноярском приказной избе мне холопу вашему они кызыльские ясачные иноземцы чтоб им быть под Красноярским и ясак бы платить вам великим государям в Красноярск» (там ж: Л. 11). В данном случае основным мотивом переориентации кызыльцев на сторону Красноярска являлось желание увеличить количество ясачного населения и соответственно пушного сбора, что автоматически добавляло воеводе дополнительные бонусы в его послужном списке.

Сибирские воеводы также часто вступали между собой в конкурентные отношения за право сбора ясака. Например, убеждая кыргызов не платить ясак в Кузнецкий острог, служилые Томского проводили такие аналогии как «кузнецкие де служилые люди их томских казаков киштымы, а воевода-де их кузнецкий – томских воевод холоп». Кузнецкий воевода Дементий Каптырев требует наказания томских служилых Алпатова и Ермеева за подобные сравнения. По указаниям боярина Сибирского приказа князя Никиты Ивановича Одоевскогои дьякаГригорияПротопопова «велели за то учинить наказанье, велели б бить батоги, чтоб им и иным, на их смотря, не повадно было так вперед воровать, будучи в киргизах и в иных землицах, при иноземцах ссорные речи говорить» (4: 8-10).

Воевода обычно присылался в Сибирь на два – четыре года. Воеводская канцелярия (в первой половине XVII в. она называлась съезжей избой) имела небольшой штат (дьяк, 2-3 подъячих, сторож и палач – “заплечных дел мастер”). Воевода ведал отрядами служилых людей, организовывал карауль- ные службы, выполнял судебные и полицейско-карательные функции, организовывал сбор ясака и отправку собранной пушнины и Москву, вел торговлю вином, хлебными припасами, контролировал различные денежные сборы, собирал хлебный и денежный оброки. Могущество воевод возрастало прямо пропорционально отдаленности их резиденций от провинциальных и губернских городов (3: 6). Краткое время пребывания на службе воеводы пытались использовать максимально полно. Меры, предпринимаемые правительством, не смогли прекратить воеводские злоупотребления.

Власть воеводы фактически была бесконтрольной. Еще в XIX в. П. Головачев писал, что «правительство само ничего не знало о Сибири и само расписывалось в своем незнании, давая обыкновенно воеводам сибирским такую инструкцию: « делать по тамошнему делу и по своемувысмотру, как будет пригоже и как Бог вразуми». Из этого видно, какая власть давалась воеводам». Слабость центральной власти в Сибири приводило к административному произволу воевод. «Административный произвол в старинной Сибири был так велик, что, по выражению одного историка, был даже хуже крепостного права и не менее последнего деморализовало общество» (там же: 4).

При Томском воеводе Осипе Ивановиче Щербатом, прибывшим на воеводство в 1646 г.,случилось восстание. В ходе расследования причины восстания 1648 г. выяснилось, что недовольны были все категории населения (крестьяне, служилые, ясачные и т.д.). «Служилые иноземцы» жаловались на то, что Щербатый отобрал у них промыслы, позорил их жен и детей, отнимал откормленных для ясака зверей, а в обмен для казны давал плохих, угрожая «кнутьем и огнем». Он насильно отнимал у них детей, крестил и хотел вывезти на Русь. Особое недовольство вызывало принуждение платить ясак и поминки даже за умерших, старых и увечных. Не отставали от воеводы жена Щербатого Анфимия и сын Константин (1:Стб. 196. Л. 241).

Произвол, взяточничество в сибирских канцеляриях было обычным делом. «Воеводы делали бесцеремонные поборы; впоследствии, после преследования и кар, а также с учреждением чиновничьего управления, с Петра, побор стал более утонченный и скрытый. Нравы прежних служилых людей перешли и к старым приказным, при крутой реформе Петра от бояр-воевод к губернаторам. Отдаленность страны представляла все шансы скрывать злоупотребления (3: 6).

В заметке, который Козодалевский внес в Государственный Совет указано «петровские указания о лихоимстве вызваны, главным образом, злоупотреблениями в Сибири. Первое донесение фискалов, учрежденных в 1714 г., досталось на долю Сибири. По донесению сибирского провинциал-фискала, все служащие в Сибири чиновники, да и сам губернатор, а также его служители, берут взятки и чинят разорение народу».

Служба на воеводстве в XVII в. традиционно рассматривалась служилыми людьми как возможность «покормиться». Успешная служба в «далекой государевой вотчине» весьма щедро награждалась придачами к поместному и денежному окладу (8).

Но злоупотребления были характерны не только для воевод. Уплата ясака ложилась на население тяжёлым бременем, так как служилые люди старались собирать его с «прибылью» и позволяли себе разные злоупотребления. Массовые злоупотребления и произвол на местах порождали специальные распоряжения типа принятого в 1695 г. “О нечинении казней и пыток сибирским инородцам ни по каким делам без доклада государю; об охранении их от обид, налогов и притеснений” (2: 56).

Стрельцы били челом об участии в ясачном сборе, а за назначение на эту службу они нередко давали воеводам “посулы большие” – взятки – ” рублев по 20-ти и по 30-ти и больше”, что по тем временам было целым состоянием. Пушнина и военные трофеи являлись основной причиной оседания казачества в сибирских острогах. Основная часть казачества в XVIII в. переводится из городов на южные оборонительные линии.Оставшиеся исчерпали себя и лишились исторической перспективы (7: 174.). Часть из них, сколотив первоначальный капитал во время службы, записывалась в купечество либо определяла своих детей в посад. По сведениям В. Н. Разгона, к числу сибирских купеческих династий, вышедших еще в XVIII столетии из служилых людей, относятся тарские Потанины, Нерпины, Можайтиновы; тюменские Стукаловы, Парфеновы, Котовщиковы, Прасоловы, Молодых, Быковы; тобольские Колмогоровы, Захаровы, Полуяновы; томские Шумиловы, Колмогоровы, Середины, Гречениновы, Протопоповы, Степановы, Шутовы; сургутские Тверитиновы; нарымские Соснины; кузнецкие Шебалины; енисейские Хороших, Тельных, Тушевы, Дементьевы; иркутские Бичевины, Елезовы, Мясниковы, Турчаниновы, Кузнецовы, Авдеевы, Игумновы и т.д. (10: 76-77.)

Интерес представляет трансформация поляков и “литвы”. Как установил И. Р. Соколовский, основной причиной оседания с последующей ассимиляцией поляков и “литвы” являлось то, что “иностранцы в Сибири имели деньги сверх необходимого прожиточного минимума, тогда как в Польше им необходимо было покупать на свои деньги еще и продовольствие. К тому же верхушка служилой “литвы” оказалась вовлеченной в воеводские злоупотребления, особенно в торговлю вином, “мяхкой рухлядью” и товарами, не прошедшими через систему таможен”. А именно это могло “быть серьезным хозяйственным аргументом для многих поляков и “литвы”, когда они принимали решение о том, чтобы остаться в Сибири” (11: 22-23).

О значительном присутствии литовцев на сибирской службе свидетельствуют архивные документы. Например, в 1616 г. для усмирения «басагарских и на кизыловых и на киргизских людей» и захвата заложников – аманатов были отправлены кроме других служилых «литвы конных 100 человек», а возглавлял отряд наравне с казачьими десятниками «Ивана Тихонова да Левонтья Олпатова» литвин Иван Человский (1: Д. №20.Стб. №1667.Л. 32).

Отдельной темой можно рассматривать злоупотребления сборщиков ясака. Царские грамоты на протяжении XVII в. призывают воевод отправлять к ясачным «детей боярских и служилых людей добрых, за которыми б воровства наперед сего не было, и за торговлю б, и за иною ни за какою корыстью они б не ходили» (4: 56).

Сопротивление русским ясачным сборщикам среди кыштымов и самих кыргызов было достаточно интенсивным. В 1639 г. среди аринцев, качинцев и ястынцев вспыхнуло восстание. Они осадили Красноярск, в котором на тот момент было 70 чел. гарнизона. В мае 1640 г. аринские и ачинские татары совместно с тубинцами и котовцами напали на с. Есаулово (2: 39).

Таким образом, из-за не разработанности региональной политической позиции, слабости контроля со стороны царской администрации и значительной удаленности от центра сложилась ситуация конкурентных воеводских отношений и сибирских острогов за право сбора ясака с коренных народов Южной Сибири. В конечном итоге это привело к значительно возросшему собираемого ясака, физическому и моральному прессингу ясачных. 

Библиографический список

1.Российский государственный архив древней истории (РГАДА). Фонд 214 (Сибирский приказ)

2.Бахрушин, С. В. Очерки по истории Красноярского уезда в XVII в. // Научные труды. – М., 1959. – Т.IV. – С. 5-192.

3.Головачев П. Сибирь в Екатерининской комиссии. Этюды по истории Сибири XVIII в. – М., 1889.

4.Исторические акты XVII столетия (1633-1699). Материалы по истории Сибири. Собрал и издал Инн. Кузнецов. – Томск, 1890.

5. Миллер Г.Ф. История Сибири. – М., 2002. – Т. II.

6.Миллер Г.Ф. история Сибири. – М.,

7.Недбай Ю. Г. Казачество Западной Сибири в эпоху Петра Великого. – Омск, 1998.

8.Прибыльные дела сибирских воеводств и таможенных голов XVII–начала XVIII в. – Новосибирск, 2000.

9.Потапов Л.П. Краткие очерки истории и этнографии хакасов (XVII-XVIII вв.). – Абакан, 1952.

10.Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. – Барнаул, 1999.

11.Соколовский И. Р. Участие служилых людей польско-литовского происхождения в присоединении и освоении Сибири в XVII в. (Томск, Енисейск, Красноярск). Автореф. канд. дисс. – Новосибирск, 2000.

В XVII-XVIII вв. можно выделить два основных этапа в ясачной политике: 1. XVII в. – 30 гг.XVIII в. – применение силовых действий, бесконтрольный сбор ясака с использованием таких институтов как аманатство, заложничество, пленение. Этот этап характеризуется злоупотреблениями воевод и сборщиков ясака по отношению к ясачному населению и казнокрадством, поскольку в XVII в. еще не было нормативно-правовых актов, регулирующих порядок взимания ясачной подати. Внешними показателями, фиксировавшими подданство были: присяга-шерть, ясак как форма тягла и знак социально-сословной принадлежности. 2. 30 гг. XVIII в. – формулирование правительством основных положений ясачной политики в «Инструкции» 1727 г., указах от 23 января 1761 г., от 6 февраля 1763, от 4 июня 1763 г. В них были провозглашены основные принципы ясачной реформы, согласно которым официально упразднялся институт ясачных сборщиков, были регламентированы действия местной администрации. Происходит отказ от методов силового воздействия на аборигенное население с переходом к методам идеологического влияния и административно-бюрократического контроля.

В 1727-28 гг. правительство отменило государственную монополию на торговлю соболем, разрешило уплату части ясака деньгами и рекомендовало передать право сбора ясака родоплеменной верхушке. Во второй половине XVIII в. начинается процесс законодательного оформления подданства ясачных “иноземцев” (которое по форме было обусловлено ясачной податью) при минимальном вмешательстве во внутренние дела аборигенных социумов [2, с. 35].

Основные положения аборигенной политики отразились в государственных указах второй половины XVIIIв. Ясак был важной статьей доходов казны, и потому власть категорически запрещала любые притеснения инородцев, так как это могло привести к сокращению сбора ясака. В связи с этим в качестве главного принципа управления коренными народами Сибири власть утверждает правило — не чинить никакого насилия над инородцами. Указ 1668 г. повелевал отбирать земли даже у духовенства и монастырей, если они захвачены ими у инородцев. Указом от 5 апреля 1685 г. на имя тобольского воеводы Прозоровского и грамотой митрополиту Павлу было велено не крестить насильно инородцев. Указом от 26 декабря 1695 г. запрещено было подвергать ясачных иноземцев пыткам и казням без доклада государю и строго предписывалось местной администрации оберегать инородцев от обид и притеснений [3].

Принципы управления сибирскими инородцами четко были изложены в «Наказе» Петра I нерчинским воеводам. Так, «Наказ» повелевал воеводам пригласить к себе «князцев», лучших улусных людей «посколько человек из волости пригоже», принять этих выборных людей парадно и высказать им милостивое государево слово, и если они испытывали обиды, то обнадежить, что впредь таковых не будет. «Наказ» требовал, далее, чтобы воеводы уговорили представителей инородцев быть верными подданными, не допускали между собою «воровства и шатости всякого лихого умышления» и людей в этом уличенных не укрывали бы, а приводили к воеводе. Наказ строго предписывал воеводам, чтобы ясак собирался ласково и приветливо, а «не жестокостью» и «правежом», а также указывал не крестить инородцев насильно, не брать к себе на работы и не отсылать в Москву, и чтобы служилые люди зернью не играли, не пили и инородцам обид не чинили [4].

Сибирский ясак составлял значительную часть государственных доходов. В середине XVII в. пушной промысел давал России до 33% государственных доходов [5, с. 60]. В Восточной Сибири добывалось ежегодно 160-170 тыс. соболей на сумму в 280 тыс. руб., в Западной Сибири 30-35 тыс. соболей на сумму в 20 тыс. руб.[6, с. 128]. Исследователями подсчитано, что в период с 1620 по 1690 гг. ¾ соболей из Сибири государство получало в виде ясака, и ¼ – как десятинный сбор с торгово-промышленных людей. В середине ХVII в. в Восточной Сибири десятинный сбор составил 50-60% общего сбора пушнины [7, с. 106].

Отсутствие собственных месторождений драгоценных металлов способствовало значительной роли пушнины как «мягкого золота» в экономике государства. Утайка от казны “мягкой рухляди” была в России тягчайшим уголовным преступлением, наряду с оскорблением царского достоинства. Частная торговля ею существовала, но находилась под государственным надзором. Ясак являлся личным доходом царя и просуществовал в чистом виде до введения «Устава об управлении инородцами» 1822 г. В 1827 г. он был заменен податями и повинностями для оседлой части инородцев. А для кочевых и бродячих действовал способ обложения, введенный в 1763 г., согласно которому каждая административная единица (род, улус) выплачивала ясак определенным зверем или ее денежным эквивалентом.

До упразднения Сибирского приказа[1] в 1763 г. пушнина поступала в распоряжение этого ведомства. А после упразднения она стала поступать непосредственно в Кабинет. В 1782 г. последовал именной указ Екатерины II “Об оставлении собираемой в Сибири мягкой рухляди и всего ясачного сбора в 1763 г. в ведомстве Кабинета по-прежнему”[8].

Новый этап аборигенной политики России (начало XVIII– первая половина XIX в.) совпадает с радикальными преобразованиями российской политической системы и с принятием внешней ориентации на западноевропейскую культурную модель. Правительством был взят курс на окончательный отказ от методов силового воздействия на аборигенное население. Он определял переход к методам идеологического влияния и административно-бюрократического контроля. В свою очередь провозглашённый курс объективно требовал проведения широкой реформы в сфере правового устройства и управления сибирских народов.

За первую половину XVII в. удалось обложить ясаком все население ХМК. Для сбора ясака были образованы административные единицы, в виде ясачных землиц и волостей объединённые в уезды Красноярский, Кузнецкий, Томский к которым были приписаны плательщики ясака. Сам размер ясака вплоть до середины XVIII в. никак не регламентировался и фактически был пущен на произвол местных властей. В царских грамотах воеводам прямо наказывалось «над киргизскими, и над тубинцы, и над моторцы, промышлять, сколько милосердный Бог помощи подаст» [3, с. 156]. К 1630-м годам общий сбор ясака увеличивается [4, с. 225].

В первой половине XVII в. собирали ясак особенно больших размеров ясак в связи, с чем стали образовываться так называемые недоимки, долги, возраставшие из года в год. К 80-м годам недоимки составляли существенную часть от основной части пушного сбора. Например, размер собранного ясака в Томском уезде в денежном эквиваленте в 1680 г. был оценен в 847 руб., а недоимки составили около 293 руб. (193 соболя и 2 бобра). Воевода Кольцов-Мосальский объясняет образовавшуюся задолженность «потому что де они, ясачные люди, от киргизских и от калмыцких воровских людей разорены и врозь разбрелись» [4].

Во второй половине XVII в. ясак по-прежнему собирали произвольно. В царской грамоте от 1681 г. томскому воеводе наказывается находить в ясачных волостях «недорослей, которые в ясак поспели, а нашего государя ясаку и поминков не плотят» и «ясачных людей, которые живут в захребетниках». Размер ясака и поминок не оговариваются, и «класть, смотря по людем и по промыслам» [5, с. 56].

Ясачная книга Красноярского уезда при воеводе Алексее Игнатьевиче Башковском в 1692 г. фиксирует 1133 чел. ясачных, пушной сбор собран в количестве 6674 (в среднем по 5,8 соболей). «Всего по Красноярской приемной улусной цене на 2 тысячи на 89 рубль на 23 алтына на 2 деньги» [6, л. 16]. В 1701 г. ясачное население Красноярского уезда составило 1227 чел. и ясак заплатили в количестве 6561 шт. пушнины, в среднем около 5,3 соболей на человека [там же, л. 19 об.].

Таким образом, формально ясачный сбор составлял около пяти и более соболей на человека, но на деле оказывалось, что пушнина сдавалась в больших размерах. Ясачный сбор осуществлялся преимущественно из ценных пород пушнины (соболь, лисица и др.), но часто он замещался шкурами менее ценных видов зверей, железными изделиями, меховой одеждой. Как отмечал С.В. Бахрушин, «замена собольных шкурок другими открывала широкую возможность для злоупотреблений, так как нигде не было точно установлено, какое количество и каких мехов равноценно одному соболю. Ясачный человек твердо знал, сколько соболей он должен внести в казну, но, сколько бобров или лисиц полагается с него вместо одного соболя, он не знал и целиком попадал в руки сборщиков ясака и воевод» [2, с. 51].

В ясачные книги были внесены мужчины от 18 до 50 лет (позднее с 16 до 60) с указанием имени волостного князца. На деле оказывалось, что данниками являлось все мужское население от младенца и до глубокого старика, включая больных и увечных, которые в силу объективных причин были не способны добывать пушнину. А возложенный на них ясак платили другие члены семьи [7, л. 31]. Для увеличения ясачного сбора воеводы занимались приписками «мертвых душ». Томский воевода М.О. Нащокин в 1653-1655 гг. в результате описи податного населения внес в ясачные книги умерших людей. «А после государь того твоего государева ясаку велел платить нам бедным сиротам твоим другой ясак за братью наших за умерших и за побитых людей, …. за малых и за старых и за увечных» [там же, л. 35].

Для исключения из ясачного списка по достижении старческого возраста или при получении увечья требовалось приложить большие усилия. В 1648 г. аринский князец Абытай, ясачные аринец Семизяк Папабонже и качинец Тепчек ходатайствовали об исключении их из ясачного списка. Кн. Абытай стал совсем стар, у Семизяка рука высохла, Тепчек стал слепым и поэтому они охотиться не могли. После личных удостоверений сборщиков ясака и опроса улусных людей Красноярский воевода Михаил Дурной отправляет челобитную в Москву об исключении их из списка ясачных плательщиков [8, л. 323].

В челобитной глава Басагарской волости Арыкпай Евачин просил исключить из списка плательщиков двух умерших, за которых волость несла ясачную нагрузку. В этом же списке значились люди физически неспособные охотиться (старые, больные) и поэтому у волости постоянно накапливались ясачные убытки. Они переплачивали 20 соболей ежегодно за 4 плательщиков [5, с. 62].

Сбор ясака был одной из главных функций местных властей. Снижение ясачного сбора рассматривалось как персональная ответственность воеводы. Но чаще постоянные требования организовать сбор ясака с «радением» практически сводили на нет действия тех правовых норм, в которых проводилась своеобразная защита населения, вернее, поддержка его платежеспособности [11, с. 30-31]. Например, в 1653 и 1655 гг. воевода Нащокин отправил описчиков в ясачные волости по р. Чулым, а еще ранее были описаны волости по рр. Кие и Яя. В опись попало все мужское население волостей, начиная от семилетних мальчиков и заканчивая старыми дедами. А также хромые, слепые и т.д. «и детей наших и братью и племянников малых которые в семь лет возрастом и в восемь да наших же дедов и отцов древних старых людей хромых и слепых которые сами собою владеть не могут и велел он Микифор им себя твой государев ясак платить нами ж вред, а оне государь стары и увечны, а дети и братья и племянники наши малы и твоево государева ясаку промышляти не могут и от тех государь писцов нагота и налоги были нам сиротам твоим во всем великия» [5, с. 31]. В список податного населения попали также умершие [там же, с. 32]. После описи ясачного населения пушной сбор резко возрос, поскольку якобы возросла численность плательщиков ясака. А возложенный ясак на физически не способных людей к охоте или не существующих вовсе (умерших) стал неподъёмным грузом для другой части населения.

Возросший ясак привел не только к исчезновению ценных пушных зверей в близлежащей тайге, но и невозможности их добыть, на что стали жаловаться охотники. Это привело к возрастанию ежегодных долгов. Именно непомерные ясачные сборы влекли за собой увеличение ежегодных долгов [там же, с. 33]. С.В. Бахрушин справедливо полагал, что «недополученные по окладу соболи сносились механически в недоимку, которую в действительности невозможно было никогда покрыть». В доказательство своих слов он приводит челобитную Михаила Дурново, который «с досадой писал в Москву, что его предшественник Петр Протасьев, «не разумеючи», писал недоимок «с кого взять нечего. А иных… ясачных людей и мертвых в доимок писал». Сам Дурново счел нужным произвести дознание, «с кого зачем ясаку донять». Ясачные сборщики доносили ему, что ясачные люди отказываются платить недоимки, «мочи де их нет на прошлые годы ясаку платить больше того сполна» [12, с. 53].

С.В. Бахрушин приводит цифры ежегодных ясачных недоимок по Красноярску. Зафиксированные недоимки за 30-ые гг. XVII в. имели тенденцию к ежегодному увеличению. Например, «недоимка в 163233 г. выражалась в денежной оценке в 132 р. 25 к.; в 163334 г. – 168 р. 5 коп.; в 163435 г. – 873 р. 9 к.; в 163536 г. – 874 руб.». А в 163637 г. недоимки составили 1387 р. 5 к. [там же, с. 53]. Недобор пушного сбора стал колоссальным. Он за пять лет возрос более чем в 10 раз.

В “Окладной книге Сибири” 1630 г., где подводились общие итоги по каждой отрасли государственного хозяйства, фиксируется твердое постоянство: каждый раз дьяки сообщали, что государев ясак с аборигенов ежегодно недобирается [13, с. 14-16].

В свою очередь налоговые поступления в казну из сибирских городов и их уездов в XVII в. постоянно возрастали. Например, Красноярск наращивает ясачный сбор из года в год: 164344 – 1371,10 руб.; 164445 – 1929,80; 164546 – 2159,40; 164647 – 2638,40 [3, с. 51].

В связи с тем, что накапливаются ежегодные недоимки основным методом сбора ясака стало не только моральное давление на ясачных. Население склоняли к добыче пушнины, используя, такие механизмы принуждения как пленение близких родственников, продажа их в рабство, насильственное крещение, выдача замуж жены, дочери должника, превращение в личных холопов и т.д. [14, с. 55]. Воеводы применяют силовые методы, процветают негативные социальные явления. В Мелеском остроге применялись физические истязания в результате, которого многие получили увечья. А в Томском остроге плательщики ясака попали в долговую яму. Отсутствие соболей в тайге вынуждало их брать в долг у служилых и торговых людей [15, л. 34].

Сбор ясака был делом достаточно прибыльным и между острогами возникали серьезные споры за право сбора ясака. Поэтому остроги, возведенные вдоль северных рубежей Кыргызских улусов, конкурировали между собой. Последнее обстоятельство также способствовало росту сбора пушнины, поскольку населению приходилось платить ясак одновременно в два, а то и в три острога. Например, Аринская землица вместе с Тюлькиной землицей регулярно стали платить ясак в Кетский острог. А после строительства Томского острога, к которому их приписали, они стали платить ясак в оба острога: Кетский и Томский. В 1617 г. аринцы сдали ясак в Кетский острог 80 соболей, в 1618 г. 50 соболей и столько же в Томский острог [1, с. 244, 285]. А в связи с постройкой в 1619 г. Енисейского острога население попадает под экономический прессинг трех центров. К Енисейскому острогу вместе с различными волостями енисейских остяков была приписана и Тюлькина землица. В «Книге приходной ясашной мягкой рухляди Енисейского острога» за 1620-1621, 1621-1622, 1622-1623 гг. числится Тюлькина земля, с которой регулярно собирался ясак, количественно возраставший из года в год [там же, с. 303, 320].

Как уже отмечалось, снижение ясачного сбора рассматривалось как персональная ответственность воеводы. Между ними возникали противоречия по поводу первенства того или иного острога за право сбора пушнины. Как, например у томского и красноярского воеводы. В 1629 г. Томск стал областным городом, а Красноярск формально подчинялся ему. Томичи, получившие право отдавать приказы, претендовали на сбор всей дани с местного населения. Красноярцы в свою очередь, считали, что коли они, принимают удары от «набегов кыргызов», то имеют право сами взимать ясак. Причем, и те и другие свою конкуренцию объясняли «заботой о наполнении царской казны». Такие же острые разногласия возникали между томскими и кузнецкими воеводами.

В конце 1630 г. тубинцы, жившие вместе с маторами в бассейне Тубы пошли на крайние меры. Они платили ясак одновременно в Томск, Кузнецк и Красноярск. В очередной приход сборщиков ясака они убили их. Тубинский князь Коян пошел на столь отчаянный шаг видимо из-за невыносимого экономического и психологического прессинга. Поскольку тубинцы платили ясак на протяжении десятилетий одновременно в несколько центров. В частности, еще в 1629 г. красноярский воевода Андрей Дубенской пишет, что он получает ясак с Тубинской и Маторской землиц, что подтверждается и жалобой кыргызских князей в Томск в 1630 г. на то, что «Краснова яру служилые люди повоевали у них тубинских и маторских людей» [14, с. 97].

Хотя Тубинская и Маторская землицы официально появляются в ясачных книгах Красноярского уезда с 1638 г., но еще вначале XVII в. они вносили ясак в Томский острог. По крайней мере, первое известие об этом появляется в 1609 г. Но Л.П. Потапов считал, что «что население этой землицы было значительно больше, чем указано в первом сообщении русских служителей, т.к. послы дают лишь того населения, которое население они повстречали на своем пути, проходя через Тубинскую землицу» [там же, с. 94].

В столкновении с тубинцами за право сбора ясака отряд енисейского атамана Ивана Галкина потерпел поражение и отступил. Хотя отряды красноярцев во главе с Д. Злобиным оттеснили Кояна, все же военный перевес оставался на стороне тубинцев. Новый красноярский воевода Ф.М. Мякинин предложил основать два крупных острога на устье р. Туба и на р. Кан. С октября 1635 г. по 1636 г. он трижды посылал служилых людей на Кан и в результате на Брацком перевозе был сооружен Канский острог (1636-1637 гг.). Позднее коты были приписаны к этому острогу [там же, с. 130].

В 1640 г. тубинский князь Унгур вместе с котами сожгли Канский острог, уничтожив 10 служилых людей. Вначале 1641 г. отряды В.Тюменцева, Д.Злобина, М.Кольцова начали его восстанавливать и вести военные действия против котов, асанов и камасинцев. После ожесточенного сражения, длившегося целый день у стен острога, все князья согласились на российское подданство и выплату ясака.

Служба на воеводстве в XVII в. традиционно рассматривалась служилыми людьми как возможность «покормиться». Успешная служба в «далекой государевой вотчине» весьма щедро награждалась придачами к поместному и денежному окладу. Эту тенденцию можно проследить на примере известного воеводы Якова Тухачевского, который также не упустил случая увеличить свое имущество.

В декабре 1636 г. Я. Тухачевский с семьей возвращался из сибирской службы, проехал через Верхотурье «на Русь» с томскими «проезжими грамотами». Как опальному воеводе ему не полагались подводы, но он неоднократно бил челом пожаловать ему подводы и вместо положенных дворянам четырех подвод ему разрешили использовать две. На Верхотурье возник конфликт с таможенниками, подозрения возникли по поводу значительного мехового гардероба воеводы и его семьи [16, с. 349-354].

Но злоупотребления были характерны не только для воевод. Рядовые служилые были заинтересованы в какой-то мере в сложившейся напряженной обстановке между кыргызами и царскими властями. Это давало возможность участвовать в походах и экспедициях, которые для сибирских воевод и казаков составляли доходную статью. Служилые били челом об участии в ясачном сборе, а за назначение на эту службу они нередко давали воеводам “посулы большие” – взятки – ” рублев по 20-ти и по 30-ти и больше”, что по тем временам было целым состоянием. Но с лихвой окупалось во время походов. Как отмечают исследователи, пушнина и военные трофеи являлись основной причиной оседания казачества в сибирских острогах [17, с. 174]. Впоследствии именно выходцы из казачества стали основателями многих купеческих династий [19, с. 22-23].

Таким образом, основной причиной роста пушных сборов с коренного населения была ориентация политики государства в этом вопросе на произвольность, бессистемность, что привело к бесконтрольному сбору ясака, злоупотреблениям воевод и сборщиков ясака, борьбе южносибирских острогов за право сбора пушнины.

Идеи просветителей стали широко распространены в России в середине XVIII века. С эпохой просвещения в России связывают правление Екатерины II, сторонницы идей просвещенного абсолютизма. Она активно интересовалась устройством и богатствами своей империи, в том числе и её историческими и этнографическими ресурсами. Императрица серьезно стала заниматься проблемой изучения обычаев инородцев и законодательного регулирования их жизни. Идея комплексного и систематического исследования страны возникла у Екатерины II после завершения ее собственного путешествия по Волге от Твери до Симбирска. В дальнейшем реализуются идеи долговременных систематических экспедиций с исследовательскими и практическими целями («академические экспедиции»). В частности, экспедиция-путешествие под руководством академика Г. Ф. Миллера.

Участниками экспедиции был собран огромный массив ценнейших разноплановых материалов в т.ч. по истории, демографии, археологии, этнографии и языкам сибирских народов. За 10 лет Г. Ф. Миллер посетил все уральские и сибирские уезды, скопировал множество документов по истории Сибири и т.д. Минусинскую котловину Г. Ф. Миллер и участник экспедиции И. Г. Гмелин посетили в конце лета и осенью 1739 г. Маршрут их поездки совпал в основном с маршрутом Д. Г. Мессершмидта. Путь экспедиции проходил сначала из Красноярска в Томск. У р. Соксы они повернули на юг и по р. Сереж вышли к оз. Ужур.

Несмотря на огромный вклад в науку о противоречивой оценке роли Г. Ф. Миллера в историографии Сибири и общерусской историографии писали ряд исследователей (1:153).

В данной работе мы не будем акцентировать внимание на теории Г.Ф. Миллера о норманнском происхождении руссов. Как известно, Миллер отверг известие летописи о призвании варягов, характерное для русской историографической традиции средневековья и XVIII в., он высказал мысль о завоевании варягами русских земель, что было в традиции западноевропейской исторической науки. М.В. Ломоносов выступил против новой версии русской истории.

Как отмечает А. Х. Элерт, этнографические труды Миллера отличают непредвзятость и доброжелательность к описываемым народам. … у ученого не было высокомерной снисходительности, а тем более презрения к народам, столь отличным от его собственного. Особо привлекательными в сибирских народах он считает такие черты, как гостеприимство, взаимопомощь, сострадание, честность, отсутствие стремления к наживе…. (2).

Высокие нравственные качества аборигенного населения отмечали почти все исследователи Сибири, подчеркивая «простоту и милостливость», «в разных промыслах трудолюбивость», «странноприимчивость», честность иноверцев (3: 23, 24;137).

Но основываясь на идеях Просвещения, Миллер считал необходимым преодоление ими некоторых проявлений дикости. С середины XVIII в. под влиянием идеи А. Фергюсона впервые стала складываться первая научная стадиальная концепция развития человечества. А. Фергюсон разделил всю историю человечества на 3 стадии, по состоянию частной собственности: дикость, варварство и цивилизация. Каждый народ занимал на лестнице этой иерархии определенное место в соответствии с выделенными критериями.На верхней ступеньке находились европейские народы, именно культура этих народов была образцом цивилизованности. Низшую ступень истории человечества занимало неевропейское человечество(4:95-96). В этой иерархии сибирские народы занимали самую низкую ступень.

В первой четверти XIX в. коренные народы Сибири были разделены на три разряда. Деление на разряды было оформлено в законодательном акте «Устав об управлении инородцев». Устав стал составной частью Сибирской административной реформы 1822 г. Основные положения документа вошли в состав Свода законов Российской империи. Устав регулировал жизнь коренных сибирских народов в административном, правовом, социально-экономическом отношении.

Согласно Уставу коренное население Сибири подразделялось на оседлых, кочевых и бродячих. К категории оседлых были отнесены сибирские «обыватели не российского происхождения», занимающиеся земледелием и постоянно проживающие в городах и селениях. В основном это были сибирские татары и бухарцы.

Кочевыми признавались инородцы, которые меняли свое место жительства в зависимости от времени года («занимающие определенные места, с течением года переменяемые»). По классификации автора и руководителя проекта Сибирской административной реформы М.М. Сперанского, к таковым относились «кочующие земледельцы» (большинство забайкальских бурят), «южные скотоводы и промышленники» (большинство прибайкальских бурят и эвенков, южносибирских тюрков) и «северные скотоводы и промышленники» (ханты, манси, якуты).

Бродячими считались «охотники-ловцы, переходящие с одного места на другое по рекам и урочищам» (коряки, юкагиры, эвены и прочие народы Севера).

Четкие инструкции для определения в тот или иной разряд отсутствовали. Критерии категорий отличались расплывчатостью и противоречивостью. Главными критериями деления на разряды выступала степень развития земледелия – его полное, частичное отсутствие и получение ясака. Практика отношений с коренным населением Сибири строилась почти исключительно на принципах получения ясака.

Принадлежность к определенному классу зависела от «главного промысла», «гражданского образования» или «образа жизни» в целом, относительной «простоты» и «особенности» обычаев, трудностей коммуникации, возможности продавать продукцию, наличия денег или даже места проживания, как в случае тех инородцев, которые жили среди русских или работали на них по найму (такие позже были классифицированы как оседлые) (5: 400).

Разрядная система инородцев была гибкой и открытой. Устав предусматривал переход из разряда в разряд, т.е. постепенную смену разряда из бродячих в кочевые и из кочевых в категорию оседлых. В итоге кочевники «сравняются в правах и обязанностях», а вместе с тем и в организации управления с русскими. Таким образом, сибирские кочевники составили особое сословие, сходное с крестьянским, но имевшее некоторые отличия в управлении («управляются по степным законам и обычаям, каждому племени свойственным») (6).

Местные чиновники должны были следить за их прогрессом. Полномочия по ранжированию инородцев были предоставлены также местным чиновникам. Разработчики Устава предостерегали от спешки и от насильственного перевода инородцев из одной категории в другую.

Конечной целью «Устава» был перевод всех «инородцев» на оседлость. Лучших хлебопашцев власти награждали похвальными листами. Так, в 1855 г. за распространение земледелия четырем хакасам Аскизской степной думы были выданы похвальные листы. В том же году по предписанию Минусинского окружного начальника Койбальская степная дума представила к награде похвальными листами восемь человек из тридцати хлебопашцев, посевы которых достигали от 10 до 20 десятин земли. В числе лучших хлебопашцев, по сведениям 1856 г., в Аскизской степной думе числились 25 хозяйств (7: 40).

Нужно отметить, что административные меры в целом сыграли небольшую роль в распространении земледелия. В большинстве случаев «заботы» администрации в распространении земледелия начинались, а оканчивалась строгими предписаниями. Интерес к земледельческому хозяйству у хакасов возрос под влиянием спроса на рынке. Лучшими земледельцами среди них были те, которые жили вперемешку с русскими и, особенно в русских деревнях. В связи с этим многие из них переходили в крестьянское сословие.

Показателем степени развитости являлась близость этносоциальной, податной группы к русскому крестьянскому образу жизни. Оседлые инородцы сравнивались с крестьянами во всех податях и повинностях, кроме рекрутской.

Сибирские инородцы согласно «Уставу об управлении инородцев» 1822 г. освобождались от воинской повинности. Эти специфические сословные особенности или так называемые сословные привилегии были закреплены в законе после сибирских реформ первой четверти XIX в. А после военной реформы 1874 г. — от службы в армии по призыву.

Но в определенных военных и государственных кругах освобождение “сибирских инородцев” от воинской повинности подвергалось резкой критике. Они считали, что при таком положении русский человек, отбывающий воинскую повинность, никакого расового преимущества перед аборигенами не ощущает. В результате у инородцев якобы утрачивается представление о мощи великой России (8: 83).

Царское правительство при обсуждении практических мероприятий проявляло сдержанность. Решения о необходимости привлечения или не привлечения тех или иных народов к натуральной воинской повинности принимались в зависимости от политической благонадежности, пригодности к военной службе, чувства принадлежности к общей родине.

Решения принимались осторожно, поскольку “попытки формировать на окраинах туземные части приводят к одному и тому же результату: эти части приходится расформировывать, как только на данной окраине обостряется национальный вопрос” (9: 5).

Правящие круги считали, что введение воинской повинности приведет к росту этнического самосознания, что в свою очередь могло стать причиной усиления национальных движений и, в конечном итоге, могло угрожать безопасности и территориальной целостности государства (10: 263).

Введенное М. Сперанским ранжирование по схеме общественного развития «от низшего к высшему»: бродячие, кочевые, оседлые и предоставление привилегии в виде освобождения от воинской службы явно занижало уровень народов Южной Сибири, переносило на них черты дикости и варварства.

Тюрки Южной Сибири имели традицию государственности, входили в государственные образования Центральной Азии. Так одним из крупнейших государств раннего средневековья было государство енисейских кыргызов, образовавшееся на территории Хакасско-Минусинской котловины в VI в.

В IX–X вв. енисейские кыргызы смогли подчинить обширные просторы Центральной Азии и создать огромное государство, которое в мировой и тюркской историографии известно как Кыргызский каганат. Государство отличалось высокой политической, военной, художественной культурой и т.д.

В IX в. кыргызский правитель провозгласил себя каганом, бросив вызов уйгурам в борьбе за господство над номадами Центральной Азии. В результате длительной войны кыргызы завоевали Туву, Монголию, Забайкалье, Восточный Туркестан, подчинив все кочевые племена (11).

После распада каганата каждое княжество имело свои военные отряды и собственную систему управления. После завоевания Южной Сибири монголами кыргызское население утратило государственную самостоятельность, и было включено в состав улуса Джучи, а затем империи Юань. Кыргызские князья стали вассалами монгольских ханов и служили в монгольской армии вплоть до присоединения Южной Сибири к России (12).

В начале XVII века енисейские кыргызы, как правящая политическая сила, имели конфедерацию четырёх княжеств — улусов, получивших в русских источниках название «Киргизская землица». Енисейские кыргызы и их потомки южносибирские (минусинские, ачинские, абаканские) инородцы, именованные так в XIX в., прошли долгий путь исторического и этнического развития. Имели успешный опыт государственного строительства.

Россия, согласно Миллеру, является частью цивилизованной Европы и ее историческую миссию он видел в распространении европейской культуры на восток, в приобщении аборигенов Сибири к достижениями цивилизованных наций. В отношении тех народов, которые отстаивают свое право оставаться дикими, проявляют “упрямство” и не желают подчиняться, для их же блага допустимо применение военной силы (13).

О том, что Г.Ф. Миллер высокомерно относился к енисейским кыргызам как «разбойничьим народом» говорили ряд исследователей писавшие о Сибири XVII в. (И. Е. Фишер, П. А. Словцов, В. В. Радлов, В. К. Андриевич, Н. В. Латкин, В. И. Огородников, К. Г. Копкоев) (14). Миллер оправдывает жесткие, насильственные методы включения аборигенного населения в состав Российского государства, а енисейских кыргызов считает разбойниками, поскольку они оказывали упорное сопротивление. Политика покровительствования местным князьям, должна была стать одним из мирных методов вхождения туземного населения Сибири в подданство России. Выражая взгляды «просвещенного абсолютизма», Г. Ф. Миллер положительно оценивает процесс присоединения Сибири к России. Но обращает внимание на негативные последствия вхождения сибирских народов в состав России. По его словам, находясь в составе России, многие народы пришли, “во всеконечное убожество”, сократилась их численность. Многочисленные восстания коренных жителей против русской власти он расценивает как акты отчаяния людей, измученных произволом, поборами и откровенными грабежами со стороны представителей русской администрации. Тем не менее, Миллер превыше всего считал интересы государства, промышленности и торговли, чем интересы аборигенного населения(15: 312). С. В. Бахрушин считал, что «научная деятельность Миллера должна была обслужить интересы государства» (16:25).

По мнению Ю. Г. Белокобыльского, за этими народами признавали смену культур, но происходила она не в результате внутренних процессов саморазвития, а под воздействием внешних обстоятельств (переселение народов, культурные заимствования). Г. Ф. Миллер выделил два крупных культурно-исторических этапа в древней истории Южной Сибири — медный и железный, причём более древним отмечался первый. Рассуждениями о «бедных» и «богатых» могилах Г.Ф. Миллер констатировал наличие в прошлом двух соответствующих этапов в развитии общества, отражавших развитие внутренней социальной дифференциации в древнем обществе. Вместе с тем нельзя не отметить, что исторический процесс на территории Южной Сибири представлялся Г.Ф. Миллеру менее сложным, чем Д. Г. Мессершмидту и Ф. И. Страленбергу. В частности, он считал, что «древние татары» — первые, по его представлениям, и единственные представители населения, оставившего могильники и каменные изваяния, — прошли в своём развитии лишь два этапа — домонгольский и монгольский. Что касается памятников письменности Южной Сибири, то они, по его убеждению, появились под влиянием уйгуров или, же непосредственно были оставлены ими(17: 10-31).

Г. Ф. Миллер отрицал древность наскальных рисунков, считая их продуктом шаманской идеологии, возникшей под влиянием религии «саманеян», весьма скептически оценивал возможность извлечь при изучении их что-либо значительное для характеристики сложного духовного мира древних обитателей Сибири. Не имея возможности из-за языкового барьера достаточно глубоко познать культурные достижения коренного населения севера Азии, Г. Ф. Миллер переносил свои поверхностные впечатления также и на древности азиатской части России(18: 537-539).

В описании быта, нравов, социального устройства выказывает презрение к их «дикости», «заблуждению и беззаконствию», неопрятности, «тупости ума», не обходительности, склонности к пьянству и пр¹¹. По мнению Е. Коваляшкиной, таким образом, формируется образ неопрятного, опустившегося, пьяного, неграмотного инородца, который укоренится, как стереотип, в XX в.(19:11-13; 33-36).

В правовых актах XIX в. проявились новые философско-антропологические воззрения оценочной окраски: не только «безгласные», «бедные и беззаступные», но «дикие», «грубые», «легкомысленные» «иноверцы»(20). Как замечает Н.А. Миненко, не без влияния правительственных указов и предписаний, преисполненных меркантильной заботой о ясачных народах, порождало у русских сибиряков снисходительно-покровительственное отношение к ним ка к «бедным и легкомысленным людям», которых «изобидеть» предосудительно, как беззащитного ребенка (21:129-130).

Идеология Просвещения, воспринятая, в том числе и через концепцию «просвещенного абсолютизма», давала моральное и рациональное обоснование государственного патернализма. Это открывало перед государством самые широкие возможности произвольного вмешательства в исторически сложившиеся формы жизнедеятельности народов России (22: 16). Покровительство сибирским народам вылилось в разработку «Устава об управлении инородцев». А принципы устройства сибирских аборигенов, подходы, определяющие их взаимоотношения с властью, во многом базировались на идеях эпохи Просвещения.