Этот объект выбран не случайно. Ведь даже в ходе беглого осмотра района раскопок 1976 г. становится очевидным, что расчищенные рукотворные пещерные сооружения должны были быть связаны с культовым комплексом, расположенным на южном склоне и изданным нами ранее [7, с. 49–56]. Заметно, что от неширокой скальной террасы, на которой они расположены, вверх ведет крутая лестница, прорубленная, судя по стертости ступеней и по ее местоположению, задолго до возведения позднесредневековой крепостной стены (рис. 1). Ведь трудно даже предполагать, что жители Чуфут-Кале захотели бы приготовить столь удобный подъем для непрошенных гостей.

Попытаемся определиться с назначением этих пещер. Для этого приведем результаты их осмотра. Начнем их описание с крайней правой (рис. 2). Она представляет собой неглубокую вырубку полукруглой формы, с высотой 1,85 м  у входа, глубиной до 90 см и шириной 2,70 м. В ее северной стене вырублены две полукруглые ниши, представляющие собой неглубокие высокие конические углубления. Наибольшая из них – левая. Ее высота 0,95 м, ширина 0,9 м и глубина 0,44 м. Правая ниша меньше по объему: соответственно 0,77 × 0,55 × 0,2 м. В восточной стене помещения хорошо просматривается крестовидное углубление 0,65 × 0,65 × 0,04 м, судя по форме, пригодное для крепления большого распятия.  В районе входного проема просматриваются многочисленные круглые и овальные подрубки под доски или бревна. Судя по хорошо сохранившимся вырубкам, вход в пещеру был прикрыт широкой двухстворчатой дверью, судя по следам крепления запора, закрывавшуюся снаружи.

Попытаемся определить назначение этого помещения. Отметим, что как само положение пещеры – на южном склоне, так и отсутствие окон говорит о том, что она освещалась солнечным светом и только при открытых дверях. Да и ниши, прорубленные в ее северной стене не пригодны для установки светильников. Они слишком велики и неглубоки, да. Но зато в них можно было закрепить иконы, хорошо видные поднимающимся при открытых дверях. Всякие сомнения снимает выявленная подрубка для установки креста. Считаем, что наличие следов крепления распятия и икон, а также само ее расположение говорит о том, что эта пещера являлась небольшой часовней. Каких-либо следов позднейшей переделки  в ней выявлено не было[2].

Следующая пещера, расположенная западнее по склону, судя по многочисленным подрубкам, была неоднократно перестроена. В ее полу заметны многочисленные разновременные вырубки. Возможно, первоначально в ней была устроена костница. В любом случае, наличие общего ливнестока этих помещений говорит о том, что их использовали одновременно.

Так же трудно сказать что-либо определенное о пещере, расположенной немного западнее вышеописанной. Вероятно, она на последнем этапе использовалась для хозяйственных целей.

Значительно интереснее пещера, расположенная немного западнее ранее описанных. Ее размеры 3,10 × 3,0 м, высота до 2,0 м. В ее северо-восточном углу просматриваются следы источника – намыв высотой 1,48 м и с наибольшей шириной 1,0 м (рис. 3). Под ним видны следы стесанного корыта для сбора воды. Над источником на северной стене видны два каменных кольца, между которыми заметен хорошо сохранившийся греческий крест (0,38 × 0,39 м) (рис. 4). На западной стене помещения просматривается небольшой равносторонний крест (0,10 × 0,15 м), вписанный в ромб (рис. 5). Севернее его, близ северо-западного угла, под потолком вытесана ниша (0,53 × 0,20 м). Немного западнее нее просматривается граффити – т.н. «Вавилон». Судя по наличию в помещении многочисленных знаков, этот родник почитался святым для православных христиан.

Самая западная из пещер этого комплекса состоит из двух помещений (Рис. 6). Начнем описание с правого, вытянутого по оси запад-восток. Его длина 7,30 м, ширина до 2,0 м, наибольшая высота у восточной стены ок. 2,0 м, в центральной части – 1,85 м. В настоящее время в помещение можно попасть сквозь пролом в полукруглой восточной стене, образовавшийся в результате вывала. Однако ранее в него можно было подняться снизу по скальной лестнице. К настоящему времени сохранились только две верхние ступени и порог (ширина 0,70 м) (рис. 7).

Вообще, стены и пол пещеры сохранили следы многочисленных переделок. Однако наличие ярко выраженного скругления восточной стены – вероятно, абсиды, над которым прослеживается поднятие уровня свода – возможно, конхи, а также  полукруглых ниш (0,56 × 0,98 × 0,35 м и 0,54 × 0,30 × 0,19 м) в ее северной стене, как мы считаем, пригодных для хранения святых даров[3], позволяет нам предполагать, что она первоначально являлась культовым сооружением. В тоже время отсутствие углубления для монтирования престола, наличие следов древнего входа в восточной части помещения, близ предполагаемой абсиды,  как видно, не огражденной алтарной преградой, говорит о том, что церковью она не была. Предполагаем, что исследованное нами первое помещение пещеры являлось часовней.

Второе (4,90 × 3,05 м), сориентированное по оси север-юг, так же было неоднократно переделано. Судя по хорошо сохранившимся скальным кормушкам в ее полу, в ней, на каком-то этапе использования, был устроен хлев. Однако как само ее расположение, так и просматриваемые следы общего входа с предполагаемой часовней, дает нам право считать, что в ней ранее находились костница.

Вероятно, в результате древнего обвала разрушилась лестница, ведущая в эту пещеру, а восточная стена последней обвалилась. Вскоре местные жители, вернее всего – не христиане ввели ее в хозяйственный оборот. Однако отдельные архитектурные элементы, позволяющие выяснить первоначальное назначение этой пещеры, все же сохранились.

Таким образом, обследовав небольшой пещерный комплекс, находящийся восточнее Южных ворот, мы выявили две часовни, костницу и агиасму.

В свою очередь, обнаружение этих культовых объектов дает нам право попытаться найти аналогии в размещении культовых, жилых и хозяйственных помещений ряда многоярусных пещерных монастырей Балкан [1; 2; 3; 4], Малой Азии [33], Крыма и Кавказа [27]. К примеру, как на Бакле [10], в Инкермане [29, с. 6–30], Качи-Кальоне [5; 29, с. 80–82], Тепе-Кермене [9, с. 13–44; 29, с. 83–87], Чилтер-Мармаре [6, с. 114–144; 29, с. 31–34], так и на Мангупе [12; 29, с. 54–76], в Эски-Кермене [29, с. 39–53] и у Южных ворот Чуфут-Кале эти объекты размещены в три–четыре яруса. На нижнем этаже были устроены служебные помещения, кельи братии размещались выше по склону, а культовые сооружения всегда располагали на господствующих высотах или высекали в отдельно стоящих останцах. Причем церкви всегда находились над часовнями. Правда, иногда их высекали на одном уровне, но, в любом случае, выше подсобных помещений. Заметим, что если в предыдущей статье [7, с. 49–56] мы писали о церквах, расположенных на плато, то сейчас мы вводим в научный оборот результаты исследования часовен. Теперь, двигаясь по дороге, придерживаясь по мере возможности древней скальной лестницы, мы выявили ранее неизвестные культовые сооружения[4].

Вероятно, мы имеем дело с четко прослеживаемой тенденцией. Считаем, что для удобства исследования скальных монастырей целесообразно первым делом выявлять следы древних дорог, соединявших культовые объекты. Ведь эти пути были необходимы для крестного хода.

Вообще, если наша теория верна, то у нас появились реальные основания для уточнения местоположения раннесредневековых оборонительных сооружений, выстроенных для защиты расщелины у Южных ворот Чуфут-Кале. Дело в том, что ряд исследователей до сих пор считают, что некоторые из многочисленных лестниц, соединявших службы Южного пещерного комплекса, являлись ранее постелями оборонительной стены [11, с. 43]. Согласно их точке зрения, она не защищала ни расщелину, ни пещеры и не была связана с башней, возведенной над осадным колодцем – т.н. Тик-Кую. Мы не можем согласиться с их мнением. Считаем, что не было смысла прокладывать узкую, в один камень стену по верхней кромке плато, оставляя без защиты неконтролируемые пещеры у удобного подъема и важнейший объект – осадный колодец. Примеров такой неосмотрительности история не сохранила. Мало того, предполагаемая «постель стены» ведет к выявленному нами пещерному храму, причем на последнем этапе она проходит в расщелине, а ее крутизна и ярко выраженная ступенчатость не дает нам возможности теоретизировать о ее предназначении[5]. Мы уверены, что оборонительные сооружения прикрывали в первую очередь как культовые, так и хозяйственные объекты[6].

Пользуясь нашими наработками, в ближайшем будущем мы попытаемся ввести в научный оборот описания келий и хозяйственных помещений монастыря Чуфут-Кале, а также попытаемся его датировать.

Правда, археологические памятники XV в. достаточно информативны. Они позволяют проследить состояние ордынского общества. Но и тут есть определенные трудности. Дело в том, что археологам приходится изучать артефакты, обнаруженные в культурных слоях древних поселений. В том числе и монеты, которые, в данном случае, являются важным датировочным материалом. Однако дискуссии по поводу их атрибуции все еще продолжаются. Так что не стоит удивляться тому, что современные историки, оперируя нумизматическими данными, спорят о том, сколько было Сараев и не могут прийти к единым мнениям о периодах правлений и даже об именах ряда ханов XVв.

Сразу же заметим, что мы не ставим перед собой цели дать ответ на все эти вопросы. Полагаем, что на данном этапе исследования вполне достаточно вынести на научное обсуждение трактовки новых, пока еще не исследованных фактов из истории царствований тех ханов, периоды правлений которых уже достаточно хорошо изучены. К примеру, Шадибека (1399—1407).

Напомним, что этот чингизид происходил из восточной части Улуса Джучи — Кок-Орды, включавшей в свой состав современные Западную Сибирь и Казахстан. Он был племянником тукатимурида Урус-хана (? — 1377), дважды: в 1372—1374 и в 1375 гг. овладевавшего престолом Золотой Орды. Шадибек стал верховным правителем по воле временщика Едигея, управлявшего государством Джучидов в 1400—1410 гг. Как обстоятельства прихода и нахождения у власти, так и собственно природные наклонности не позволили Шадибеку стать влиятельным политиком. Все свое недолгое царствование он предавался развлечениям. Единственным ярким моментом его биографии можно считать неудачное выступление против Едигея, занятого покорением Западной Сибири, приведшее к бегству Шадибека в Дербент, в один из центров вассального от Орды государство Ширваншахов, управляемого тогда Шейх-Ибрахимом I (1382—1417). Примечательно, что этот кавказский государь не только принял низложенного хана, но и, признавая его своим сюзереном, продолжил чеканить монету от его имени, что, безусловно, являлось вызовом Едигею и его ставленнику Пуладу (1407—1410), кстати, сыну все того же Шадибека. Так, нам известны такие выпуски 810—813 гг. х., т.е. 1408—1410 гг. [3, с. 135—137, тип. 016-1, табл. VII,57—64] (рис. 1,4—6).

Но эти факты довольно хорошо изучены и не привлеки наше внимание. Куда интереснее вопрос о характере взаимоотношений генуэзских колоний Северного Причерноморья и противоборствующих султанов. Дело в том, что при Шадибеке заработал монетный двор Каффы ал-Джедид [8, с. 53—54]. Есть все основания считать, что этот эмиссионный центр находился на территории одного из городских кварталов Каффы, в отличие от прочих напрямую подчиненного упомянутому чингизиду. Мы основываемся на выводах видного российского историка и нумизмата П.Н. Петрова, доказавшего, что на территории чагатаидских городов функционировали эмиссионные центры, выпускавшие монету от имени владевших ими монгольских династов [5, с. 5, 9; 6; 7, с. 170—177). Полагаем, что выводы уважаемого исследователя являются актуальными и для золотоордынской нумизматики.

Учитывая выявленные обстоятельства, заключаем, что в Шадибек, будучи правителем Орды, приобрел большое влияние в Северном Причерноморье. Но мог ли он сохранить его после низложения? К сожалению, известные нам письменные источники не содержат искомой информации. А результаты археологических исследований в силу своей специфики не могут осветить заинтересовавшую нас проблему. Предполагаем, что разрешить ее можно только в результате выявления и изучения ранее не известных артефактов, прежде всего — нумизматических. К счастью, они имеются.

Сравнительно недавно в Нижнем Джулате (Кабардино-Балкария) была найдена серебряная монета (рис. 1,1,2), на лицевой стороне которой различима арабографичная надпись, а на реверсе в центре оттиснута монограмма «Т», вписанная в окружность, обрамленную безупречно исполненной легендой «IMPERATOR». Находка была опубликована В.П. Лебедевым и В.Г. Ситником [4, с. 195, 210, рис. 2,216, 5,216]. Исследователи отнесли ее к «татаро-латинским» аспрам [4, с. 204, № 216]. Действительно, сам характер исполнения текстов не оставляет и тени сомнения в том, что монетным матером был европеец. Однако, даже с учетом этого обстоятельства, нумизматы не смогли ее датировать. Правда, они предположили, что монеты с «Т» аверсе могли чеканить в XV вв. [4,с. 204, № 216]. Кроме того, им не удалось разобрать легенду аверса. Исследователи только допустили, что она содержит слово «سلطان» — «султан» [4, с. 195, № 216]. Прорись лицевой стороны, выполненная самими издателями [4, рис. 2,216], приведена на рис. 1,2.

Продолжая исследование В.П. Лебедева и В.Г. Ситника, попытаемся уточнить атрибуцию этой монеты. Начнем с прочтения текста аверса. Учтем то, что на сайте zeno.ru [15] была издана однотипная монета (рис. 3). На ее лицевой стороне в четырехугольной, по-видимому, квадратной рамке была размещена четырехстрочная надпись. В первых трех ее строках читается:

В последней строке различим только значок, схожий на «٧» — «7». Действительно, его появление на аверсе нашей монеты довольно неожиданно. Дело в том, что на Востоке цифровое обозначение даты эмиссии, как правило, размещали на реверсе. Впрочем, подобные указания известны на лицевой стороне дангов Шадибека чекана Орды ал-Джедид [8, с. 54]. Однако, в нашем случае, подобная трактовка будет несколько натянутой. Дело в том, что дата на аверсе упомянутого центра появилась вследствие переполнения их реверса эмиссионными обозначениями. Но, как помним, оборотные строны изучаемых монет не содержит арабографичных легенд. Основываясь на этом, допускаем, что наши монеты были оформлены в ином стиле, не свойственном дангам Орду ал-Джедид. Предполагаем, что символ четвертой строки мог быть начальным элементом слова «خان» — «хан».

В таком случае, получаем:

Похоже, что по сторонам рамки также размещали знаковые элементы оформления. Так, на рис. 1,3 в правой части монетного поля просматриваются фрагмент виньетки, свойственной дангам чекана Шадибека [8, с. 54].

Попытаемся обобщить полученные сведения. Прочтение легенды в рамке и анализ ее обрамления дает нам все основания приписать эту монету к чекану Шадибека. Правда, несколько настораживает приведенная на ней титулатура. Дело в том, что этого Чингизида во время царствования титуловали «العادلسلطان» — «султан справедливый» или «الاعظمسلطان» — «султан верховный» [8, с. 53—54]. А на изучаемой монете его прославляют как «عدلسلطان» — «султана правосудного». Это обстоятельство также требует объяснения.

Кроме того, все еще остается открытым вопрос о датировке. Дело в том, что аспры с монограммой «Т» и с легендой «IMPERATOR» на реверсе (рис. 1,7—9) чеканили от имени Теодоро IIПалеолога (1381—1418), правившего Генуей в 1409—1413 гг. и являвшегося императорским викарием [9, с. 372]. Но к тому времени Шадибек уже был лишен ордынского трона. Так что появление его имени на монете позднейшей эмиссии, безусловно, довольно примечательно. Кроме того, даже определение даты выпуска заинтересовавшего нас аспра не позволяет установить выпустивший его эмиссионный центр — к сожалению, на монете нет искомой информации.

Попытаемся дать ответы на поставленные вопросы. Начнем с того, что низложение и бегство Шадибека из ордынских владений должно было отразиться в легендах монет, чеканенных от его имени. Полагаем, что этим и следует объяснять модификацию титулатуры этого чингизида — он уже не был ни верховным, ни справедливым правителем. Ему, правда, могли приписать титул правосудного, к слову, не использовавшийся Шейх-Ибрахимом I[3, с. 45—145]. Но, в таком случае, получается, что заинтересовавшая нас монета могла быть выпущена только после низложения Шадибека. Кстати, это предположение подтверждается наличием на реверсе изучаемого аспра монограммы «Т» и легенды «IMPERATOR». Полагаем, что у нас есть все основания приурочить его выпуск к периоду правления Теодоро II Палеолога в Генуе и ко времени пребывания Шадибека в государстве Ширваншахов, т.е. к 1409—1410 гг.

Теперь попытаемся установить эмиссионный центр. Сразу же заметим, что у нас нет оснований приписывать изучаемый аспр к чекану Каффы или Каффы ад-Джедид. Дело в том, что на заинтересовавшей нас монете нет ни тамги ордынского правителя, традиционного для серебра этой генуэзской колонии, ни арабографичной легенды с упоминанием монетного двора — обязательного признака джучидских эмиссий. В тоже время сам факт наличия на ней монограммы «Т» и легенды «IMPERATOR» дает нам все основания отнести ее провинциальным генуэзским выпускам. Обратим внимание и на то, что на аверсе каффинских монет Теодоро II Палеолога размещали имя и титулатуру хана Мухаммеда [8, с. 70]. Есть все основания считать, что в Каффе не могли одновременно чеканить монету от имени Мухаммеда и Шадибека. Учитывая ареал обращения и редкость аспра последнего, полагаем, что он мог быть выпущен в Севастополе (совр. Сухуми), являвшемся важнейшим центром Генуи в Северо-Восточном Причерноморье, в котором, как известно, чеканили т.н. «севастопольские аспры», игравшие значительную роль на денежном рынке как средневековой Грузии, так и всего причерноморского региона [1, с. 198].

Правда, нам могут возразить, что к настоящему времени известна только одна разновидность монет, которую можно с уверенностью отнести к эмиссии средневекового Севастополя. Речь идет о т.н. «цхумском тетри», выбитом от имени Одишского владетеля Вамеха I Дидиани [1, с. 198]. Причем известен только один его экземпляр, найденный в1927 г. на территории самого г. Сухуми [13, p. 87]. Однако серебро чекана Севастополя успешно конкурировало с ордынскими выпусками [1, с. 198]. Собственно, «цхумские тетри» являлись торговой монетой. Следовательно, Севастопольский монетный двор должен был выпускать обильные серии. Попытаемся их выделить.

Уже не первое десятилетие идут споры по поводу атрибуции довольно редких, но, в тоже время, достаточно широко распространенных серебряных монет с изображением святого на аверсе и с двухстрочной надписью на реверсе (рис. 2). Примечательно, что первоначально изначально их, с учетом места обнаружения, отнесли к чекану Ландульфа из Конзы (973—974 ?), князя Салерно. Эту атрибуцию предложили такие видные нумизматы-медиевисты, как Ф. Грирсон и Л. Траваини [14, p. 57—67, 592, pl. I,11]. Они издали серебряную монету весом0,66 г., которая, по их мнению, могла быть денарием упомянутого правителя [14, p. 592, pl. I,11]. Однако в последнее время подобные выпуски стали находить за пределами Южной Италии — на Северном Кавказе и в Крыму. Так, К.В. Бабаев издал такую монету, приписав ее, однако, не к южноитальянскому, а к тмутараканскому чекану. По его мнению, на ее аверса было оттиснуто изображение св. Саввы, а на реверсе размещена двухстрочная надпись, содержащая его имя. Однако нумизмат не был уверен в верности своей атрибуции. Дело в том, что ему не удалось истолковать наличие следов надписи на аверсе этой монеты и объяснить появление буквосочетания «LAN», в котором он видел сокращение [2, с. 87—88, рис. VIIа].

Как видим, единой точки зрения на атрибуцию этих монет так и не было выработано. Виной тому стало отсутствие экземпляров хорошей сохранности. Ситуация изменилась только в настоящее время.

В 2013 г. при раскопках позднесредневекового слоя в пещере Иограф (близ Ялты, Крым) крымский археолог Н.П. Турова обнаружила монету этой разновидности, причем отличной сохранности[1]. Правда, она весит0,92 г. Опишем эту находку.

Прежде всего, заметим, что на ее аверсе, действительно, изображен святой. Правда, не св. Савва, как считал К.В. Бабаев, а св. ап. Матфей. Это следует из легенды аверса, на котором без особых усилий можно разобрать фразу: «●MATФЕ» (ΆγιοςΜατθαίος) — «святой Матфей». На реверсе же, действительно, приведена двухстрочная надпись:

В качестве комментария заметим, что у нас нет никаких оснований видеть в черте, размещенной над буквосочетанием «LA» обозначение сокращения, как считает К.В. Бабаев [2, с. 88]. Дело в том, что оно не покрывает сопутствующую им букву «N», что, заметим, довольно примечательно. Полагаем, что буквосочетание представляет собой очевидную монограмму, составленную из греческого «П» и латинских «A», «L» и «N», что, к слову вполне допустимо для Причерноморского региона. Так, на монетах генуэзской Каффы известно два написания названия этого эмиссионного центра: через латинское «C» и греческое «K».

Кроме того, в «SABAS» нет никой возможности разобрать «SALRN». Заметим, что, по мнению Ф. Грирсона и Л. Траваини, «B» представляет собой лигатуру, составленную из «L» и «R» [14, p. 592]. Но это довольно неординарно, и, скажем точнее, неправдоподобно. Ведь на изданной исследователями монете явно читается «SABA», а правая вертикальная линия гипотетической «N» на самом деле является слобоизогнутым фрагментом точечного обрамления легенды (рис. 2,1).

К слову, в этом буквосочетании нет возможности разобрать и имя св. Саввы, т.к. изображение св. ап. Матфея уже выявлено на аверсе.

Учтем и то, что предположение Ф. Грирсона и Л. Траваини основывалось на том, что на реверсе этой монеты будто бы было выбито имя правителя и название его княжества, но без упоминания о его титуле, что совершенно не характерно для монетного дела средневековой Европы. Следовательно, у нас есть все основания усомниться в доводах уважаемых исследователей. Основываясь на этом, заключаем, что монета представляла собой официальную эмиссию генуэзских властей Севастополя. Надеемся, что предлагаемая атрибуция будет поддержана специалистами.

Что же касается датировки изучаемых монет, то мы пока вынуждены оставить вопрос открытым. Дело в том, что на данный момент известно всего пять их экземпляров: одна издана Ф. Грирсоном и Л. Траваини (рис. 2,1), три хранятся в частных собраниях Украины и России [8, с. 87—88, рис VIIa; 11; 12] (рис. 2,2–4) и одна найдена Н.П. Туровой. Однако сам факт обнаружения последней в позднесредневековых слоях и с учетом ее весовых данных позволяет отнести всех их к выпускам XIV—XV вв. Сам же факт обнаружения монет этого типа с незначительными вариациями легенды реверса и существенной разницей в весе свидетельствует о длительности эмиссии. Однако эта гипотеза, безусловно, требует педантичной проверки.

Итак, если наши рассуждения верны, с учетом свидетельств нумизматических источников представляется возможность проследить контакты между генуэзскими колониями и ордынскими правителями в начале XV в. Похоже, что Шадибек после низложения в Орде смог сохранить свое влияние на западном побережье Северного Кавказа, причем ему остался подконтрольным даже Севастополь — его жители выпустили от имени этого джучида серию аспров. Примечательно, что в тоже время власти Каффы декларировали свою лояльность иному ордынскому правителю — Мухаммеду. Выясненное обстоятельство не только подтверждает теорию П.Н. Петрова, но и позволяет по-новому осветить политическую историю причерноморского региона в XV в. Сам же факт выявление двух серий «севастопольских аспров» убеждает нас как в достоверности сведений об экономическом процветании выпустившей их колонии Генуи, так и освещает сложные вопросы взаимодействия ее властей с ордынскими и грузинскими правителями.