Сьюзен Топпинг, вице-президент BizWonk Inc.

В последнее время в зарубежных источниках, рассматривающих качество перевода, часто упоминается подход или принцип fit-for-purpose. В этой статье мы проанализируем, можно ли считать этот термин достаточно определенным и универсальным, чтобы перевод, выполненный на основе этого принципа, или, для краткости, «перевод fit-for-purpose», можно было принять в качестве обобщенного критерия «качественного перевода», в том числе и в руководящих документах для отечественных переводчиков.

В литературу о переводе термин fit-for-purpose пришел из экономики, где он определяется как «то, что соответствует цели, достаточно хорошее, чтобы выполнять работу, для которой оно предназначено» (Словарь «Макмиллан» [1]) или «(об организации, объекте и т.п.) [то, что] хорошо оборудовано или хорошо подходит для предназначенной ему роли или цели» («Оксфордские словари» [2]).

Англо-русские словари предлагают ряд значений этого словосочетания. В узусе общей лексики на сайтах http://translate.academic.ru/, http://www.multitran.ru/, http://www.proz.com/ и других можно найти такие значения, как «соответствующий целевому назначению»,  «с ограничением по назначению», «целевой», «оптимальный для», «с минимальными требованиями», «соответствующий назначению» и др. Такое же разнообразие вариантов перевода можно найти и для образованного из fit-for-purpose номинативного словосочетания fitness for purpose. Для целей данной статьи в качестве «рабочих» эквивалентов этих терминов на русском языке примем варианты «соответствующий назначению» и «соответствие назначению». Однако для удобства изложения дальше по тексту будут также использоваться и оригинальные английские термины: fit-for-purpose, fit for purpose, fitness for purpose.

В экономике основная область применения термина fit-for-purpose – обеспечение качества товаров и услуг. Именно из этой области этот термин и проник в переводоведение. Поэтому очевидно, чтобы лучше уяснить смысл этого термина в источниках по переводу, необходимо коротко остановиться на значении этого термина в области обеспечения качества в экономике.

Обеспечение качества определяется как «планомерная и систематическая деятельность, интегрированная в систему качества таким образом, чтобы требования к качеству товара или услуги были удовлетворены». И первым базовым принципом обеспечения качества является «соответствие назначению: товар должен отвечать своему назначению» [3].

В зарубежных коммерческих правилах в части обеспечения качества товаров и услуг принцип fit for purpose означает, что товары должны «годиться для описанного использования и для любого иного использования, которое [покупатель] указал продавцу» [4]. Он также может означать «подразумеваемую гарантию» (implied warranty) – то, что «продукция (товары или услуги) должны соответствовать «обыкновенному» использованию, для которого они предназначены» [5], – и даже «гарантию потребителя» (consumer guarantee): то, что «товары будут в достаточной мере соответствовать любому назначению, которое укажет продавец или покупатель – товары выполнят ту работу, которую, как это было заявлено покупателю, они должны выполнять» [6].

Принцип fit for purpose приводится и в заглавной статье «Что такое стандарт?» на домашней странице Международной организации по стандартизации (ISO) – важнейшей международной организации в области обеспечения качества:

Стандарт – это документ, устанавливающий требования, спецификации, руководящие принципы или характеристики, в соответствии с которыми могут использоваться материалы, продукты, процессы и услуги, которые подходят для этих целей (fit for their purpose) [7].

В стандарте ISO/IEC 2:2004 дается определение термина fitness for purpose:

Соответствие назначению: способность изделия процесса или услуги выполнять определенную функцию при заданных условиях [8, с. 8, 9].

И именно в такой редакции этот пункт имплементирован в ГОСТ 1.1-2002 [9, с. 40].

На прямую связь между экономической и переводческой деятельностями указывают, в частности, Гэри Мэсси и Маурин Эренсбергер-Доу из Института письменного и устного перевода при Цюрихском университете прикладных наук, утверждающие, что «профессиональный нелитературный перевод является экономической деятельностью, имеющей коммерческие интересы и потребности, требующие учета» [10, с. 129].

«Экономический» подход к переводу прослеживается и в учебнике «Элементы перевода» австралийского специалиста арабского происхождения Али Дарвиша:

В сегодняшней «глобальной деревне» потребительский перевод, т.е.  перевод, связанный с потребительскими товарами и услугами, – это передача целевого сообщения эффективно, экономично и с минимальным риском для пользователей, будь то в маркетинговой брошюре, руководстве по эксплуатации  видеомагнитофона, автомобиля или микроволновой печи. Нет места ни ошибкам, ни эзотерической литературной изобретательности: сохранение информационной целостности оригинала – вот наиважнейшее соображение и, возможно, единственный руководящий принцип в переводах такого рода. [11, c. 17]

И поэтому понятно, почему из семи стандартов эффективного перевода – 1) соответствие оригиналу, 2) точность, 3) грамотность, 4) полнота, 5) согласованность,  6) ясность, 7) соответствие назначению, –  автор книги делает ударение именно на последнем:

Эффективный перевод соответствует назначению.  Перевод может соответствовать оригиналу, быть точным, грамотным, ясным и полным, но тем не менее не удовлетворять потребности своих целевых читателей или пользователей. …  Эффективный перевод – это перевод, учитывающий информационные потребности читателей. [11, c. 49]

В отношении качественных характеристик такого перевода Дарвиш делает следующее важное замечание:

Соответствие назначению означает, что в любом переводе независимо от назначения перевода выполняются следующие критерии:

• Информационная целостность
• Лингвистическая целостность
• Целостность перевода. [11, c. 50]

Идея о том, что перевод должен «удовлетворять потребности своих целевых читателей или пользователей», вышла за пределы академического дискурса и нашла отражение в ряде национальных и наднациональных руководящих документов в области перевода. Так, «Моральный кодекс Американской ассоциации переводчиков» в комментарии к первой же статье призывает письменных и устных переводчиков «подбирать подходящие термины, принимая во внимание природу и назначение документа или доклада» [12], а «Рекомендуемые примерные общие условия сотрудничества по заказам на выполнение перевода» британского Института письменного и устного перевода в пункте «Ответственность и обязательства» указывают, что «перевод должен соответствовать своему сформулированному назначению и целевой читательской аудитории, а также указанному уровню качества» [13].

Принцип «соответствия назначению» играет центральную роль и в стандарте EN 15038:2006 «Услуги по переводу. Требования к услугам» [14], заменившим соответствующие национальные стандарты в 30 европейских государствах.  Согласно стандарту, от поставщика услуг по переводу требуется обеспечить, чтобы на этапах проверки (revision) и редактирования (review) лица, выполняющие эти функции, проверяли целевой текст (перевод) на его соответствие согласованному назначению.[14, с. 5, 11]

При таком «экономическом» (или «экономном?») подходе к переводу его качество, по определению Эркки Вуоринена из Генерального Директората по переводам Европейской Комиссии (далее – Директорат), представляет собой «функцию соответствия назначению и производственных ограничений» [15]. Какое же качество мы получаем в результате такого перевода fit-for-purpose? Подобным вопросом задался и коллега Вуоринена по Директорату Тим Мартин и сам же ответил на него:

…я утверждаю, что перевод fit-for-purpose, когда выполняется систематически в различных рабочих процессах, представляет собой реальный способ разумного использования ресурсов перевода и редактирования. Это не второсортная альтернатива. Продукция fit-for-purpose – либо очень хорошая, либо довольно хорошая, но не хуже. [16, с. 59-60]

Аналогичная квалификация перевода fit-for-purpose приведена и в одной из официальных публикаций Европейского Союза:

Для кого-то концепция fit-for-purpose может звучать как «не очень хорошо, но сойдет, поскольку документ и так не очень важен», однако в действительности она означает – или должна означать – «достаточно высокое качество» и «не ниже стандартного качества». [17, с. 14]

Выполнение переводов по принципу fit-for-purpose предполагает серьезный контроль качества. Еще в 2004 году Директорат «утвердил список ключевых документов, требующих выполнения перевода штатными переводчиками и повышенных стандартов контроля качества». Благодаря этому Директорат имеет возможность «выдавать высококачественные переводы, согласно политическим приоритетам [Европейской] Комиссии и применять подход fit-for-purpose ко всем документам» [18, с. 10]. Процедуры контроля качества в Директорате варьируются от «полной проверки (для важнейших политических документов, включая законодательные акты) до внимательного чтения и выборочной проверки» [19, с. 11].Согласно «Инструкции по проверке» Директората, при «полной проверке» (thorough revision) «проверяющий» читает перевод и оригинал предложение за предложением, внося свои исправления и замечания»; при «внимательном чтении» (cross-reading) он «читает перевод и, если что-то кажется ему странным, сверяется с оригиналом, чтобы убедиться в соответствии, внося свои исправления и замечания». В двухуровневой системе контроля качества Директората предусматривается, что для описанного высшего уровня проверки контроль качества перевода осуществляется не переводчиком, а другим лицом. [20, с. 6].

Как видим, принцип fit-for-purpose представляет собой достаточно определенную и универсальную концепцию в области перевода. Перевод, выполненный по принципу fit-for-purpose, для большинства переводчиков из стран Европы и многих других стран мира будет означать, следующее:

• перевод текста практически любого типа, кроме литературно-художественного;
• перевод, соответствующий определенному назначению;
• перевод, отвечающий целевой аудитории;
• перевод, имеющий гарантированный уровень качества – от достаточно хорошего до высокого;
• перевод, подвергнувшийся процедуре контроля качества – от частичной проверки одним лицом, не выполнявшим данный перевод, до полной проверки и редактирования.

Представляется, что благодаря вышеуказанным характеристикам принцип fit-for-purpose, имплементированный в ряде авторитетных зарубежных нормативных документов по переводу, может быть использован и в отечественных руководствах для переводчиков, в частности, при дальнейшей работе над документом «Письменный перевод. Рекомендации переводчику, заказчику и редактору» (далее – «Рекомендации») [21].

«Рекомендации» представляют собой первую серьезную попытку отечественного переводческого сообщества создать документ, ставящий своей главной целью «способствовать обеспечению устойчиво высокого качества письменных переводов за счет унификации требований к переводу, формализации и гармонизации отношений между заказчиком и переводчиком» [21, с. 5].

Принцип fit-for-purpose и мог бы стать ориентиром для «унификации требований к переводу» в части обеспечения качества. Критериями качества перевода «Рекомендации» называют «принципы динамической эквивалентности и адекватности» В.Н. Комиссарова, А.Д. Швейцера, Юджина Найды и др. [21, с. 16]. При всем уважении к теоретической и практической значимости этих концепций следует отметить, что они незнакомы и едва ли будут понятны, по крайней мере, части целевой аудитории «Рекомендаций», а именно, заказчикам переводов, большинство из которых не имеет специального образования. Кроме того, сложные научные концепции не обладают «практической» определенностью в том смысле, что одни те же концепции даже представителями одной методологической школы истолковываются по-разному, могут по-разному истолковываться даже одним автором в разные периоды его творчества и т.п. Такое положение вещей приемлемо для академического дискурса, но не очень желательно для достаточно широкой аудитории пользователей нормативного документа прикладного характера.

Хочется думать, что более тесное знакомство с принципом fit-for-purpose, поможет отечественному переводческому сообществу найти ему «место» в нашей понятийной традиции, а затем и имплементировать его в документах, регламентирующих переводческую деятельность, как это делают сегодня ведущие переводческие институции мира.

качество, качество и качество.

Ильзе Депраетере

В предыдущей статье [1] мы затронули тему обеспечения качества в «экономном» переводе, понимаемом как «функция соответствия назначению (fitness for purpose) и производственных ограничений» [2]. Но тема качества перевода имеет еще один небезынтересный аспект.

В последнее время начали встречаться объявления бюро переводов (БП) о выполнении переводов разного уровня качества и стоимости. Эта тема живо обсуждается на переводческих форумах за рубежом и у нас. В этой статье мы проанализируем различные точки зрения на идею «дифференциации» качества перевода и попробуем выяснить, имеет ли эта она право на существование и тем самым ответить на вопрос, вынесенный в заголовок: уровни качества перевода – это миф или реальность?

Возможно, одна из первых попыток дать научно классифицировать перевод по уровням качества была  сделана исследователями из Университета Женевы в рамках проекта «Оценка систем обработки данных естественного языка» [3]. Свой список уровней качества перевода они предваряют таким программным утверждением:

До недавнего времени существовал, по сути, только качественный перевод, то есть самое лучшее, что переводчик практически мог предложить. Переводчик в своей работе стремился к совершенству и ни к чему меньшему. Сегодня же появляется потребность вносить коррективы в обоих направлениях.

Швейцарские исследователи выделяют четыре уровня качества перевода: «черновой перевод» (raw translation), «перевод нормального качества» (normal quality translation), «перевод высшего качества» (extra-quality translation) и «адаптацию оригинального текста» (adaptation of original text).

Если «черновой перевод» должен «передавать основное значение оригинального текста» и допускает грамматические ошибки и опечатки, то «перевод нормального качества» должен обеспечивать полный перевод оригинального текста, не иметь грамматических ошибок и быть достаточно гладким; первый уровень перевода подходит для перевода «большого объема научных аннотаций», а второй – для перевода технических руководств. «Перевод высшего качества» означает, что переведенный текст должен быть гладким и идиоматичным, соответствовать культурному контексту языка перевода и не должен восприниматься как перевод. Это уровень перевода рекламных брошюр и литературных произведений. Наконец, «адаптация оригинального текста», по классификации швейцарских ученых, не является переводом текста, в собственном смысле слова, а представляет собой новое произведение на основе иноязычного оригинала, допускающее пропуски, реорганизацию текста, в зависимости от поставленной цели. [3]

Дифференцированный подход к качеству выполняемых ими переводов декларируют некоторые международные бюро переводов. БП McElroy Translation, например, предлагает переводы четырех уровней качества: «машинный перевод» (machine translation, MT), «буквальный перевод» (literal translations), «профессиональный перевод» (professional translations) и «пересоздание» (transcreation) [4]. БП Global Link Language Services предлагает дифференцировать не продукты, как McElroy, а «технологические процессы услуг по переводу»; в их «меню» – технологические процессы трех уровней: «базовый» (basic), «стандартный» (standard) и «премиум» (premium) [5]. Три уровня качества переводов предлагает и БП Eurologos Group: «качество перевода» (translation quality), «качество адаптации» (adaptation quality) и «качество публикации» (publishing quality) [6].

Тема дифференциации качества переводов активно обсуждается и зарубежными переводчиками. Переводчица Ага Гордон на сайте одного БП встретила описание «золотого», «серебряного» и «бронзового» уровней качества перевода, где «золотой» уровень предполагает перевод, редактирование и вычитку; «серебряный» – перевод и редактирование, а «бронзовый» – только перевод). Эта идея вызвала у нее  резко негативную реакцию; по мнению Гордон, любой перевод должен всегда «читаться гладко и казаться не «переводом», а текстом, написанным носителем языка», и «знание обеих культур и достаточного объема терминологии в исходном языке и языке перевода абсолютно необходимо». Для нее «перевод – это всегда синоним качества» и «хороший перевод не может стоить дешево», поэтому предложения такого рода она считает «отчаянной попыткой привлечь клиентов… [что] подрывает переводческий бизнес и может привести к появлению еще большего количества плохих переводов». [7]

Ей возражает Дэвид Уитли, говоря, что проблема не в одних БП, но и в «конечных пользователях», которые не могут оценить хорошее качество перевода. И насколько верно утверждение, что «хороший перевод не может стоить дешево», настолько же верно и утверждение, что «качество не может стоить дешево», и, следовательно, есть рациональное зерно в предложениях переводческих услуг разного качества при условии, что БП не использует «недобросовестных и эксплуататорских» методов ведения бизнеса:

Если принять, что все переводы – независимо от пакета – выполнены профессиональным переводчиком … эти три варианта вводят полезные качественные разграничения для ценочувствительных клиентов. «Серебряные» и «золотые» услуги не лучше сами по себе; они просто добавляют дополнительные уровни  улучшений к базовому пакету, включающие дополнительные этапы проверки, но в каждом случае выполнение первоначального перевода требует такого же уровня мастерства и квалификации. Думать иначе – несправедливо плохо думать о переводчике. [7]

Работающего в Германии переводчика Валерия Томаренко, как до него Агу Гордон, задуматься о проблеме переводов разного качества заставили предложения «дифференцированных расценок», которые тот встретил у нескольких российских БП и фрилансеров. Однако, в отличие от Гордон, Томаренко считает вполне разумной идею давать разные расценки в зависимости от качества перевода, как это нередко делается в расценках на «стандартный» перевод и «ускоренный» перевод:

Быстро, дешево, хорошо. Клиент поставлен перед необходимостью «выбрать два».  Вопрос: почему бы не расценить и третью переменную, т.е. качество?

Поступая таким образом, мы даем понять, что качество имеет значение. В подтверждение мы можем предложить различные оценки качества. [8]

В следующем сообщении он делится результатами социологического опроса на тему дифференциации качества перевода, который он провел среди читателей своего блога. Из 100 человек, принявших участие в опросе, 23 ответили, что дифференцируют расценки по качеству перевода, а 67 ответили, что предлагают перевод одного качества. Эта статистика, как будто подтверждающая господствующий взгляд «давать только превосходное качество», не поколебала его мнение о необходимости дифференцированного подхода к качеству:

Если мы, т.е. 70-80% из нас, не предлагаем переводы различного качества и не готовы идти на компромиссы,  почему мы должны предлагать высшее качество всем клиентам? Вместо того, чтобы наводнять недифференцированный рынок предложениями качественных переводов, почему бы не помочь рынку самоочиститься?

Я считаю, что нам следует узнать (и думать) больше о сегментации ранка. [9]

О сегментации рынка и перспективах выполнения переводов разных уровней качества размышляют Пол Сальзбергер и Луиджи Мужи. Сальзбергер отмечает появление на рынке переводческих услуг новых игроков, вооруженных «новомодными инновациями, к которым относятся краудсорсинг, машинный перевод, или высокоавтоматизированные веб-системы управления заданиями, распределяющие работы между фрилансерами практически без вмешательства человека», и способных предложить более низкие цены, чем традиционные несетевые БП. И эти сетевые БП, считает Сальзбергер, могут найти клиентов, «которые готовы принять менее качественный продукт, но по более низкой цене», либо это могут быть совершенно новые клиенты, которым услуги традиционных БП в прошлом были не по карману. [11]

В импровизированном диалоге с Сальзбергером Мужи высказывает предположение, что для сохранения ценовой конкурентоспособности  в недалеком будущем больше половины рынка переводов займут несколько многоязычных поставщиков, нанимающих низкооплачиваемых переводчиков, а оставшуюся часть поделят между собой «крохотные фирмы-бутики и передовые в техническом отношении переводческие пулы, применяющие новейшие средства совместной работы». Господствующей бизнес-моделью, прогнозирует Мужи, станет т.н. freeconomics, «в которой базовые услуги предлагаются бесплатно, а за «продвинутые» или специальные возможности берется повышенная плата». [11]

На недавней международной переводческой конференции с симптоматичным названием «Качество под давлением» Мужи, снова делая ударение на грядущих переменах в переводческой отрасли, дает конкретные рекомендации переводчикам, как им адаптироваться к новым условиям:

Чтобы удовлетворить потребности клиентов, дифференцируйте свои предложения услуг в соответствии с различными уровнями качества. Для клиентов перевод не услуга, а продукт, едва ли имеющий какие-либо серьезные различия в отношении качества. Поэтому продавайте не качество, а услуги. … Делайте свои условия поставки (например, ценообразование) максимально прозрачными для клиентов и предлагайте альтернативы любым традиционным подходам. [12, c. 13]

Обзор обсуждения дифференциации качества перевода зарубежным переводческим сообществом можно завершить ссылкой на программную работу Крис Дурбан «Перевод: как сделать все правильно: Руководство для покупки переводов», получившей одобрение ряда переводческих ассоциаций США, Великобритании, Германии, Франции, Швейцарии [13, 14]. Дурбан пишет, что «многие поставщики [услуг перевода] регулярно [выделено мной – А.С.] выдают перевод «для информации» (for-information) в качестве стандартного продукта, в отличие от  «переработки текста» (rewrite) или адаптации (adaptation)» [13, c. 8]. Кроме этих видов перевода Дурбан упоминает «перевод для публикации» (for publication), «необработанный машинный перевод» (raw computer output) и «передачу общего смысла текста» (gisting). «Перевод какого рода (и на какой бюджет) вам нужен?» – задает она риторический вопрос пользователям руководства [13, c. 26].

Тему дифференциации качества перевода не обошли вниманием и отечественные БП и переводчики. БП «Велиор» предлагает три уровня переводов – «базовый», «стандартный» и «премиум», а его представитель поясняет эту политику «глобальной» тенденцией к снижению цен:

Вместо того чтобы пытаться убедить заказчиков, почему они должны платить более высокую цену за перевод высокого качества, с сегодняшнего дня мы просто предоставляем им выбирать ту цену, по которой они хотят получить перевод. [15]

Наверное, самым известным в России пропагандистом дифференциации переводов по качеству является БП «Интент» в лице его директора И.С. Шалыта. Философия БП «Интент» в области качества хорошо известна и не нуждается в дополнительном представлении.[i]

Однако следует признать, что идея дифференциации качества многими отечественными профессионалами в области перевода не принимается. Весьма красноречивое свидетельство этой позиции можно найти, например, в известном документе «Письменный перевод. Рекомендации переводчику, заказчику и редактору»:

Качество, как и свежесть, бывает одно – первое, оно же и последнее. Существующая на рынке практика «ранжирования» качества в зависимости от средств, имеющихся у заказчика для оплаты перевода, не имеет никакого отношения к качеству перевода. [16, c. 16]

И «требования к качеству перевода, – добавляют авторы документа, – определяют специалисты в области перевода, а не рынок» [16, c. 16].

Стоит, однако, отметить, что в первой части раздела, откуда взят процитированный текст, утверждалось иное, а именно:

Критерии качества для текста перевода сторонам рекомендуется четко определять на этапе заключения договора – заказчик должен определить требования к качеству [выделено мной – А.С.]  (и подтвердить, что квалификация данного переводчика его полностью удовлетворяет), а переводчик должен подтвердить понимание требований заказчика к качеству выполнения данной работы и обязаться выполнять работу в рамках таких требований. [16, c. 16]

«Требования к качеству» подразумевают дифференцированное отношение к качеству. Ведь если заказчик определит требования к качеству, скажем, на уровне «перевода для информации», то переводчик обязан обеспечить уровень качества «для информации», а не уровень качества «машинного перевода» или качества «для публикации». Ибо перевод, выполненный ниже или выше требуемого уровня, будет нарушением договора. И хотя второй случай (выполнение более качественного перевода, чем предусматривается договором) обычно не регламентируется, несоблюдение этого условия имеет прямые негативные последствия для переводчика: дополнительные трудозатраты переводчика, за которые нельзя формально требовать вознаграждения.

Наконец, о том, что идея градации переводов по качеству все-таки не совсем чужда авторам «Рекомендаций», свидетельствует и упоминание (вслед за известным нормативным документом[ii]) «чернового перевода», «рабочего перевода» и «перевода для опубликования» с той лишь оговоркой, что «первые две категории описывают промежуточный результат деятельности переводчика, а последняя – окончательный результат» [16, c. 16].

Мы рассмотрели разные точки зрения на идею дифференциации качества перевода. Очевидно, что эта идея пускает корни в зарубежном и отечественном переводческом дискурсе. Для одних она, возможно, так навсегда и останется мифом; для других, и к ним относится автор статьи, она – реальность, заслуживающая дальнейшего обсуждения и изучения. Скромный вклад автора статьи в этот уже начавшийся процесс – небольшая сравнительная таблица, в которой обобщены все упомянутые в статье системы уровней качества перевода. Для возможности сравнения за базовую принята шкала, предложенная специалистами EAGLES. Градация систем выполнена на основании сведений из процитированных источников (принимаемых at face value, т.е. «за чистую монету») и тех общих соображений о качества перевода, которые можно найти в таких международных руководящих документах, как Европейский стандарт EN 15038:2006 «Услуги по переводу. Требования к услугам» [18], публикации Генерального Директората по переводам Европейской Комиссии[iii] и др.

Andrea A. Lunsford, John J. Ruszkiewicz, and Keith Walters

В 2006 годом в переводческом журнале «Мосты» вышла статья Д.М. Бузаджи «Белые нитки. Логические аспекты перевода» [1], а почти два года спустя – статья В.К. Ланчикова «Ошибки без кавычек» [2]. Этими публикациями их авторы начали интересную дискуссию о логичности перевода и переводческих ошибках, нарушающих эту логичность. В настоящей статье мы продолжим начатую дискуссию, к которой хотим (заочно) привлечь английского переводоведа Малкольма Уильямса, ряд идей которого, на наш взгляд,  могут продуктивно расширить эту дискуссию, а также задать ей новое перспективное направление: обсуждение стандартов качества перевода.

Напомним вкратце, о чем шла речь в двух статьях российских авторов.

Д.М. Бузаджи в [1] утверждает, что «осмысленный текст прошит логическими связями», причем эти связи бывают двух типов: 1) связи между частями текста как речевого произведения и 2) связи между элементами описываемой в тексте ситуации. Опираясь на работу Б.Н. Головина [3], он предлагает называть первые «предметной логичностью», а вторые – «понятийной логичностью» текста.

Погрешности, или ошибки, в логических связях текста перевода, Бузаджи делит на две категории: 1) «апостериорные» – «ошибки, обнаружить которые без обращения к оригиналу невозможно» и 2) «априорные» – ошибки, «которые видны еще до обращения к оригиналу, потому что содержащие их высказывания выглядят нелогичными». В дальнейшем автором рассматриваются только ошибки второй категории («априорные»), которые он связывает с предложенной концепцией логических связей, или логичности. Ошибки, которые нарушают предметную логичность, он предлагает называть «априорными синтетическими», а ошибки, которые нарушают понятийную логичность – «априорными аналитическими».

Нарушающие предметную логичность «априорные синтетические» ошибки могут представлять собой: а) «погрешности против фоновых знаний читателя о мире вообще», б) «погрешности против логики той предметной области, которая описывается в данном тексте» и в) «нарушения логики в рамках того или иного отрезка текста»; таким образом, первые нарушают общую предметную логичность, вторые – специальную, а третьи – частную. Приводимые в статье примеры призваны подтвердить теоретические предложения. Перевод at two hundred and forty-seven feet, [plane’s] wing span как «на высоте 75 м размах крыльев этого самолета» и «сосенки» как little pine  иллюстрируют погрешности против общей логичности; неудачный перевод отрывка о баскетбольном матче из романа Джеймса Морроу – погрешности против специальной логичности; перевод sheet в контексте неотложной медицинской помощи как «лист» вместо «простыня» – погрешности против частной логичности.

«Априорные аналитические» ошибки – те, которые нарушают понятийную логичность, – по сути, сводятся к неправильному или неудачному словоупотреблению.

В.К. Ланчиков в [2] устанавливает принципиальное различие между «ошибками» и ошибками (без кавычек). Под первыми он понимает преднамеренные ошибки и/или оговорки автора оригинального текста, а под вторыми «нечаянные ошибки» (ошибки per se), и объявляет, что в его статье речь пойдет об «ошибках без кавычек».

В.К. Ланчиков принимает концепцию логичности и типологию ошибок, предложенную Д.М. Бузаджи, но вносит в нее некоторые уточнения. В категории предметной логичности он предлагает называть нарушения общей и специальной логичности «фактическими ошибками», а нарушения частной логичности – «ситуативными ошибками»;  нарушения в категории понятийной логичности он называет «речевыми ошибками». В контексте нашей статьи, особого внимания заслуживает его указание на «степень тяжести каждой ошибки», которая «зависит от того, насколько ее последствия скажутся на достижении предполагаемой цели коммуникации».

К начатой российскими исследователями дискуссии о логических аспектах и ошибках перевода можно подключить еще одного участника – английского ученого и переводчика Малкольма Уильямса. Признанный в мире специалист по оценке качества перевода, М. Уильямс, в частности, известен тем, что около 15 лет назад предложил применять к оценке качества перевода (Translation Quality Assessment, TQA) теорию аргументации (см., например, [4]). Наиболее полное выражение его взгляды получили в монографии «Оценка качества перевода: Подход с опорой на аргументацию» ([5]). Со временем он внес ряд уточнений в свои методические принципы, которые изложил в лекции, прочитанной в Университете «Антиокия» в Медельине (Колумбия), позднее изданной в виде отдельной статьи [6].

Опираясь на работы таких исследователей, как Хаим Перельман (Chaïm Perelman), Люси Ольбрехтс-Титека (Olbrechts-Tyteca), Стивен Тулмин (Stephen Toulmin) и других и принимая утверждение последнего, что текст представляет собой аргументационную макроструктуру, он формулирует следующий тезис:

…каждый полезный (instrumental) исходный текст имеет аргументационную макроструктуру, и именно эту структуру переводчик обязан сохранить в тексте перевода. Это не означает, что другие текстовые особенности и функции отсутствуют или они не важны. Это означает только то, что сохранение аргументационной макроструктуры является решающим соображением для оценки качества перевода (TQA). [6, c. 11]

К связи «аргументационной макроструктуры» текста с оценкой качества перевода мы еще вернемся, но сначала посмотрим, насколько сочетаются взгляды английского исследователя и его российских коллег на логичность и ошибки перевода.

В своих более ранних работах М. Уильямс, вслед за С. Тулминым,[1] говорил о шести ключевых элементах, составляющих логическую структуру текста («аргументационную макроструктуру» в его терминологии); в работе 2009 года он оставил только два «наиболее часто встречающихся и важнейших компонента»: утверждения (claims/discoveries) и данные (grounds). Эти понятия он определяет следующим образом:

Утверждение: Утверждение  представляет собой вывод аргументации, или главную идею, к которой сходятся все остальные элементы аргументации. …

Данные: Утверждения не самодостаточны; они должны опираться на один или несколько единиц информации, которые формируют факты аргументации. К ним относятся факты, статистические данные, устные показания, общеизвестные идеи, хорошо известные трюизмы или высказывания с точки зрения здравого смысла, исторические свидетельства и т.п., по которым отправитель и получатель сообщения могут согласиться. … При этом следует иметь в виду, что утверждение может опираться не на одно, а на несколько данных. [6, c. 12-13]

Переводческие ошибки Малкольм Уильямс подразделяет на три категории [6, c. 13]:

• Критические – недостатки, которые нарушают передачу аргументационной макроструктуры;
• Значительные – иные недостатки передачи (неверное толкование, тарабарщина и т.п.), но которые не делают перевод непригодным;
• Незначительные – иные недостатки передачи.

Беглое сопоставление теоретических положений трех авторов показывает, что между ними «напрашиваются параллели». Однако более внимательный анализ этих «параллелей» требует учитывать следующие различия в области и предмете исследования каждого из авторов:

• Российские исследователи рассматривают любые тексты, включая художественные, а М. Уильямс ограничивает свой анализ только «полезными» (нехудожественными) текстами.
• Д.М. Бузаджи обсуждает только «априорные» ошибки, а В.К. Ланчиков и М. Уильямс – любые.

Признавая важность этих ограничений, мы не считаем их настолько критичными, чтобы они не давали возможности комплексного сопоставления этих трех концепций.

Итак, «напрашивается», что общая и специальная логичности Д.М. Бузаджи соответствуют аргументационной макроструктуре текста [2] М. Уильямса (включающей утверждения и улики (данные); идентифицированные Д.М. Бузаджи погрешности против фоновых знаний читателя и погрешности против предметной области рассматриваемого текста (которые В.К. Ланчиков называет «фактическими») соответствуют критическим недостаткам (ошибкам) М. Уильямса. Для наглядности сопоставительный анализ трех концепций по всем вышеупомянутым характеристикам представлен в Таблице 1.

Таблица 1. Сопоставление концепций логичности и ошибок в переводе.

Гидеон Тури

Сегодня каждый, кто заходит на Интернет, может получить страницу на незнакомом иностранном языке, переведенную в нечто, что должно – по крайней мере, в принципе – быть в основном понятно.

Андреас Эйзеле, Руководитель проекта по машинному переводу

В практике любого переводчика или специалиста со знанием одного или нескольких иностранных языков, работающего в сфере международной экономической, научной или образовательной деятельности, время от времени возникает необходимости понять или перевести текст, написанный на незнакомом языке. Традиционное решение этой проблемы – отдать текст профессиональному переводчику с данного языка и получить профессиональный перевод на родном языке. Однако такие факторы, как сроки, стоимость или отсутствие квалифицированного переводчика с нужного языка заставляет обращаться к вспомогательным средствам. К числу таких средств относятся косвенный перевод и машинный перевод.

В статье мы оценим возможности этих вспомогательных средств, для чего рассмотрим теоретические и практические аспекты сначала косвенного перевода и машинного перевода текстов, написанных на незнакомом языке, а затем проанализируем качество переводов, получаемых текстов на целевом языке, и проиллюстрируем это примерами переводов, выполненных с помощью указанных вспомогательных средств.

Косвенный перевод в известном «Толковом переводческом словаре» Л.Л. Нелюбина [1] определяется как «перевод, осуществляемый не непосредственно с текста оригинала, а с его перевода на другой язык» [1, с. 94]. Похожее определение этого термина и в недавно опубликованном «Словаре терминов межкультурной коммуникации» [2]:

Перевод косвенный – indirect translation. – Перевод, осуществленный не с текста оригинала непосредственно, а с его перевода на какой-либо другой язык. Тж. перевод вторичный, перевод непрямой. См. перевод опосредованный.[i] [2, с. 300]

Упомянутый в [2] английский термин indirect translation включен в англоязычный «Глоссарий переводоведения» [3] и определяется там как «перевод переведенной версии исходного оригинального текста». В числе синонимов этого понятия указаны такие встречающиеся в англоязычной литературе термины, как «double, intermediate, mediated, mixed, pivot, relay(ed), second (third, etc.)-hand translation» [3].

В западном переводоведении косвенный перевод (indirect translation) является предметом активных научных дискуссий. На недавнем конгрессе Европейского общества переводоведения проблемы косвенного перевода рассматривались индивидуальной экспертной комиссией [4]. В частности, там обсуждалось то, что хотя «[косвенный перевод] представляет собой широко распространенную и устойчивую практику… он остается одним из наименее изученных явлений в современном переводоведении», что выражается, в т.ч. и в «отсутствии консенсуса относительно применяемого метаязыка»:

Например, в то время как Киттель [5 с. 26] различает ‘intermediate’ (first-hand) и ‘mediated’ (second-hand) translation, Тури [6] использует эти термины попеременно, наряду с терминами ‘indirect’ и ‘second-hand’ translation. Доллеруп [7], в свою очередь, проводит различие между indirect translation (при котором mediating translation («перевод-посредник») не предназначен для определенной аудитории, а служит лишь трамплином для окончательного перевода), и relayed translation (при котором mediating translation («перевод-посредник»), т.е. эстафета (the relay), имеет свою собственную аудиторию). Кроме того, как указано в [8], порой indirect translation относят к подклассу retranslation («повторный перевод»).[4]

О «неустановившемся метаязыке» в исследованиях по косвенному переводу пишет и Мартин Рингмар [9]. На основании собственных библиографических изысканий, из 8 конкурирующих терминов предпочтение он отдает термину indirect translation как встречающемуся в относительно большем числе источников. При этом он отмечает, что некоторыми исследователями этот термин «иногда используется в ином значении (приблизительно, «вольный перевод» (“free translation”)), напр. Вине и Дарбельне [10], а ближе к сегодняшнему дню в аналогичном значении Гуттом [11]» [9, с. 2-3].[ii] Сам же Рингмар, хотя и не без замечаний, принимает давнее определение Харальда Киттеля, согласно которому indirect translation – это

[любой] перевод, основанный на источнике (или источниках), который сам по себе является переводом на язык, отличный от языка оригинала или целевого языка [12, с. 3]

Для целей настоящей статьи нам представляется наиболее подходящим определение, которое в своей прошлогодней работе дал этому термину Кей Доллеруп:

Косвенный перевод (indirect translation) … – это процесс, в который включается перевод-посредник и, следовательно, вовлекается три языка. Этот промежуточный перевод не предназначен для реальной аудитории, или, выражаясь иначе, данная языковая реализация не будет предметом рассмотрения на языке L₂, а существует только как средство передачи сообщения с первого языка (L₁) на третий (L₃). [13, с. 3]

Машинный перевод – это второе средство для перевода текстов, написанных на незнакомом языке. Сегодня в ряде работ ставится еще более амбициозная задача – с помощью программ машинного перевода научиться переводить на незнакомый язык (см., напр.: [14], [15]). Но мы все-таки ограничимся обсуждением возможностей машинного перевода с незнакомого языка.

Среди известных преимуществ машинного перевода перед переводом, выполненным человеком, специалисты, в частности, отмечают «более низкие производственные затраты, более высокую скорость перевода и усовершенствованные средства поддержки» [14, с. 1407]. К главным же недостатком машинного перевода большинство специалистов относят то, что на сегодня, во всяком случае, результат машинного перевода серьезно уступает по качеству переводу, выполненному человеком (см, напр., [14, с. 1407], [16, с. 3]). Думается, большинство специалистов в области машинного перевода согласятся с точкой зрения на роль машинного перевода при работе с текстом на незнакомом языке, высказанной в одной из недавних работ:

Хотя машинный перевод (MT) весьма полезен для понимания текстов на незнакомом языке, современная технология MT еще не достигла того уровня, когда ее можно будет надежно использовать без этапа постредактирования. [15, c. 459]

Систем машинного перевода существует очень много, создание новых и совершенствование существующих систем постоянно продолжается. Из-за ограничений места мы рассмотрим одну систему машинного перевода, Google Translate, которая, согласно многим рейтингам, является одной из самых популярных онлайновых систем машинного перевода в мире (см., напр. [17], [18], [19]).

Лидирующие позиции Google Translate подтверждает и интересное исследование Е.Ю. Тихомировой, в котором сравнивался функционал 7 онлайновых переводчиков по переводу с родного (русского) и на родной язык. Называя Google Translate «равным среди первых», автор отмечает, что программа «получает стабильно высокие баллы по многим рассмотренным направлениям перевода» [20].

В другом своем исследовании, посвященном исключительно Google Translate [21], Тихомирова обращает внимание, в частности, на два обстоятельства, которые мы считаем очень важными в свете рассматриваемой проблематики:

Перевод во многих языковых парах идет через промежуточный перевод на английский с эффектом «сломанного телефона»

Английский – «стержневой» язык в Google Translate [21]

Первое обстоятельство означает, что «текст сначала переводится на английский и лишь потом на выбранный язык перевода», причем «английский язык выступает «посредником»» [21]. Очевидно, что при переводе с языков и на языки, кроме английского,[iii] мы имеем дело с «косвенным переводом» (inverse translation), который мы обсуждали выше.

Второе обстоятельство означает, что «перевод с английского и на английский в Google Translate – прямой, без посредничества другого языка», и это «обеспечивает неплохое качество» перевода на целевой язык [21].

В [20] качество переводов Google Translate было оценено Тихомировой количественно, по шкале от 1 до 6 баллов:

6 – «Работа специалиста» – ориентир, он же недостижимый идеал, на настоящий момент для всех технологий машинного перевода.

5 – «Готовый продукт» – перевод только с парой грамматических помарок и, возможно, не всегда самым-самым точным выбором лексики (встречается в некоторых сервисах при переводе между родственными языками).

4 – «Полуфабрикат» – ровный текст лишь с небольшими искажениями и редкими «темными местами», ясным общим смыслом, в целом хорошей лексикой и грамматикой, приятными находками в сложных случаях. Редко требуется обращение к оригиналу, но доработка специалистом необходима.

4,5 – «Полуфабрикат» плюс очень хорошая лексика и/или грамматика.

3,5 – «Полуфабрикат», но в тексте имеется повышенное содержание «темных мест», неправильных переводов слов, форм слов и связей между словами.

N.B. (4,5 + 3,5)/2 = 4

3 – «Штамповка» – пословный перевод, более-менее понятный, но нередко с неточной лексикой, искаженным смыслом и грамматическими структурами, а также малым количеством адекватной фразеологии. Без оригинала смысл местами неясен.

2 – «Суррогат»– пословный перевод, часто с языка-посредника, смысл и грамматические связи еле угадываются, искажены.

1 – «Яд» – «Суррогат» плюс много непереведенных слов. [20]

Тихомирова рассматривала машинные переводы текстов, написанных на известных ей языках: русском, английском, немецком, французском, украинском и польском. Для Google Translate распределение баллов в парах исходный язык – английский язык оказалось следующим: немецкий – английский (4,5), французский – английский (4,8) [максимальный балл], польский – английский (4,0). И хотя качество перевода ни в одной паре не «дотягивает» до уровня «готового продукта» (5), результаты в диапазоне от 4,0 до 4,8 следует считать достаточно обнадеживающими, ибо качество даже «худшего» перевода (4,0) «редко требует обращение к оригиналу». [20]

В свете вышесказанного, можно предположить, что косвенный перевод с незнакомого языка (через посредство английского языка) будет «иметь право на жизнь», если удастся минимизировать «эффект «сломанного телефона»». Эта минимизация искажений, вызванных английским языком-посредником, может быть достигнута постредактированием, выполненным квалифицированным переводчиком, работающим с языковой парой английский язык – целевой язык (что, собственно, и предусмотрено критериями оценки 4,0 в [20]).

Чтобы проверить обоснованность данного предположения, автор настоящей статьи выполнил небольшой тест функциональных возможностей Google Translate. Было выбрано 5 текстов, написанных на незнакомых  автору языках: 2 текста на языках, рассмотренных в исследованиях Тихомировой, – французском и немецком и 3 текста на языках, ею не рассмотренных, – испанском, итальянском и турецком. Все тексты относятся к сфере профессиональных и научных интересов автора: 4 текста, относящиеся к тендерным и договорным процедурам в области гидроэнергетического и гидротехнического строительства, 1 текст в области технического перевода и технической коммуникации. Этот жанрово-тематический выбор был определен стремлением обеспечить максимально квалифицированное постредактирование перевода с английского языка-посредника, которым автор владеет.

Результаты теста приведены в 5 приложениях к настоящей статье.

Следует отметить, что на русский язык тексты переводились с оригиналов также с помощью Google Translate, а затем постредактировались «с оглядкой» на английский перевод. В некоторых случаях машинный перевод на русский язык имел достаточно высокое качество, требуя минимальной правки. В таких случаях перевод с оригинала на английский язык-посредник можно охарактеризовать термином К. Доллерупа support translation («вспомогательный перевод») [22, с. 23].

Итак, как мы увидели, задача перевода с незнакомого языка в известных обстоятельствах (временных, финансовых и кадровых ограничений) может решаться с помощью таких вспомогательных средств, как косвенный перевод и машинный перевод. Одним из таких решений может быть машинный (косвенный) перевод через язык-посредник с постредактированием, выполненным специалистом, владеющим языком-посредником и целевым языком.

осуществляемое с помощью решений или предпочтений, которые в конечном счете становятся методами или процедурами.

 Жорж Бастин

Роль адаптации и других не «вполне» переводческих практик в переводе нечасто становится предметом серьезного переводоведческого анализа. Еще меньше работ, в которых адаптация оказывается основным объектом исследования. В этой статье мы вспомним, что говорили об адаптации классики советского переводоведения, а также проанализируем, что нового говорят о ней исследователи перевода, работающие в России и в других странах бывшего Советского Союза сегодня.

Как справедливо отмечает украинская исследовательница В.В. Демецкая, в переводоведении адаптации отводится «скромная роль падчерицы» [1, с. 107]. Невысокий статус адаптации зафиксирован и в современном словаре переводческих терминов Л.Л. Нелюбина [2], в котором адаптация определена следующим образом:

1. Прием для создания соответствий путем изменения описываемой ситуации с целью достижения одинакового воздействия на рецептора.
2. Под адаптацией понимается обычно разнообразная обработка текста: упрощение его содержания и формы, а также сокращение текста в целях приспособления его для восприятия читателями, которые не подготовлены к знакомству с ним в его подлинном виде.
3. Приспособление текста для недостаточно подготовленных читателей. Например, «облегчение» текста литературно-художественного произведения для начинающих изучать иностранные языки. [2, c. 12-13]

Последние два пункта этого определения точно отражают традиционно скептическое, если не негативное, отношение к этому «приему» – не заслуживающему серьезного изучения – в работах большинства классиков советского переводоведения.

В своей известной работе «Основы общей теории перевода» [3] А.В. Федоров полностью исключает адаптацию из всех видов переводческой деятельности:

При всем своеобразии требований, предъявляемых переводчику тем или иным видом переводимого материала, при всей разнице в степени одаренности и творческой инициативы, в объеме и характере сведений, необходимых в том или ином случае, для всех видов этой деятельности общими являются два положения:

1) цель перевода — как можно ближе познакомить читателя (или слушателя), не знающего ИЯ, с данным текстом (или содержанием устной речи);

2) перевести — значит выразить верно и полно средствами одного языка то, что уже выражено ранее средствами другого языка. (В верности и полноте передачи — отличие собственно перевода от переделки, от пересказа или сокращенного изложения, от всякого рода так называемых «адаптаций»). [3, c. 15]

Р.К. Миньяр-Белоручев развивает положение Федорова о несовместимости «всякого рода так называемых адаптаций» с переводом, утверждая, что при переводе происходит «передача сообщения, а всякого рода адаптации передают не сообщение, а общее содержание речевого произведения, т.е. сокращенно излагают, переделывают, пересказывают сообщение». [4, c. 36]

Я.И. Рецкер в своей «Теории и перевода и переводческой практике» [5] вовсе избегает термина «адаптация», ограничиваясь однократным использованием термина «пересказ». Но и в его определении задач перевода мы слышим отголоски вышеприведенных высказываний:

Задача переводчика – передать средствами другого языка целост­но и точно содержание подлинника, сохранив его стилистические и экспрессивные особенности. … Иначе говоря, в отличие от пересказа, перевод должен передавать не только то, что выражено подлинником, но и так, как это выражено в нем. Это требование отно­сится как ко всему переводу данного текста в целом, так и к отдельным его частям. [5, c. 10]

Л.С. Бархударов, считая перевод «межъязыковой трансформацией» [6, с. 6], все виды трансформаций (преобразований) сводит к «четырем элементарным типам»:

1. перестановки;
2. замены;
3. добавления;
4. опущения.  [6, c. 190]

Как видим, ни адаптации, ни даже пересказу в этом списке места не нашлось.

Впервые адаптация, пересказ, сокращенное изложение и другие «непереводческие» виды деятельности по-настоящему попадают в поле зрения советских теоретиков перевода только после публикаций конца 1970-х годов лейпцигского исследователя Отто Каде, в работах которого  появилось понятие «языковое посредничество» (Sprachmittlung) (см., напр. [7] – [10]).

Л.К. Латышев определяет языковое посредничество как «общение разноязычных коммуникантов с помощью языкового посредника, владеющего двумя языками». При этом, как отмечает автор, «понятие языковое посредничество шире понятия перевода: перевод является лишь одним из его видов». К другим видам языкового посредничества он относит пересказ, сокращенный перевод и некие «гибридные» формы, отмечая тот факт, что «языковое посредничество во всех его реальных проявлениях изучено еще явно недостаточно» [7, с. 8-9].

С Латышевым согласен В.С. Виноградов, который относит к языковому посредничеству «и перевод, и реферирование, и пересказ, и другие адаптированные переложения». [8, с. 5]

У принимающего идею языкового посредничества А.Д. Швейцера в его «Теории перевода» [9] понятие «адаптация» встречается неоднократно, правда, главным образом, в контексте критической оценки существующих теорий зарубежных авторов. Так, обсуждая модель процесса перевода Каде, Швейцер утверждает, что в процессе изменений, которые наблюдаются в конечном тексте по сравнению с исходным текстом, происходящая «переадресовка текста другому получателю не может не влиять на его коммуникативную цель», которая определенным образом модифицируется. Однако он отмечает при этом, что такая «модификация допустима лишь в известных пределах»:

Речь может идти лишь об адаптации авторской интенции к другим коммуникативным условиям, а не о ее коренном пересмотре, который совершенно недопустим хотя бы в силу репрезентативного предназначения перевода. [9, с. 73]

Полная адаптация к нормам другой культуры, утверждает Швейцер, невозможна в силу «бикультурности» текста перевода, который «адаптируясь к культуре-рецептору, никогда полностью не порывает с исходной культурой». [9, с. 61]

Однако из всех авторитетных фигур позднесоветского и постсоветского переводоведения тема адаптации получила более или менее системное освещение, пожалуй, только у В.Н. Комиссарова.

Перевод, по Комиссарову, – это «вид языкового посредничества, который всецело ориентирован на иноязычный оригинал», и «иноязычная форма существования сообще­ния, содержащегося в оригинале» [10, с. 43]. Однако «в качестве языкового посредника перевод­чик может осуществлять не только перевод, но и различные виды т.н. «адаптивного транскодирования», которое он определяет следующим образом:

Адаптивное транскодирование – это вид языкового посред­ничества, при котором происходит не только транскодирование (перенос) информации с одного языка на другой (что имеет место и при переводе), но и ее преобразование (адаптация) с целью изложить ее в иной форме, определяемой не организа­цией этой информации в оригинале, а особой задачей межъ­языковой коммуникации. Специфика адаптивного транскодиро­вания определяется ориентацией языкового посредничества на конкретную группу Рецепторов перевода или на заданную фор­му преобразования информации, содержащейся в оригинале. [10, с. 48]

При этом, утверждает автор, создаваемый в результате такого преобразования (адаптации) текст «не предназначен для полноценной замены оригинала», и по-прежнему «перевод является основным видом языкового посредничества». Адаптивное же транскодирование оригинала имеет «парапереводческий характер и может быть представлено как объединение двух последовательных преобразований: перевод и заданная адаптация текста перевода». [10, с. 48]

К основным видам адаптивного транскодирования Комиссаров относит сокращенный перевод и адаптированный перевод. И если первый «заключается в опущении при перево­де отдельных частей оригинала по моральным, политическим или иным соображениям практического характера», то второй –

…в частичной экс­пликации (упрощении и пояснении) структуры и содержания оригинала в процессе перевода с целью сделать текст перевода доступным для восприятия отдельным группам Рецепторов, не обладающим достаточными познаниями и профессиональ­ным или жизненным опытом, которые требуются для полно­ценного понимания оригинала. [10, с. 49]

Это определение адаптированного перевода, как и приводимые автором примеры адаптации (перевод «взрослого» текста для юношества и сложного научного текста для неспециалистов) [10, с. 49], отсылают нас к словарному определению в [2], которое мы приводили в начале статьи.

Но Комиссаров говорит еще о двух видах адаптации, которые, по всем признакам, не подразумевают, что по своему интеллектуальному или профессиональному уровню читатель оригинала превосходит читателя адаптированного перевода. Это – стилистическая адаптация и прагматическая адаптация.

Стилистическая адаптация, по Комиссарову, применяется тогда, когда «какие-то особенности обнаруживаются только в одном из языков», и тогда «специфические средства изложения в оригинале заменяются языковыми средствами, отвечающими требованиям данного стиля в ПЯ». [10, с. 127]

Прагматическая адаптация определяется им как одна из разновидностей адаптированного транскодирования, «ориентированного на достижение желаемого эффекта» (например, перевод рекламы):

Изменение адресата требует порой использования совершенно иных доводов и иных способов убеждения, что связано с существенными изменениями при передаче структуры и содержания рекламы. Крайним случаем подобной адаптации является создание на ПЯ параллельного текста рекламы (co-writing), связанного с оригиналом лишь единством рекламируемого товара и общей прагматической задачей – побудить покупателей приобрести этот товар. [10, с. 50]

Таким образом, прагматическая адаптация выходит «за рамки перевода как процесса создания текста, коммуникативно равно­ценного оригиналу» [10, с. 221], но, как и некоторые другие виды «парапереводческих» практик, описанных Комиссаровым, может выполняться переводчиком в процессе перевода [10, с. 225].

Анализ теоретических работ российских авторов, пришедших на смену классикам позднесоветского периода, показывает, что и у них взаимоотношения между переводом и адаптацией, в основном, определяет восходящая к Отто Каде концепция языкового посредничества.

К тем известным специалистам, которые не пользуются этой концепцией, относится, например, И.С. Алексеева. В своем учебнике «Введение в переводоведение» [11] она упоминает языковое посредничество всего однажды. Адаптацию она относит к категории «обработка текста при переводе», в которую также включает стилистическую обработку, авторизованный перевод и соавторство, выборочный перевод и резюмирующий перевод [11, с. 23-26].

Однако в большинстве современных учебников по переводу реплицируются традиционные подходы, опирающиеся на концепцию языкового посредничества (см., например, [12], [13]). В русле классической традиции написана и популярная книга В.В. Сдобникова и О.В. Петровой «Теория перевода» [14].

Так, в их описании адаптированного транскодирования мы находим простое слияние типологии Комиссарова и Латышева [14, с. 103-105]. Прагматическая адаптация, как и у Комиссарова, обсуждается авторами отдельно; вслед за ним они выделяют в прагматической адаптации такие элементы, как эксплицирование, опущение, генерализация и конкретизация, отмечая при этом, что «эти способы прагматической адаптации не предполагают значительного измене­ния содержания высказывания в переводе» [14, с. 163-168]. Однако позднее, введя в свое обсуждение еще одну классическую работу конца 1970-х, «К науке переводить» Юджина Найды, они  допускают, что «в результате прагматической адаптации текста содержание тек­ста может меняться весьма существенно» [14, с. 169].

Особо рассматриваются авторами вопросы национально-культурной и хронологической адаптации художественных текстов. Поскольку, по их собственному признанию, «никакой теоретической проблемы, специфичной именно для художественного перевода, при этом не возникает» [15, с. 391-392], не очень понятно, почему этот вид адаптации не мог бы найти своего места в типологии адаптивного транскодирования или, скажем, прагматической адаптации.

Тем не менее встречаются работы, в которых традиционные взгляды на модель языкового посредничества и, соответственно, на роль адаптации в ней, начинают пересматриваться.

В этом отношении, заслуживает внимания небольшая статья исследователя из Казахстана Р.З. Загидуллина с характерным названием «Критика концепции перевода как вида языкового посредничества» [16].

Загидуллин критикует один из центральных элементов традиционной концепции языкового посредничества – деление процесса перевода на собственно «перевод» и «адаптивное транскодирование»; не согласен он и с тем, что «понятие «перевод» охватывает все типы языкового посредничества, включая т.н. дезидеративно адекватные переводы (реферативный, аннотационный, сегментный, аспектный и др.)». [16, с. 24]

Базовым элементом перевода Загидуллин считает преобразование информации в процессе коммуникации:

Любые тексты на ПЯ (включая и полные переводы оригинала) создаются в результате преобразований информации, сокращения и адаптации (т.е. адаптивного транскодирования» в той или иной степени), в то же время даже  выборочный перевод … может быть для коммуниканта равноценным по содержанию тексту оригинала. [16, с. 27]

Поэтому, полагает автор, концепция языкового посредничества оказывается узкой, поскольку переводчик «нередко выполняет коммуникативные функции – информатора, редактора или критика оригинала», – что, согласно Комиссарову, выходит за рамки этой концепции. [16, с. 27]

На основании размышлений о задачах переводчика, выходящих за рамки традиционного понимания языкового посредничества, он строит «более полный фрейм понятия «перевод»», который мы воспроизводим на рис. 1.

Рисунок 1. Фрейм понятия перевод по [16].

Еще одна попытка пересмотра концепции языкового посредничества предлагается в работе Н.К. Гарбовского «Теория перевода» [17]. Определяя перевод как «общественную функцию коммуникативного по­средничества между людьми, пользующимися разными языковыми системами» [17, с. 215], центральное место в своей книге Гарбовский отводит теоретическому обоснованию происходящих в процессе перевода межъязыковых преобразований [17, с. 358]. И вот, как в этих межъязыковых преобразованиях локализуется им адаптация:

Адаптация является крайней формой преобразований, допусти­мых в переводе, и заключается в подмене предметной ситуации, описанной в переводе, другой. Адаптация нарушает семантическую структуру оригинального речевого произведения и, таким образом, не может рассматриваться как средство дости­жения эквивалентности переводного текста тексту оригинала. Од­нако адаптацию можно отнести к средствам достижения адекват­ности в переводе, т.е. к тому пограничному уровню соответствия, за пределами которого можно говорить о переводе лишь условно.  [17, с. 383]

Гарбовский рассматривает все преобразования (трансформации) на трех уровнях: 1) прагматическом, 2) семантическом (денотативном) и 3) семантическом (сигнификативном). При этом адаптация, вызванная требованием «сохранения прагматического значе­ния» исходного сообщения «для достижения адекватности» перевода, оказывается на семантическом (денотативном) уровне трансформаций, предполагающем, что в переводе описывается иная, чем в оригинале, предметная ситуация. [17, с. 392-393]

Кроме того, Гарбовский относит адаптацию к прагматически обусловленным преобразованиям, которые «имеют своей целью достижение в тексте перевода коммуникативного эффекта, эквивалентного тому, который может быть выявлен в тексте ори­гинала». [17, с. 395]

Гарбовский, таким образом, показывает, что адаптация и перевод, будучи «преобразованиями» (трансформациями), представляют собой явления одного порядка. Принципиальная разница между ними в том, что при адаптации эти преобразования достигают максимально допустимой глубины:

Адаптация является последним шагом, пройдя который, перевод­чик покидает область перевода и оказывается в области иных, похожих на перевод, но менее строгих форм межъязыкового и межкультурного посредничества –  рефератов, переделок, подра­жаний и т.п. [17, с. 403]

Изучением роли адаптации в переводе очень плотно занимается украинская исследовательница В.В. Демецкая. Она является автором не только множества статей по данной тематике, но и автором монографии «Теория адаптации: кросс-культурные и переводоведческие проблемы» [18], ей также защищена докторская диссертация на тему «Теория адаптации в переводе» [19].

Что же нового об адаптации и переводе мы узнаем в ее работах?

В аннотации к своей диссертации она заявляет о намерении отказаться от традиционного взгляда на адаптацию как на вид языкового посредничества, обеспечивающего «крайнюю форму преобразований, допустимых в переводе», и предложить подход, «согласно которому адекватность перевода прагматично ориентированного текста возможна в условиях его адаптации к лингвокультурным стереотипам реципиента». [19]

В этой формулировке обращает на себя внимание то, что адаптация рассматривается Демецкой только для ограниченного набора текстов, а именно «прагматично ориентированных текстов» (или «прагматекстов») – текстов, «направленных на изменение поведения адресата» [20, с. 4]. К таким текстам она относит «словарную статью, учебный тип текста, ораторский тип текста (политическое выступление, проповедь), рекламный тип текста», при этом подчеркивая, что основное внимание ей уделяется текстам «политического и религиозного дискурсов» [21, с. 3].

Цель перевода прагматекста, по Демецкой, состоит в «воссоздании прагматического потенциала текста или дискурса в переводе с учетом лингвокультурных стереотипов носителей языка и культуры реципиента». [19]

Вводя различие между двумя типами перевода (переводческими стратегиями) – «репродуктивным переводом» (ориентированным на «воссоздание лингвокультурного кода отправителя») и «адаптивным переводом» («с доминантной установкой на языковые и культурные стереотипы реципиента переводного текста»), – Демецкая утверждает, что «адекватный перевод, как результат переводческой деятельности, возможен лишь при условии комплементарного характера репродуктивных и адаптивных стратегий»; и, следовательно, «адекватный перевод в любом случае предполагает адаптацию». При этом она отмечает следующее:

Различные типы текстов испытывают разной степени адаптации, а именно: адаптации могут подлежать элементы семантического, структурного и прагматического уровней. Поэтому мы предлагаем рассматривать следующие виды адаптации: 1) адаптация на гипертекстовой уровне (структурно-композиционная); 2) адаптация на текстовом уровне (стилистическая); 3) адаптация на гипотекстовом уровне (лексико-семантическая, грамматическая). [22, с. 37]

Демецкая считает, что обязательной характеристикой перевода-адаптации, которая отличает его как от перевода-репродукции, так и от других разновидностей интертекстов (аннотаций, комментирования, перевода по мотивам), является то, что «переводческая адаптация сознательно ориентирована на сопоставление и проверку текстом оригинала» [22, с. 8]. В самой же адаптации она выделяет две стратегии: 1) адаптацию типа текста и 2) адаптацию информации типа текста, или адаптацию информации; причем последнюю стратегию она считает не столько переводческой, сколько редакторской. [22, с. 18].

Заявления Демецкой об отказе от традиционного определения адаптации как «крайней формы преобразований, допустимых в переводе», мы рассматриваем как полемический выпад против классической характеристики адаптации Жан-Поля Вине и Жана Дарбельне (см., например, [23, с. 164]) или, ближе к сегодняшнему дню, против уже цитировавшейся формулировки Гарбовского в [16]. Кстати, между взглядами последнего и Демецкой, на наш взгляд, можно найти много общего. Нетрудно заметить, например, что предложенная Демецкой типология уровней адаптации перекликается с классификацией переводческих преобразований Гарбовского. И это не должно вызывать у нас удивления, потому что и Демецкая, и Гарбовский смотрят на адаптацию и перевод как на равноценные виды деятельности и видят основную цель адаптации / переводческих преобразований в сохранении прагматического / коммуникативного эффекта исходного сообщения.

Как мы надеялись показать в этой статье, в советской школе переводоведения адаптация прошла долгий путь от полного отрицания ее права на собственное место в этой дисциплине до назначения ей места в качестве одного из конститутивных элементов концепции языкового посредничества, но уступающего по значению собственно переводу (полному переводу).

В работах некоторых постсоветских исследователей наблюдается стремление в рамках той же концепции модернизировать типологию переводческих и адаптационных стратегий своих предшественников, «поднимая» статус адаптационных стратегий до собственно переводческих и уделяя при этом более пристальное внимание прагматическим и коммуникативным факторам в процессе перевода.

Для наглядности в приложении мы приводим краткую типологию адаптации и перевода по источникам, рассмотренным в нашей статье.

Приложение. Адаптация и перевод в работах некоторых советских и постсоветских исследователей

В предыдущей статье, посвященной теме перевода и (переводческой) адаптации [1], мы анализировали рассмотрение этой темы в работах  классиков советского переводоведения и современных исследователей из стран бывшего СССР, отметив, что большинство исследователей, начиная с конца 1970-х годов, обсуждают взаимоотношения между переводом и адаптацией в контексте концепции (межъ)языкового посредничества.

В этой статье мы рассмотрим обсуждение темы адаптации в работах современных исследователей за пределами бывшего Советского Союза и попробуем выделить основные тенденции и направления в теоретическом обосновании места адаптации в переводоведении и смежных дисциплинах.

Традиционно считается, что первое определение адаптации в переводе дали Ж.-П. Вине и Ж. Дарбельне. Считая адаптацию седьмым переводческим приемом, они утверждают:

[Адаптация] применяется в тех случаях, в которых тип ситуации, подразумеваемый в сообщении на ИЯ, неизвестен в культуре ПЯ. В таких случаях переводчикам приходится создавать новую ситуацию, которую можно считать эквивалентной. [2]

Другими словами: адаптация – это «процедура, применяемая для достижения эквивалентности ситуаций везде, где имеют место культурные несовпадения» [3].

Еще одно известное определение адаптации можно найти в «Словаре переводческой терминологии» под редакцией Ж. Делиля и др. [4]. И здесь адаптация определяется как «переводческая процедура», в которой «переводчик заменяет социокультурную реалию исходного языка реалией, характерной для культуры переводящего языка для того, чтобы удовлетворить ожидания целевой аудитории» [4, с. 114].

Общим элементом вышеприведенных определений является указание на такую специфическую черту приема адаптации, как происходящую в процессе перевода замену (социо)культурной ситуации. В отличие от них базовое определение в титульной статье «Адаптация» за авторством Жоржа Бастина в авторитетной «Энциклопедии переводоведения Рутледж» [5] не приписывает этому приему никаких специфических характеристик:

Адаптация может пониматься как набор переводческих действий, в результате которых получается текст, который не принимается в качестве перевода, однако признается таким, что репрезентирует исходный текст и имеет примерно такой же объем. [5, с. 5]

Отмечая, что за долгую историю понятие адаптации обросло множеством «расплывчатых формулировок», чем заслужило негативное отношение историков и исследователей в области перевода, Бастин предлагает рассматривать адаптацию в четырех различных смыслах: «переводческий прием», «жанр», «метаязык» и «верность». [5, с. 5-6]

Такой более усложненной трактовкой темы адаптации, видимо, и объясняется кажущаяся «неконкретность» базового определения этого термина.

Под «переводческим приемом» Бастин подразумевает именно то понимание адаптации, какое мы находим в переводоведческих работах Вине, Дарбельне, Делиля и др. На роль адаптации как «жанра» он указывает, когда речь идет о переводе драматических произведений, рекламы и субтитров. Наиболее уместно применение адаптации, по мнению Бастина, при переводе исходных текстов, «металингвистических по своей природе, т.е. когда предметом текста является язык как таковой», что «характерно для дидактических работ как общеязыковых, так и по конкретным языкам».[i] Наконец, роль адаптации обсуждается с точки зрения того, что обеспечивается в переводе: «верность» исходному тексту или сохранность исходного сообщения. [5, с. 6]

Перечисляет Бастин и конкретные приемы, или «формы», с помощью которых адаптация осуществляется. К этим формам относятся «транскрибирование оригинала» (дословное воспроизведение части исходного текста, сопровождаемое буквальным переводом), «опущение» (удаление или сокращение части текста), «расширение» (экспликация информации, подразумеваемой в исходном тексте), «экзотизация» (замена сленга, диалекта и т.п. приблизительными эквивалентами на ПЯ), «осовременивание» (замена устаревшей или неясной информации современными эквивалентами), «ситуационная эквивалентность» (включение более знакомого контекста) и «созидание» (более глобальная замена исходного текста текстом, который сохраняет только основное сообщение, идею или функцию оригинала). [5, с. 6-7]

Перечисленные выше приемы Бастин сводит к двум основным адаптивным стратегиям: «локальной адаптации», затрагивающей отдельные части исходного текста, и «глобальной адаптации», которая подразумевает более широкомасштабные преобразования. [5, с. 7][ii]

В трех «ограничениях», накладываемых Бастином на адаптацию, отчетливо просматривается ее коммуникативно-функциональная природа:

• знание и ожидания целевого читателя: автор адаптации должен оценить, в какой степени содержание исходного текста представляет собой новую или известную информации для потенциальной аудитории;
• ПЯ: автор адаптации должен найти подходящую пару в ПЯ для стиля дискурса исходного текста и стремиться к согласованности форм адаптации;
• значение и цель(-и) исходных и целевых текстов. [5, с. 7-8]

Коммуникативно-функциональными факторами объясняет Бастин и отличия между адаптацией и собственно переводом:

Изучение адаптации поощряет теоретика выйти за рамки чисто лингвистических проблем и помогает пролить свет на роль переводчика в качестве посредника и творческого участника в процессе речевой коммуникации. Соответствие, нежели точность, становится ключевым словом, и это влечет за собой тщательный анализ трех основных понятий теории перевода: значение, цель (функция, скопос...) и намерение. Можно сказать, что перевод – или то, что традиционно понимается под термином «перевод», –  находится, в основном, на уровне значения, адаптация же стремится передать цель исходного текста, а экзегеза (толкование) пытается изложить намерения автора. [5, с. 8]

Адаптация как «прием» перевода рассмотривается в работе Ива Гамбье «Стратегия и тактика письменного и устного  перевода» [6]. Автор приводит типологии переводческих методов и процедур, изложенных в работах таких известных теоретиков перевода, как Вине и Дарбельне, Найда, Кэтфорд, Мэлоун, Ван Лювен-Цварт, Ньюмарк, Честерман, Молина и Хуртадо. Адаптация под собственным наименованием присутствует в работах Вине и Дарбельне, Ньюмарка, Молины и Хуртадо, но присутствие ее элементов очевидно и во всех остальных типологиях. В основе дифференциации указанных приемов, по сути, лежат способы и степень (глубина) преобразований исходного текста в процессе перевода, которые Найда и Ван Лювен-Цварт называют «способами приспособления» (techniques of adjustments), Кэтфорд – «переводческими сдвигами» (“translation shifts”), Мэлоун  – «перестановками» (trajections), Честерман – «стратегиями» (strategies), а Молина и Хуртадо – просто «способами перевода» (translation techniques).[iii] [6, с. 68-69]

На коммуникативно-функциональный характер переводческих преобразований в классификации одного из перечисленных выше авторов, а именно «переводческих стратегий» Эндрю Честермана, обращает внимание Шанталь Ганьон в [7]. Напомнив читателю, что «эвристическая модель Честермана включает три уровня анализа: синтаксический, семантический и прагматический»,[iv]Ганьон утверждает, что в отличие от первых двух последний, прагматический, уровень представляет собой «более глубокий уровень анализа». Чтобы подчеркнуть это обстоятельство, Ганьон предлагает модифицировать таксономию Честермана в части «прагматических стратегий» («прагматических сдвигов» у Ганьона), имеющих дело с сообщением в целом, следующим образом (таблица 1):

Таблица 1. Частичная модификация таксономии Честермана Ганьоном.

В предыдущих двух статьях, посвященных переводу и адаптации ([1] и [2]) мы анализировали рассмотрение этой темы в работах исследователей в области перевода и смежных дисциплин (литературоведение, искусствоведение), начиная со второй половины 20 века, отметив основные тенденции и направления в теоретическом обосновании места адаптации в этих областях. Так, в работах советских и постсоветских переводоведов адаптация и перевод рассматриваются, главным образом,  в рамках концепции (межъ)языкового посредничества. В работах исследователей за пределами бывшего СССР основное  внимание уделяется коммуникативно-функциональным аспектам переводческих и адаптивных стратегий; в некоторых работах ставится вопрос о создании единой коммуникативно-функциональной модели перевода и адаптации, имеющей интермедиальный характер.

В этой статье мы проанализируем, существуют ли параллели между исследованиями адаптации литературных произведений для кино, театра и других форм коммуникации с рассмотрением адаптации в переводоведении, а также применимы ли методы теории перевода в других  гуманитарных дисциплинах, в которых исследуется адаптация.

Интермедиальный характер гуманитарных исследований в области адаптации ярко выражен в работах, посвященных адаптации литературных произведений для кино. Более того, само понятие «теория адаптации» в современном понимании этого термина, похоже, сформировалось именно в рамках киноведения. «Введение в теорию адаптации» – так звучит подзаголовок одной из хрестоматийных киноведческих работ Брайана Макфарлейна «От романа к фильму» 1996 года [3]; семь лет спустя другой известный исследователь в области кино Томас Лейч уже говорит о двенадцати ошибках «современной теории адаптации» [4]; сборник работ в области теории и практики киноадаптации литературных произведений 2005 года [5] предваряется введением Роберта Стэма под названием «Теория и практика адаптации» [6].

В своем осмыслении роли адаптации в интермедиальной коммуникации Лейч предлагает рассматривать адаптацию, наряду с исследованиями в области кино и литературы, в рамках более широкой дисциплины «текстуальные исследования» [4, с. 168]. О текстуальной, «интертекстуальной» или «транстекстуальной», природе адаптации говорит и Стэм [6, с. 26-31]. Цитируя Жерара Жене, под транстекстуальностью он понимает «все, что ставит один текст в отношение – явное или неявное – к другим текстам» [7]. Согласно Лоуренсу Венути, Стэм также предполагал, что «адаптацию более продуктивно рассматривать не как коммуникативную, а как герменевтическую стратегию, как истолкование (интерпретацию) предшествующих материалов, что предписывается трансформационными операциями, в соответствии с различными факторами, специфичными для такого медиума, как кино» [8].

Интермедиальные аспекты адаптации литературных произведений для театра рассматриваются, например, в [9], [10], [11]. Джеймс Нэрмор распространяет интермедиальный характер адаптации на все виды медиа:

В нашу эпоху механического воспроизведения и электронной коммуникации изучение адаптации необходимо объединить с изучением переработки, переделки и любой иной формы пересказа. Благодаря этому адаптация станет частью общей «теории повтора», а изучение адаптации переместится с периферии к центру современного медиаведения (media studies). [12]

На основании вышеупомянутых работ, можно говорить о том, что в процессе адаптации «текст» меняет не только медиум, в котором он впервые появляется, но и дисциплину, в которой он исследуется. Взаимосвязь между этими дисциплинами проиллюстрирована на рис. 1.

Рис. 1. Связи между некоторыми гуманитарными дисциплинами, в которых исследуется адаптация.

Интермедиальный и междисциплинарный подход к рассмотрению адаптации отчетливо прослеживается в работах Линды Хатчеон. В монографии «Теория адаптации» [13], определяя адаптацию как «развернутое, намеренное и заявленное повторное обращение к конкретному произведению искусства», она расширяет сферу применения адаптации на широкий спектр гуманитарных дисциплин:

Мое более ограниченное двойное определение адаптации как процесса и продукта ближе к общепринятому употреблению этого слова и достаточно широкое, что позволяет мне обсуждать не только фильмы и театральные постановки, но и музыкальные аранжировки, кавер-версии песен, повторное воспроизведение предшествующих произведений визуального искусства, комиксы по историческим произведениям, стихотворения, положенные на музыку, римейки фильмов, видеоигры и интерактивные виды искусства. [13, с. 9]

С учетом этого определения схему на рис. 1 можно преобразовать следующим образом (рис. 2):

Рис. 2. Гуманитарные дисциплины, в которых исследуется адаптация.

В [13] обобщены основные идеи, касающиеся адаптации в литературоведении, киноведении и других гуманитарных дисциплинах, в частности:

Адаптация – это повторение без дублирования. [13, с. 7]

[А]кт адаптации всегда включает в себя сначала (пере)толкование, а затем (пере)создание…

…

Адаптация – это форма интертекстуальности: мы переживаем адаптацию (как адаптацию) в качестве палимпсеста[1] посредством нашей  памяти о других работах, которые резонируют благодаря повторению с вариацией. [13, с. 8]

После адаптации форма изменяется…; содержание же сохраняется. [13, с. 10]

Анализ исследования адаптации в различных гуманитарных дисциплинах в нашу задачу не входит; мы ограничимся ответом на вопрос: имеют ли идеи, касающиеся адаптации, выработанные в различных гуманитарных исследованиях, параллели в переводоведении, и применимы ли переводческие методологии к исследованиям адаптации в других  гуманитарных дисциплинах.

Параллели между приемами адаптации в гуманитарных дисциплинах и приемами переводческой адаптации можно найти в работах Роберта Стэма. В [14] он предлагает следующую типологию трансформационных операций при киноадаптации:

• Отбор;
• Усиление;
• Конкретизация;
• Актуализация;
• Критика;
• Экстраполяция;
• Популяризация;
• Реакцентуация;
• Транскультуризация. [14, с. 45]

Эта классификация сопоставима с типологией форм адаптации при переводе, описанной, например, в «Энциклопедии переводоведения Рутледж»:

• Опущение;
• Экзотизация;
• Осовременивание;
• Ситуационная эквивалентность;
• Созидание. [15, с. 6-7]

Или с типологией «тактических и стратегических интервенций», предложенной Хьюго Вандалем-Сиро для одной из форм переводческой адаптации – transediting:

• Расширение;
• Удаление;
• Обобщение;
• Комментирование;
• Переформулирование. [16, с. 36]

Можно предположить, что какие-то критерии из списка Стэма заслуживают отдельного исследования с точки зрения их применения в переводоведении.

Хатчеон в [13] хотя и не приводит конкретных примеров связи между интермедиальной адаптацией и переводческой адаптацией, тем не менее указывает на «родственность» обеих процедур:

Во многих случаях, поскольку адаптация предназначена для другого медиума, она представляет собой ремедиацию, а именно перевод в виде интерсемиотических транспозиций из одной знаковой системы (например, слова) в другую (например, изображения). Это перевод, но в очень узком смысле: в виде трансмутаций или транскодирования, т.е. в виде записи в новом наборе конвенций, а также знаков. [13, с. 16]

О наличии общих элементов в практике адаптации в гуманитарных областях и в переводе говорит и Марк О’Томас:

[П]еревод и адаптация – это взаимосвязанные занятия, которые могут играть не подчиненную, а ведущую роль в этически обусловленной художественной практике рерайтинга через страны, континенты и культуры. [17, с. 58]

Катя Кребс в предисловии к недавно вышедшему из печати сборнику статей «Перевод и адаптация в театре и кино» [18] утверждает, что взаимообмен идей между этими областями не только возможен, но и крайне желателен:

Переводоведению и исследованиям адаптации есть, что предложить друг другу в вопросах теории и практики, и они не должны существовать независимо друг от друга. [18, с. 6]

Пожалуй, наиболее активным поборником обмена идей в области адаптации между переводоведением и другими гуманитарными дисциплинами (в частности, киноведением) является Лоуренс Венути. Уже в самом начале аннотации к своей программной статье «Адаптация, перевод, критика» в «Журнале визуальной культуры» он утверждает, что «Теория перевода способствует углублению дискуссии о киноэкранизации, открывая дорогу к более строгой критической методологии» [19, с. 25].

Считая «выбор теории перевода в качестве источника концепций для исследований в области адаптации далеко неслучайным», Венути утверждает, в частности, что «перевод открывает путь к толкованию, прежде всего, благодаря радикальной деконтекстуализации». В этом, как он полагает, киноэкранизация аналогична переводу, поскольку первая «инициализирует свою форму истолкования тем, что отделяет исходные материалы от их контекста». [19, с. 28-29]

Далее, «рассматривая адаптацию как истолкование ее исходных материалов», он утверждает следующее:

Как о переводе нельзя судить, просто сравнивая его с исходным текстом, вследствие многочисленных потерь и приобретений, которые обязательно имеют место в процессе перевода, точно так же нельзя судить ни об одной киноэкранизации, просто сравнивая ее с исходными материалами, вследствие тех разнообразных и сложных приемов, с помощью которых она работает с ними.   Дабы избежать эссенциалистских суждений, которые игнорируют исторические случайности, во внимание должны приниматься контекст, в котором перевод или адаптация были выполнены и получены, традиция и практика перевода и кинопроизводства, а также социальные условия чтения и просмотра. [19, с. 35]

Другие авторы в качестве одного из важнейших факторов, объединяющих переводческую адаптацию и адаптацию в других гуманитарных дисциплинах, отмечают творческий момент (креативность), который и придает этим видам деятельности междисциплинарный характер.

Катя Кребс:

И перевод и адаптация – как (творческий) процесс, как продукт или артефакт и как академическая дисциплина – междисциплинарны по самой своей природе; оба вида деятельности обсуждают явления построения культур посредством актов рерайтинга и озабочены двусторонним характером таких актов и последующей критикой понятия авторства. [18, с. 3]

Синтия Цуи:

Именно творческий импульс адаптации и перевода в виде транскодирования, трансформирования и трансмутационных процессов дает больше поводов для сравнения, противопоставления и анализа между двумя дисциплинами. Вдохновляя друг друга, они – ближайшие родственники в сети междисциплинарности; они не только могут извлечь пользу из идей друг друга, но и их глубокие взаимоотношения ожидают дальнейшего изучения. [20, с. 59]

Интермедиальность адаптации выражается в том, что «текст»/«интертекст»/«транстекст», созданный в одном медиуме, получает вторую жизнь в другом. Благодаря свойству интермедиальности адаптация изучается в различных гуманитарных дисциплинах – литературоведении, киноведении, театроведение и др., – которые объединяются в мега-дисциплину «медиаведение». Интермедиальный характер адаптации требует и междисциплинарных подходов в ее изучении. Как мы надеялись показать в этой  статье, взаимный обмен идеями между переводоведением и другими гуманитарными дисциплинами в области адаптации уже происходит и обещает в будущем новые интересные результаты.

Лилиана Родригес, «Под знаком Меркурия: повторный перевод»

Повторный перевод одних и тех же текстов явление довольно распространенное. Однако теоретическое осмысление этой практики имеет сравнительно короткую историю. В постсоветских странах это явление исследуется, главным образом, в рамках концепции «переводная множественность». В этой статье мы проанализируем теоретическое обоснование переводной множественности и сопоставим его с рассмотрением повторного перевода специалистами, работающими за пределами бывшего СССР.

Вот несколько цифр, говорящих о распространенности практики повторного перевода. Согласно исследованию итальянского специалиста Мари-Луизы Вердле, «беглый поиск в англоязычном онлайновом библиотечном каталоге по ключевым словам ‘new translation’ («новый перевод») [показывает], что примерно 75% всех результатов – это повторные переводы Библии или ее частей» [1, с. 1]. Российский исследователь Р.А. Чайковский сообщает, что «в настоящее время 23 книги Стивена Кинга существуют в 63 конкурирующих переводах на русский язык» [2, с. 105].

Об относительной новизне понятия «повторный перевод» (retranslation) говорит тот факт, что оно не рассматривается в «Энциклопедии переводоведения Рутледж» (2005) [3]; статья «Повторный перевод» включена только в следующее издание (2011) этого справочного пособия [4].

На русском языке краткий обзор концепции «повторный перевод» по материалам зарубежной литературы можно найти в статье на сайте московского бюро переводов «ТрансЕвропа» [5]. Встречается это понятие и в академических работах российских и украинских авторов, например, в [6], [7], [8].

Украинский исследователь А.В. Ребрий прямо связывает принятый в зарубежной переводоведческой литературе термин «повторный перевод» (re-translation) c разрабатываемой в постсоветском переводоведении концепцией «множественность переводов» / «переводная множественность»:

Существование в определенной национальной культуре нескольких переводов одного и того же иноязычного литературного произведения, которое в оригинале, как правило, имеет одно текстовое воплощение, в отечественном переводоведении получило название «множественности переводов», или «переводной множественности»… Среди зарубежных специалистов используется термин «re-translation» («повторный перевод», или «ретрансляция»)… [9, с. 190]

Встречается «повторный перевод» и у авторов, которые пользуются термином «множественность переводов» или «переводная множественность» (см., например, [10], [11]). В.Н. Базылев, автор пособия «Теория перевода», не просто упоминает оба термина, но даже предлагает их классификацию [11, с. 76], которую мы воспроизводим в таблице 1.

Таблица 1.Характеристика множественности и повторного перевода по В.Н. Базылеву [11].

Поскольку для классификации этих понятий выбраны разные критерии – множественность переводов  классифицируется по типу переводчиков, а повторный перевод – по его разновидностям – из этого материала нельзя сказать: идет ли речь об одной концепции или двух независимых концепциях и, если верно второе предположение, то каково взаимоотношение между этими концепциями.

Чтобы разобраться во взаимоотношении между рассматриваемыми концепциями, сначала рассмотрим каждую из них по-отдельности, а затем обсудим их сходства и различия.

Начнем с концепции «переводная множественность» («множественность переводов»). Активными пропонентами этой концепции являются специалисты Северо-Восточного государственного университета в г. Магадане: Р.Р. Чайковский, Е.Л. Лысенкова, Е.С. Шерстнева и др. (см., например: [12], [13], [14], [15], [16], [17]). Представители этой школ
ы считают первым по времени определением переводной множественности формулировку, предложенную Ю.Д. Левиным еще в 1992 году, согласно которой переводная множественность – это «возможность существования в данной национальной литературе нескольких переводов одного иноязычного литературного произведения, которое в оригинале имеет, как правило, одно текстовое воплощение» [18]. Предъявляя претензии к определению Левиным переводной множественности [14, с. 25], в одной из последней своих публикаций авторы из Магадана предлагают определение, которое по информативности ничем не превосходит определение Левина:

Переводная множественность определяется нами как факт реального существования в переводной литературе двух и более переводов одного и того же оригинала. [19, с. 193]

Обобщенный анализ концепции переводной множественности представлен в работе Е.С. Шерстневой «Переводная множественность как категория переводоведения: история, статус, тенденции» [15]. Ограничивая уже в первом предложении своей статьи категорию переводной множественности «областью теории художественного перевода» [15, с. 527], автор воспроизводит последовательное наполнение данного понятия [15, с. 528-531] (таблица 2):

Таблица 2.Постулаты переводной множественности по Е.С. Шерстневой [15].

Роберт Мертон, «Нормативная структура науки»

Переводоведение относительно молодая научная дисциплина. Для молодых научных дисциплин характерно наличие множества научных школ и направлений. Одной из проблем, которые характерны для новых научных сообществ, является их теоретический партикуляризм. В этой статье мы сначала охарактеризуем понятия «научное направление» и «научная школа», выясним, в чем состоит понятие «теоретический партикуляризм», а затем покажем, как проявляются признаки теоретического партикуляризма в некоторых школах и направлениях постсоветского переводоведения.

Несмотря на то, что история перевода насчитывает столетия, на западе интерес к переводу как к предмету изучения по-настоящему возник только после Второй мировой войны, а изучаться в университетах переводоведение начало только в 1960-70-х годах (см., например, [1], [2], [3]). Сходную периодизацию в становлении переводоведения можно найти и в работах советских и постсоветских авторов (см., например, [4], [5], [6]). Лаконичное описание этого процесса предлагает, в частности, В.С. Виноградов:

Сразу же после [Второй мировой – А.С.] войны стали появляться публикации по вопросам перевода. Год от года число их росло. …

Для последующих лет вновь были характерны «малые исследовательские жанры». … По вопросам теории перевода защищались кандидатские и докторские диссертации. Было ясно, что в переводоведении наступает новый этап и следует ожидать появления работ, обобщающих накопленный теоретический и практический опыт. Так оно и случилось. Только за три года (1971 – 1974) вышло из печати столько монографических исследований по теории перевода, сколько их не выходило за всю историю отечественного переводоведения. [4, с. 7-8]

В развитии переводоведения Виноградов идентифицирует три научных направления (лингвистическое, литературоведческое и машинное (инженерное, прикладное). [4, с. 9]

Согласно БСЭ, «направление в науке, литературе, искусстве и т.п., связанное единством основных взглядов, общностью или преемственностью принципов и методов» именуется «школой» [7, с. 425]. Научной школой обычно считается «оформленная система научных взглядов, а также научное сообщество, придерживающееся этих взглядов» [8], хотя, по признанию ряда специалистов, это понятие не столь однозначно (см., например, [9], [10]). На основании анализа практики применения этого термина, В.К. Криворученко утверждает, что научные школы, в основном, существуют в трех форматах [9]:

1. Формальное объединение, научно-образовательная организация различного статуса (университет, кафедра, факультет, научно-исследовательский институт, лаборатория).
2. Исследовательский (творческий) коллектив, не обязательно имеющий формальную принадлежность к какому-либо структурному подразделению университета или научно-исследовательского института.
3. Направление в науке, объединившее интересы группы исследователей.

Хотя традиционно считается, что «школы в науке являются непременным постоянно действующим фактором ее прогресса» [10, с. 7], в современных условиях функционирования научных учреждений в России и других странах бывшего СССР проявляются негативные моменты, связанные с «проблемами кадрового обеспечения научных и научно-образовательных школ, их материально-технической базы, условий финансирования» [11, с. 156], в частности:

Имеющаяся сейчас структура научного сообщества сложилась в советское время. Но за годы перестройки и в постперестроечный период многие из научных школ де-факто прекратили свое существование, хотя на формальном уровне они продолжают функционировать за счет институционализации. Их существование часто сводится только к воспроизводству, повторению, в лучшем случае – расширению уже достигнутых традиционных знаний, но они не способны продуцировать новое знание [выделено нами – А.С.]. [11, с. 160]

Полагаем, что это характерное для многих научных школ и направлений на постсоветском пространстве «воспроизводство, повторение, расширение традиционных знаний, и неспособность продуцировать новое знание» не в последнюю очередь является следствием их теоретического партикуляризма.

Термин «теоретический партикуляризм» (theoretical particularism) был предложен Альбрехтом Нойбертом и Грегори Шривом в книге «Перевод как текст» [1]. Теоретический партикуляризм ими определяется как «создание нескольких «глобальных» теоретических конструктов, опирающихся на чисто «местное» понимание явления». По их мнению, теоретический партикуляризм свойствен молодым дисциплинам – к которым относится переводоведение, – имеющим «конкурирующие парадигмы с неточными, подвижными и перекрывающими друг друга терминологиями и понятийными системами». [1, с. 11]

Проявления такого теоретического партикуляризма можно наблюдать и в деятельности ряда школ и направлений переводоведения в странах бывшего СССР.

В трех прошлых работах ([12], [13], [14]) нами был рассмотрен ряд тем в работах постсоветских исследователей, в которых, по нашему мнению, проявляются признаки теоретического партикуляризма.

В [12] мы сопоставляли концепцию «повторный перевод» зарубежного переводоведения с концепцией «переводная множественность», которая в последние годы активно продвигается специалистами одного российского учебного заведения (Северо-Восточного государственного университета в г. Магадане). Поскольку речь идет о научном и административном руководителе и его сотрудниках, в этом случае можно говорить о научной школе 1-го типа по классификации Криворученко. Теоретический партикуляризм этой школы, по нашему мнению, проявляется, по меньшей мере, в двух признаках:

1. Исследовательская активность представителей школы направлена исключительно на «повторение» и/или «расширение уже достигнутых традиционных знаний». См., например, воспроизведенную в [12] динамику количественного роста «постулатов» переводной множественности в работах представителей школы между 2001 и 2008 годами.
2. Область исследований представителей школы жестко ограничена, что препятствует ее представителям «продуцировать новое знание». В рамках концепции «переводная множественность» исследуются только произведения художественной литературы, причем, в основном, имеющих канонический статус, в то время как область исследований в рамках концепции «повторный перевод» помимо художественных произведений включает сакральные тексты, драматические произведения, работы по теории литературы, документы международных организаций, научно-технические и рекламные тексты. Как следствие, между исследователями переводной множественности и исследователями повторного перевода отсутствует эффективная коммуникация, что выражается, в частности, в отсутствии ссылок в работах представителей магаданской школы на зарубежные работы по повторному переводу.

Таким образом, переводная множественность магаданской школы переводоведения оказывается «глобальным» теоретическим конструктом, опирающимся на чисто «местное» понимание явления» (повторного перевода).

Следующий пример – косвенный перевод (indirect translation), тема, которой мы касались в [13].

В этой работе мы упоминали конгресс Европейского общества переводоведения 2013 года, на котором проблемы косвенного перевода рассматривались индивидуальной экспертной комиссией. Комиссией было отмечено, что хотя «[косвенный перевод] представляет собой широко распространенную и устойчивую практику… он остается одним из наименее изученных явлений в современном переводоведении», что выражается, в т.ч. и в «отсутствии консенсуса относительно применяемого метаязыка». Тем не менее, опираясь на данные анализа библиографических ссылок, в качестве рабочего термина модераторы конгресса выбрали термин ‘indirect translation’, предпочтя его другим конкурирующим формулировкам:  ‘intermediary’, ‘mediated’, ‘relay’, ‘second-hand translation’ и др. [15]

Наш собственный анализ источников на русском и украинском языках показывает, что в метаязыке по этой проблематике нет консенсуса и в постсоветских источниках.

Термин «косвенный перевод»

Нелюбин Л.Л. «Толковый переводоведческий словарь» (2003):

Перевод, осуществляемый не непосредственно с текста оригинала, а с его перевода на другой язык. [16, с. 94]

Жукова И.Н. и др. «Словарь терминов межкультурной коммуникации» (2013):

Indirect translation – перевод, осуществленный не с текста оригинала непосредственно, а с его перевода на какой-либо другой язык. [17, с. 300]

Термин «опосредованный перевод»

Панькин В.М., Филиппов А.В. «Языковые контакты: краткий словарь» (2011):

Перевод с перевода (с одного языка на второй, со второго на третий); в случае, если нет текста первоисточника или человек не знает языка оригинала, но знает язык сделанного перевода. Это может быть в отношении перевода не только текста, но и устного сообщения. [18, с. 22]

Печко Н.М. «Теория и практика перевода (английский язык)» (2013):

[Перевод ] осуществлен не с оригинала, языком которого переводчик не владеет, а с перевода-посредника этого текста на третий язык. [19, с. 15]

Эти определения хорошо согласуются со стандартными определениями indirect translation, встречающимися в работах зарубежных специалистов. Например:

[Любой] перевод, основанный на источнике (или источниках), который сам по себе является переводом на язык, отличный от языка оригинала или целевого языка [20, с. 3]

Однако в российских источниках можно найти такие определения термина «опосредованный перевод», которые существенно отличаются от рассмотренных нами выше.

Термин «опосредованный перевод» (альтернативная трактовка)

Базылев В.Н. «Теория перевода» (2012):

[Перевод] с языка-посредника, который может быть региональным вариантом мирового языка, испытывающим в той или иной степени интерференцию автохтонного языка, родного для говорящих на английском языке или как иностранном, или втором языке. [21, с. 64]

Жукова И.Н. и др. «Словарь терминов межкультурной коммуникации» (2013):

Intermediary translation – термин З.Г. Прошиной (2001) [i] – перевод с языка-посредника, включающего языковые элементы третьего языка (например, перевод с английского языка, используемого японцем, на русский). При таком переводе исходный текст может содержать реалии, характерные для культуры L3, или включать элементы интерференции языка L3. [17, с. 301]

Действительно, именно в такой трактовке этот термин используется в работах З.Г. Прошиной, профессора МГУ (в прошлом профессора Дальневосточного госуниверситета в г. Владивостоке), и ее последователей (см., например, [22], [23], [24], [25], [26], [27]). Прошина, признавая, что опосредованный перевод традиционно понимается, «как перевод через какой-то другой язык, служащий посредником был известен давно», определяет его как «перевод с локального или регионального варианта языка международного общения»:

Если английский язык применяется в коммуникации между, например, китайцем, использующим китайский вариант английского языка, и русским, чей вариант языка общения, соответственно, русский английский (на той или иной стадии его владения), то перевод с китайского английского на русский язык или с русского варианта английского на китайский язык будет представлять собой опосредованный перевод. [22, с. 10-11]

По классификации В.К. Криворученко школу профессора З.Г. Прошиной можно отнести ко 2-й категории, поскольку в нее входят нынешние и бывшие сотрудники/ученики российской исследовательницы. Теоретический партикуляризм этой школы проявляется, по меньшей мере, в двух признаках:

1. «Повторение» и/или «расширение уже достигнутых традиционных знаний» выражается в том, что более поздние работы представителей школы базируются на теоретических разработках, выполненных лидером школы еще в 2001 году [24].
2. Декларируемая область исследований представителей школы принципиально отличается от области исследований большинства других специалистов, оперирующих понятиями косвенного/опосредованного перевода (indirect/intermediary translation). Фактически область исследования школы (по текстам Прошиной) – это международный английский язык (International English, EIL) и мировой английский язык (World Englishes) [23, с. 13]. Этим несовпадением областей исследования, очевидно, и объясняется отсутствие ссылок на зарубежные работы в области indirect/intermediary translation.

Таким образом, опосредованный перевод школы переводоведения З.Г. Прошиной также оказывается «глобальным» теоретическим конструктом, опирающимся на чисто «местное» понимание явления» (опосредованного перевода как предмета исследования большинства зарубежных исследователей).

Последний пример – рассмотрение переводческой адаптации в рамках концепции языкового посредничества, доминирующей в работах российских авторов, которое мы анализировали в [14]. Поскольку указанных взглядов придерживаются исследователи, не обязательно связанные институционально или академически, постольку это научное направление можно отнести к 3-й категории по классификации Криворученко. Теоретический партикуляризм этого направления проявляется, по меньшей мере, в двух признаках:

1. «Повторение» и/или «расширение уже достигнутых традиционных знаний» выражается в том, что работы специалистов, придерживающихся этого научного направления, опираются на концепцию «языковое посредничество» (Sprachmittlung), появившуюся в публикациях немецкого исследователя Отто Каде еще в конце 1970-х годов и развитую в работах классиков советской школы переводоведения. Некоторые современные исследователи в своих работах стремятся в рамках той же концепции модернизировать типологию переводческих и адаптационных стратегий своих предшественников. [14]
2. Привязка к одной теоретической концепции, «языковое посредничество», затрудняет ее сторонникам «продуцировать новое знание» в изучении адаптационных стратегий. Сегодня за рубежом исследование адаптации имеет преимущественно коммуникативную и функциональную направленность [28]; вышеуказанным теоретическим ограничением, вероятно, и объясняется отсутствие ссылок на современные зарубежные работы в исследовании адаптационных стратегий.

«Мы молоды», пишут о переводоведении Альбрехт Нойберт и Грегори Шрив. Развивающееся усилиями отдельных академических центров, исследовательских коллективов и групп специалистов переводоведение неизбежно сталкивается с проблемой теоретического партикуляризма. Этой проблемы не удалось избежать и некоторым школам и направлениям переводоведения в бывших странах СССР, о чем говорят рассмотренные нами примеры.

Общее в теоретическом партикуляризме этих школ и направлений – выделение некого узкоспециализированного участка исследований, который трактуется как широкая научная область, потенциально имеющая наднациональный масштаб. Отсутствие ссылок на современные работы зарубежных специалистов в такой «номинальной» научной области – характерный признак того, что предлагаемые научные работы написаны «своими для своих». Иными словами, написанными национальными экспертами для национального академического сообщества в установленных самими этими экспертами и в принятых данным сообществом границах. Полученный результат – то, что Нойберт и Шрив называют «глобальным» теоретическим конструктом, опирающимся на чисто «местное» понимание явления.

Пути преодоления такого партикуляризма очевидны. Это целенаправленное включение в международный научный обмен, подразумевающий изучение и использование последних научных результатов, полученных зарубежными специалистами в соответствующих областях исследования. Очевидно, что такая «перестройка» академической практики связана с преодолением сложившихся за много лет институциональных барьеров и культурных стереотипов. Однако перспективность этих усилий так же очевидна – это получение результатов, научную ценность которых смогут оценить не только близкие коллеги, но и «широкая научная общественность», в подлинном смысле этого выражения.

 Энтони Пим, «Переводческая этика и электронные технологии»

Всякая профессиональная область или научная дисциплина в ходе своего естественного развития достигает стадии, на которой профессиональное или научное сообщество рефлексирует этические (моральные) аспекты своей деятельности, формулируя практические рекомендации и/или теоретические принципы по их воплощению. Это общее наблюдение относится к переводческой деятельности в целом и к переводоведению, в частности. В этой статье мы кратко рассмотрим основные работы по этике перевода, написанные авторами из стран бывшего СССР, и опишем круг теоретических проблем, обсуждаемых в контексте этики перевода зарубежными специалистами. В заключение мы назовем одно понятие, которое, по нашему мнению, является одним из ключевых признаков, отличающим многие новейшие подходы от традиционного взгляда на этику перевода.

В советский период вопросы этики переводческой деятельности практически не рассматривались.[i] Первые обстоятельные публикации, в которых авторы затрагивают этические вопросы в работе переводчиков – преимущественно устных, – появляются только в конце 1990-х годов. Так, представитель старшего поколения российских переводоведов Р.К. Миньяр-Белоручев посвящает этикету работы устного переводчика целую главу в своем пособии 1999 года [1, с. 86-93].

Известный украинский специалист Г.Э. Мирам в книге, опубликованной также в 1999 году, уделяя достаточно много внимания вопросам этикета в работе устного переводчика, формулирует и задачу этического характера, актуальную, по его мнению, для всего отечественного переводческого сообщества: добиться «четкого определения, статуса переводческой профессии». Ссылаясь на опыт западных коллег, автор видит решение этой задачи  в наличии у переводчика «рабочего контракта, в котором должны быть четко оговорены функции переводчика и плата за их выполнение» и в создании «профессионального союза (объединения) переводчиков, защищающего права переводчика». [2, с. 145-149]

В том же 1999 году А.П. Чужакин и П.Р. Палажченко формулируют уже десять правил переводческой этики (устного) переводчика:

Правило № 1 (основное правило профессиональной этики перевода) – не разглашать информацию, обладателем которой становишься.

Правило № 2 – желательно установить доверительные отношения с теми, на кого работаешь.

Правило № 3 – необходимо соблюдать выдержку и хладнокровие даже в экстремальных обстоятельствах, быть всегда корректным, вежливым, аккуратно и к месту одетым, подтянутым и четким пунктуальным и предупредительным (как говорится comme il fault, т.е. «комильфо»).

Правило № 4 – по возможности, не добавлять от себя (не выходить за рамки сказанного), воздерживаться от комментариев и выражения своей точки зрения, не отпускать без нужды часть информации.

Правило № 5 – в случае необходимости пояснять особенности национального характера, менталитета, традиций и культуры, знакомых переводчику и неведомых вашему партнеру, с тем чтобы повысить КПД общения и достичь более полного взаимопонимания.

Правило № 6 – следует оказывать конкретную помощь, когда она требуется тем, кто недостаточно ориентируется в ситуации, в особенности за рубежом, даже вне рабочего времени и без дополнительной оплаты.

Правило № 7 – постоянно повышать квалификацию, профессиональное мастерство, расширять и углублять эрудицию в различных областях знания, специализируясь, по возможности, на одном направлении (право, финансы, экология и пр.).

Правило № 8 – щедро делиться знаниями и опытом с молодыми и начинающими переводчиками.

Правило № 9 – соблюдать корпоративную солидарность и профессиональную этику, повышать престиж профессии, не идти на демпинговую оплату своего труда.

Правило № 10 (шутливое) – случайно нарушив одно из правил, не попадаться! [3, с. 13-14]

Наиболее развернутая характеристика этической проблематики в профессиональной деятельности переводчика на постсоветском пространстве представлена в многократно переиздававшейся книге И.С. Алексеевой «Введение в переводоведение» [4]. Отдавая должное работам своих коллег ([1], [2], [3] и др.), она справедливо утверждает, что «связного представления о профессиональной этике переводчика новейшие публикации нам все же не дают» [4, с. 28]. Моральные принципы переводчика Алексеева формулирует в виде шести «основных правил переводческой этики»:

1. Переводчик не собеседник и не оппонент клиента, а транслятор, перевыражающий устный или письменный текст, созданный на одном языке, в текст на другом языке.
2. Из этого следует, что текст для переводчика неприкосновенен. Переводчик не имеет права по своему желанию изменять смысл и состав текста при переводе, сокращать его или расширять, если дополнительная задача адаптации, выборки, добавлений и т. п. не поставлена заказчиком.
3. При переводе переводчик с помощью известных ему профессиональных действий всегда стремится в максимальной мере передать инвариант исходного текста, ориентируясь на функциональные доминанты подлинника.
4. В ситуации перевода переводчик обязан соблюдать этику устного общения, уважая свободу личности клиента и не ущемляя его достоинство (…).
5. В некоторых случаях в обстановке устного последовательного или синхронного перевода переводчик оказывается лицом, облеченным также и дипломатическими полномочиями (например, при переводе высказываний крупных политиков в обстановке международных контактов). Если эти дипломатические полномочия за переводчиком признаны, он имеет право погрешить против точности исходного текста, выполняя функцию вспомогательного лица в поддержке дипломатических отношений, препятствуя их осложнению, но не обязан защищать при этом интересы какой-то одной стороны.
6. В остальных случаях переводчик не имеет права вмешиваться в отношения сторон, так же как и обнаруживать собственную позицию по поводу содержания переводимого текста. [4, с. 29-30]

Эти шесть постулатов она далее дополняет еще пятью:

1. Переводчик обязан заботиться о своем здоровье, поскольку от его физического состояния завит качество перевода.
2. Переводчик не имеет права реагировать эмоционально на индивидуальные дефекты в речи оратора и не должен их воспроизводить; он ориентируется в устном переводе на устный вариант литературной нормы языка перевода.
3. О своей недостаточной компетентности переводчик обязан немедленно сигнализировать, а замеченные за собой ошибки исправлять, а не скрывать; это гарантия высокого качества перевода и доверия к нему окружающих.
4. В письменном переводе переводчик обязан соблюдать правила его оформления, обеспечивающие корректное отношение к заказчику.
5. В необходимых случаях переводчик обязан сохранять конфиденциальность по отношению к содержанию переводимого текста и без надобности не разглашать его. [4, с. 33]

В контексте этики перевода Алексеева также рассматривает нормы профессионального поведения переводчика («правила ситуативного поведения»); профессиональную пригодность и профессиональные требования; знакомство с техническим обеспечением перевода, а также правовой и общественный статус переводчика (включающий объединение переводчиков в профессиональные союзы и ассоциации, в т.ч. международные). [4, с. 34-42]

Как мы видим, процитированные правила переводческой этики/этикета от Миньяр-Белоручева до Алексеевой, по сути, представляют собой рекомендации начинающим переводчикам на основе практического опыта, накопленного старшими коллегами, переводчиками-профессионалами. В этих «сводах» правил обращает на себя внимание отсутствие ссылок или указаний на какие-либо теоретические концепции в области перевода, имеющие отношение к этике. Это вызывает, по крайней мере, два закономерных вопроса: существуют ли такие концепции в природе, и, если да, то какой новый свет они могут пролить на этические аспекты перевода и как области профессиональной деятельности, и как научной дисциплины.

Из текста И.С. Алексеевой создается впечатление, что никаких серьезных теоретических работ в области этики перевода до 2012 г. (год выхода 6-го издания «Введения в переводоведение») не было:

Типично лаконичное упоминание о ее необходимости [профессиональной этики – А.С.], как это делается в наиболее полном справочно-энциклопедическом пособии по проблемам перевода «Handbuch Translation» издания 1999 г., [ii] где обозначены лишь цели существования профессиональной этики: «осознание будущим переводчиком меры его профессиональной ответственности и необходимости хранить тайну информации». [4, с. 28]

Однако даже беглого анализа только англоязычных справочно-энциклопедических пособий показывает, что этическая проблематика перевода – предмет серьезного теоретического анализа. Вот только три полноценных статьи из энциклопедических справочников издательства «Рутледж» последних лет:

• Мойра Ингиллери, «Этика» в «Энциклопедии переводоведения» (2009) [5];
• Тео Херманс, «Перевод, этика, политика» в «Настольной книге по переводоведению» (2009) [6]»;
• Бен Ван Вайк, «Перевод и этика» в «Пособии по переводоведению» (2013) [7].

Можно говорить о консенсусе между зарубежными исследователями по вопросу,  почему этика перевода, интересующая переводческое сообщество с давних времен, до относительно недавнего времени не удостаивалась серьезного теоретического осмысления.

Мойра Ингиллери:

Этичная практика всегда была важным вопросом для устных и письменных переводчиков, хотя исторически центром внимания был вопрос о верности устного или письменной текста. [5, с. 100]

Тео Херманс:

Она [традиционная переводческая практика – А.С.] обычно занималась вопросами, касающимися текста, в первую очередь, отношением между переводом и оригиналом или имела своего рода прикладной характер, фокусируясь на обучении и практической критике, чаще всего в сфере лингвистики или художественной литературы. [6, с. 93-94]

Бен Ван Вайк:

На протяжении всей истории переводческий дискурс был преимущественно озабочен вопросами верности и эквивалентности, т.е. извечным вопросом о том, что переводчики должны сделать для того, чтобы достичь наиболее подходящего воспроизведения иностранного или родного в другом языке и контексте. Поскольку «этика» в целом относится к системам ценностей и моральных принципов, которыми должны руководствоваться наши представления о правильном и неправильном и тем самым дисциплинировать  нас, справедливо утверждать, что история переводоведения – это, по большей части, и история этики перевода. … На протяжении большей части истории дискурса перевода на Западе этика как таковая не рассматривалась, поскольку считалось само собой разумеющимся, что «правильным» поведением переводчика является верность тексту и автору и что «хорошим переводом» является перевод, наиболее идентичный оригиналу. [7, с. 548-549]

Представляется, что практические рекомендации постсоветских авторов в целом укладываются в описанную зарубежными исследователями традиционную парадигму, ставящей во главу угла эквивалентность и верность перевода (оригиналу/автору/требованиям клиента). Это предположение можно проиллюстрировать фрагментами из книги И.С. Алексеевой:

Практические рекомендации

1. Переводчик не собеседник и не оппонент клиента, а транслятор…
2. Из этого следует, что текст для переводчика неприкосновенен.  …
3. При переводе переводчик с помощью известных ему профессиональных действий всегда стремится в максимальной мере передать инвариант исходного текста, ориентируясь на функциональные доминанты подлинника. [4, с. 29-30]

Теоретические предпосылки

Основным инструментом научной критики перевода служит понятие эквивалентности, которое применяется к конкретным результатам перевода. [4, c. 50]

Какие же изменения, по мнению зарубежных исследователей, произошли в практике перевода (и когда?), которые поставили под вопрос этот традиционный взгляд на то, что «хорошо» и «плохо» в переводе?

Мойра Ингиллери ссылается на работу Энтони Пима с характерным названием «Возвращение к этике» [8], в которой последний связывает возрождение интереса к этике «расширением параметров перевода», которые начинают учитывать, в частности, особую роль, или «представительство» (agency) переводчика. Год выхода работы Пима – 2001. [5, c. 100]

Тео Херманс для характеристики изменений в переводоведении в качестве иллюстрации кратко описывает новейшую историю исследований в области устного перевода:

Ранние исследования были почти исключительно связаны с когнитивными аспектами синхронного перевода на конференциях (conference interpreting), исследованием таких вещей, как способность переводчика обрабатывать информацию и емкость памяти (…). Однако исследование поведения иракского переводчика в накаленной атмосфере интервью Саддама Хусейна британским тележурналистом накануне войны в Персидском заливе 1991 года выявило совершенно иные ограничения в его работе; они были непосредственно связаны с вопросами власти и контроля, поскольку Саддам неоднократно поправлял сильно нервничающего переводчика [9]. В течение последнего десятилетия или около того исследования в области устного перевода претерпели существенные изменения вследствие растущей важности «сопровождающего» или «общественного» перевода (community interpreting), который в отличие от синхронного перевода на конференциях обычно происходит в неформальной обстановке, иногда в атмосфере подозрительности, и часто оказывается эмоционально окрашенным. [6, с. 94]

Бен Ван Вайк считает, что основательный пересмотр традиционного понимания этики перевода произошел примерно в последние двадцать лет [7, c. 548], и связывает его   с работами французского философа Жака Дерриды.  Деррида полагал, что «поскольку оригинал является нестабильным объектом, постольку он может истолковываться по-разному, а так как языки существенно отличаются друг от друга, перевод никогда не может быть «переносом» смысла и всегда влечет за собой его «преобразование» (…)». Как следствие:

…переводчики уже не могут больше рассматриваться в качестве беспристрастных посредников, а являются «представителями» (agents), которые играют основную роль в создании смысла, являющегося сутью их переводов. Короче говоря, переводчики никогда не смогут выполнить перевод, не предполагающий различия, перевода, обеспечивающего однозначный смысл оригинала, или перевода, который как таковой невосприимчив к множественности толкований.

…

Следовательно, переводчики должны брать на себя ответственность за свои решения и больше не могут делать вид, будто они невидимы, прикрываясь тем, что они просто повторяют то, что увидели в оригинале, или то, что автор мог подразумевать. [7, с. 551]

Кратко охарактеризуем только самые часто упоминаемые направления, в которых движутся новейшие исследования зарубежных специалистов в области этики перевода.

Функционализм и скопос-теория

В числе теоретических концепций, в рамках которых происходит сдвиг в изучении этических аспектов переводческой деятельности, одной из первых называют функционалистские подходы к переводу и скопос-теорию, разработанные Гансом Фермеером и Катариной Райсс, а позднее дополненные Кристианой Норд «принципом лояльности». Так, Херманс отмечает, что в противоположность традиционной критике переводов, которая «редко шла дальше вынесения суждения о качестве конкретного варианта [перевода], функционалистские исследования (…) искали ответы на такие вопросы, как: кто заказал перевод, или какая цель ставится перед переведенным текстом в его новом окружении» [6, c. 94].

Еще раньше Херманса на роль скопос-теории (в интерпретации Кристианы Норд) в переоценке этики перевода обратила внимание Кайса Коскинен в своей диссертации «За пределы амбивалентности: постмодернизм и этика перевода» (2000 г.):

В рамках этой концепции успех или качество перевода измеряется не путем сравнения его с оригиналом, а оценивается тем, насколько хорошо перевод удовлетворяет свой «скопос» (цель) и отвечает потребностям клиента и целевой аудитории. [10, с. 20]

Об этической направленности «принципа лояльности» сама Кристиана Норд прямо говорит в одной из своих более поздних публикаций:

Принцип лояльности был введен в скопос-теорию в 1989 году (…) для учета культурной специфики переводческих концепций перевода, назначения этических ограничений [выделено нами – А.С.]в иначе неограниченный круг возможных «скопосов» (целей)  перевода одного конкретного исходного текста. Было высказано предположение, что переводчики в их роли посредников между двумя культурами несут особую ответственность как в отношении своих партнеров, то есть автора исходного текста, клиента или заказчика перевода, целевых получателей текста, так и самих себя, именно в тех случаях, когда имеются разногласия относительно того, каким должен быть «хороший» перевод. [11, с. 2-3]

Норд также высказывает надежду, что ее «принцип лояльности» сможет заменить традиционный «принцип верности», который «обычно указывает на лингвистическое или стилистическое подобие между исходным и целевым текстами, независимо от имеющихся коммуникативных намерений и/или ожиданий». Лояльность у Норд, таким образом, становится центральным понятием в новой этической парадигме перевода:

Поэтому, вводя принцип лояльности в функционалистскую модель, я хотела бы также надеяться заложить основы доверительных отношений между партнерами в их переводческом взаимодействии. [11, с. 3]

Дескриптивизм

Наряду с функционализмом еще одной концепцией, с которой ассоциируют изменения в этической «картине» перевода, называют дескриптивизм, связанный с именами таких исследователей как Тео Херманс, Сильвия Ламберт, Андре Лефевр и Гидеон Тури. По словам Херманса, дескриптивисты задавались теми же вопросами, что и функционалисты, но их больше интересовали «историческая поэтика и роль (преимущественно) литературного перевода в конкретные исторические периоды»:

В рамках дескриптивистской парадигмы Андре Лефевр, в частности, пошел дальше и начал исследовать, каким образом переводы встроены в социальные, идеологические, а также культурные контексты. Его ключевое слово было «патронат», которое он понимал в широком смысле как любое лицо или учреждение, способное осуществлять значительный контроль над работой переводчика. [6, с. 94]

Нормы

Херманс пишет, что из опыта практикующих переводчиков, постоянно принимающих решения относительно как собственно перевода, так и организации процесса перевода (напр., отношения с заказчиками) родилась еще одна концепция – понятие о переводческих нормах. Эта концепция, будучи социально-психологической по своей природе, с одной стороны, учитывает ценностные факторы сообщества, в котором работает переводчик, а с другой, учитывает общественные и индивидуальные ожидания о характере поведения и выборе решений переводчика в той или иной ситуации. [6, с. 95]

Согласно Хермансу, Гидеон Тури в [12] рассматривал нормы «преимущественно в качестве ограничений поведения переводчика», которые, по совокупности принятых переводчиком под их влиянием решений, «определяют форму окончательного текста». Впоследствии эта концепция была оптимизирована путем учета взаимодействия между переводчиком и аудиторией. Директивный характер норм «диктует каждому человеку, какие утверждения являются социально приемлемыми». [6, с. 96]

Херманс также пишет, что Эндрю Честерман в [13] и [14] «относил нормы к профессиональной этике, которая, – утверждал он, – требует приверженности адекватному выражению, создания точного подобия между оригиналом и переводом, обеспечения доверия между сторонами, участвующими в процессе, и минимизации недоразумений»:

Опираясь на кодексы этичного поведения профессиональных организаций, Честерман даже предложил, чтобы устные и письменные переводчики во всем мире давали «клятву Иеронима», аналогичную «клятве Гиппократа», которую дают медики [15]. [6, с. 96]

Нарратология

В числе недавних теоретических концепций, оказавших влияние на современное представление об этике перевода, Мойра Ингиллери называет нарратологический подход, предложенный Моной Бейкер в [16]. Эта концепция опирается на работы Уолтера Фишера в области коммуникативных исследований, утверждавшего, что «люди решают, считается ли что-либо этичной практикой – иными словами, было ли что-либо сделано из «добрых побуждений», – опираясь на нарративы («повествования»), которые они принимают о мире, в котором они живут, а не на абстрактную рациональность, укорененную в трансцендентных идеалах»:

Нарратологический подход может предложить инструмент для более углубленного прочтения нарративов, создаваемых профессиональными ассоциациями письменных и устных переводчиков с целью оказания помощи переводчикам в принятии более информированных решений как относительно мотивов – почему они придерживаются или отвергают определенные ценности, – так и относительно возможных социально-политических последствий таких действий. [5, с. 103]

«Межкультурное пространство»

Еще один подход, претендующий занять место новой этики перевода, был предложен Энтони Пимом (см., напр., [18]). Кайса Коскинен утверждает, что основная идея этого подхода состоит в том, что «переводчики находятся в особом межкультурном пространстве, на перекрестке культур». Пим, на основании своих теоретических размышлений, формулирует пять этических принципов [18, с. 136-137], [10, с. 81]:

1. Переводчик несет ответственность за перевод, который он согласился выполнить (…).
2. Переводчик не несет прямую ответственность за ситуацию перевода в целом, но профессионально несет ответственность за перевод.
3. Процессы перевода не должны сводиться к противостоянию двух культур; кроме того, неправильно обосновывать свои действия только одним наборов критериев культуры.
4. Издержки на перевод не должны перевешивать выгод от вовлеченных межкультурных отношений.
5. Своей работой переводчик несет ответственность за вклад в прочное межкультурное сотрудничество.

«Этика различий» и «невидимость переводчика»

Идеи, которые, пожалуй, чаще других приводятся для иллюстрации глубины концептуального сдвига в осмыслении этических аспектов перевода получили названия «этика различий» (ethics of difference) и «невидимость переводчика» (translator’s invisibility). Ван Вайк так характеризует представителей этого направления:

Фактически, многие современные теоретики перевода, которые считают себе сторонниками того, что называется «этика различий», утверждают, что этическая ответственность переводчиков должна состоять в том, чтобы ставить под вопрос и расшатывать конвенции, которые обычно затемняют тот факт, что в языке могут отражаться и другие реальности; конвенции, которые представляются нейтральными и естественными, но на самом деле отражают определенные интересы и предпочтения (…). [7, с. 552]

К одним из наиболее влиятельных теоретиков этого направления Ван Вайк относит Лоуренса Венути, «значительная часть работы которого – стремление расшатать традиционную этику, которая вращается вокруг понятия невидимости переводчика, в частности, в контексте перевода на доминирующий язык, английский»:

Для Венути то, что мы обычно считаем невидимостью, на самом деле, является соответствием определенным ожиданиям и интересам, исходящим от доминирующих сил, которые требуют «гладких» переводов, выглядящих так, как будто они вовсе и не переводы [17]. [7, с. 552]

Херманс пишет, что для противодействия негативным последствиям гладкости «Венути предлагает и практикует в своих собственных переводах с итальянского языка форму резистентного или «миноритизующего» (“minoritizing”) перевода, первоначально называвшегося им «форенизирующим» (…). … Конечная цель переводов Вентути – бросить вызов лингвистической и идеологической гегемонии и внести вклад в смену мировоззрения». Созвучны методологическим интенциям Венути и работы, обобщающие переводческий опыт в русле феминистских, пост-колониальных и пост-структуралистских теорий (см., напр., [19], [20], [21], [22]). [6, с. 99]

Попытку преодолеть грубое противостояние национального и глобального, провинциального и космополитического предпринял Майкл Кронин в [23] и [24]. Обосновывая идею «микро-космополитизма», он, согласно Хермансу, «стремится настроить зрение на множество мельчайших сложностей местного, не забывая при этом о более обширных контекстах»:

Кронин выступает против представления о переводе как средстве стимулирования разнообразия. Перевод, как он видит его, согласовывает смысл и тем самым создает промежуточную зону посредничества, которая является социально необходимой в густонаселенных поликультурных центрах. [6, с. 104]

Подводя итоги нашему небольшому экскурсу в круг этической проблематики, интересующей зарубежных теоретиков перевода, представляется, что одним из ключевых признаков, по которому большинства описанных концепций отличаются от тех, которые принято считать традиционными (ориентированными на приоритет эквивалентности и верности), является то, что Тео Херманс обозначает термином «вмешательства» (interventions) [6, с. 100]. Учет будь то функциональных, нарратологических, межкультурных или «миноритизующих» факторов требует от переводчика демонстрировать свое «представительство» (agency), или, иными словами, вмешиваться (intervene) в процесс «традиционного» перевода. Характер и глубина этого вмешательства зависит от конкретных идеологических или методологических установок переводчика, но именно вмешательство (intervention), по нашему мнению, является типологическим маркером новых этических концепций.

Вот несколько отрывков из текстов авторов этических концепций, о которых мы говорили в статье, свидетельствующие в пользу нашего предположения об интегрированности «принципа вмешательства» в их теоретические построения.

Кристиана Норд в ранее процитированной статье, характеризуя предложенный ей «принцип лояльности», говорит о праве переводчика на любые обоснованные изменения в текст оригинала и приемлемости такой процедуры (при соблюдении определенных условий) для остальных участников процесса перевода:

Если авторы будут уверены, что переводчики уважают их коммуникативные интересы или намерения, они могут согласиться и на любые изменения или адаптации, необходимые для того, чтобы перевод «заработал» в целевой культуре. А если клиенты или получатели будут уверены, что переводчик учтет и их коммуникативные потребности, они могут даже принять перевод, который будет отличаться от того, что они ожидали.[iii] Эта уверенность только укрепит социальный престиж переводчика как ответственного и надежного партнера. [11, с. 3]

Лоуренс Венути в своем программном труде «Невидимость переводчика» прямо говорит о неизбежности вмешательства в оригинал при переводе:

Этноцентрическое насилие при переводе неизбежно: в процессе перевода иностранные языки, тексты и культуры всегда будут подвергаться сокращениям, исключениям, комментариям различным по глубине и по форме. [25, с. 19]

Мона Бейкер в 2008 году дала большое интервью Эндрю Честерману [26]. Отвечая на вопрос Честермана в связи с выходом сборника статей «Перевод как вмешательство» [27], как она относится к пониманию перевода как посредничества (mediation), Бейкер указала, в частности, на то, что вмешательство – это действие, «к которому любой ответственный переводчик захочет хот бы однажды прибегнуть в своей карьере». «Вмешательство, – продолжила она, – может также означать продолжение посредничества и, вы, оставаясь «верным» насколько возможно, когда «говорите от имени другого», в то же самое время отстраняйтесь от этих идей и даже ставьте их под вопрос» [26, с. 16].

Далее в своем интервью Бейкер делает еще более категоричное заявление:

Не опосредованного, свободного от вмешательства перевода просто не бывает, даже если переводчик убежден, что должен быть абсолютно нейтральным. А с учетом того, что устные и письменные переводчики живые люди, с совестью и чувством того, что этично или неэтично, неизбежно возникают ситуации, в которых они не смогут избежать вмешательства и в более прямом смысле этого слова. [26, с. 19]

Энтони Пим в одной из относительно недавних публикаций говорит даже не о «вмешательстве» переводчика, а об его активном «улучшении оригинала»:

Перевести – это попытаться улучшить оригинал

Отказ от естественного нейтралитета позволяет решить несколько острых вопросов, обычно избегаемых этикой анонимности. Самая важная из этих проблем – право или обязанность переводчика улучшать оригиналы (…). Поскольку переводчики не могут не занимать ту или иную позицию – ибо даже нейтральные позиции должны быть созданы, – их этика должна порвать с пассивной безличностью, заставив их активно оценивать тексты, над которыми они работают, брать на себя основной груз ответственности за тексты, которые они создают. [28, с. 170]

Как мы надеялись показать в статье, постсоветские специалисты не углублялись в обсуждение теоретических аспектов этики перевода, ограничиваясь, главным образом, выдачей практических рекомендаций по соблюдению набора правил этической направленности с весомой долей правил этикета переводчика. В трудах специалистов, работающих за пределами бывшего СССР, с другой стороны, можно найти большой спектр теоретических концепций, связанных с этикой перевода, которые выходят за рамки господствующей парадигмы, согласно которой этичным считается перевод, обеспечивающий его эквивалентность и верность. Общим «знаменателем» многих новейших концепций, по нашему мнению, является принцип допустимости вмешательства в оригинал с целью соблюдения этических норм, предполагаемых соответствующей концепцией.

Мойра Ингиллери, «Этика»

В предыдущей статье, посвященной этическим аспектам переводческой деятельности [1], мы проанализировали рассмотрение этой темы в работах  постсоветских и зарубежных  специалистов, уделив основное внимание обсуждению новейших теоретических концепций. В этой статье мы рассмотрим одну важную сторону практического решения этических вопросов самим переводческим сообществом – создаваемые международными и национальными профессиональными организациями переводчиков этические кодексы (кодексы профессионального поведения).

Вероятно, справедливо отсчитывать историю «этической кодификации» международным переводческим сообществом от IV Всемирного Конгресса Международной федерации переводчиков (Federation internationale des traducteurs, IFT/FIT) 1963 года, на котором была принята «Хартия переводчика», в преамбуле  которой среди других первоочередных задач этической направленности прямо ставится задача создания этического (морального) кодекса:

Международная федерация переводчиков,

…

желая

изложить в виде официально документа некоторые общие принципы, неразрывно связанные с профессией переводчика, с тем чтобы, в частности,

подчеркнуть социальную функцию перевода;

уточнить права и обязанности переводчика;

заложить основы морального кодекса переводчика;

улучшить экономические условия и социальную атмосферу, в которой протекает деятельность переводчика;

рекомендовать переводчикам и их профессиональным организациям известные линии поведения;

и таким образом способствовать утверждению перевода как определенной и самостоятельной профессии, –

публикует текст хартии, предназначенной служить переводчику руководством в осуществлении его деятельности. [2, c. 496]

В принятой FIT в 1994 году обновленной версии «Хартии» эти положения остались неизменными. И хотя собственного этического кодекса (ЭК) FIT, которая сегодня объединяет 77 организаций из 52 стран на всех континентах [3], не разрабатывала, такие кодексы разрабатываются региональным отделением FIT в Европе и многими организациями-членами FIT.

Интересный анализ ряда ЭК национальных и международных организаций выполнен канадской исследовательницей Джулией Макдона в 2011 году в работе «Моральная двусмысленность: некоторые недостатки профессиональных этических кодексов переводчиков» [4]. В работе было рассмотрено 16 ЭК, опубликованных организациями-членами FIT, плюс «Хартия переводчика» FIT – всего 17 документов (см. таблицу 1).

Таблица 1. Этические кодексы, рассмотренные Д. Макдона в [4].

Выбор документов для исследования Макдона объяснила своей лингвистической компетенцией (владением французским, английским и испанским языками) и наличием у организации веб-сайта [4, с. 29]. Цель и методику исследования она формулирует следующим образом:

Цель настоящей статьи – не определить все ценности, связывающие членов профессионально-ориентированных переводческих сообществ, а подчеркнуть ценности, которые являются общими для членов таких сообществ. Поскольку пятнадцать стран расположены в Европе, Северной и Южной Америке, Азии, Африке и Океании, в работе предложена достаточно представительная выборка этических норм профессионального переводчика.

По получении семнадцати этических кодексов они были тщательно сопоставлены, а затем выявлены чаще всего встречающиеся принципы. Эти сопоставительные данные были помещены в таблицу, чтобы лучше увидеть, какие ценности считаются наиболее важными для профессионально-ориентированными переводческими сообществами. [4, c. 30]

К сожалению, в статье автор не приводит никаких таблиц, из которых можно было бы отчетливо увидеть полный перечень «этических принципов», по которым ЭК сопоставлялись, и индикаторы такого сопоставления в отношении каждого из этих принципов. Избранная автором методика словесного комментирования большого массива данных серьезно усложняет процесс их анализа, поэтому ограничимся только выводами, предлагаемыми самим автором исследования [4, с. 30-32]:

• Только два положения являются общими для всех 17 ЭК: требование к переводчикам соблюдать конфиденциальность и требование не браться за работу, для которой переводчик не имеет необходимой компетенции.
• Больше половины ЭК требуют от переводчика демонстрировать хорошее поведение и не наносить урон имиджу профессии.
• 7 из 17 ЭК требуют от переводчиков быть объективными.
• Половина ЭК рекомендует переводчикам повышать свою профессиональную квалификацию и навыки.
• Половина ЭК устанавливают требования в отношении этичной рекламной деятельности.
• Почти три четверти ЭК указывают, что члены сообщества должны поддерживать своих коллег.
• Чуть больше половины ЭК включают положение о расценках, по каким переводчики должны браться за работу.

Мы решили выполнить аналогичное исследование, чтобы получить наглядную «картинку» состояния ЭК в мире на сегодняшний день. В выборку мы включили англоязычные ЭК из списка Макдона, ЭК некоторых других национальных ассоциаций, которые имеют англоязычные версии на своих веб-сайтах, а также – что, считаем, важным для читателей на постсоветском пространстве, – ЭК, разработанные в Украине и России. Всего – 20 документов (см. таблицу 2).

Таблица 2. Этические кодексы, рассмотренные в статье.

Исидор Пинчук, «Научно-технический перевод»

Традиционно типологические модели текстов, являющихся предметом научно-технического перевода,  рассматриваются в рамках общей теории перевода. За последние 30 лет появилось немало интересных исследований в области прикладной лингвистики, получившей название «язык для специальных целей» (Language for Special Purposes, LSP). В рамках этой концепции были разработаны новые типологические модели текстов, которые продуктивно расширяют возможности анализа текстов, в т.ч. и с точки зрения перевода.

В этой статье мы сначала рассмотрим  основные типологические модели, в рамках которых теоретиками перевода традиционно обсуждаются научно-технические тексты, затем проанализируем типологические модели, созданные в контексте концепции  LSP, а также их влияние на решение переводческих задач.

В постсоветской и зарубежной переводческой литературе обычно принято считать, что первую типологию текстов, пригодную для целей перевода, предложила Катарина Райс в 1970-е годы (см., напр. [1, c. 246-247], [2, с. 10], [3, с. 66-67]).[i] Необходимость в классификации текстов она поясняет практическими соображениями, которые актуальны сегодня так же, как и 40 лет назад:

Перед началом работы переводчик с помощью анализа текста должен установить, какой из видов текста ему предстоит переводить. Точно также и при оценке перевода прежде всего необходимо получить ясное представление о том, к какому типу текстов относится оригинал, чтобы избежать опасности оценки перевода по неверным критериям.

…

Типология текстов, отвечающая требованиям процесса перевода и распространяющаяся на все типы текстов, встречающихся в практике, является, таким образом, непреложной предпосылкой объективной оценки переводов. [4, c. 202]

Свою «релевантную для перевода» классификацию текстов Райс строит, опираясь на лингвистические работы К. Бюлера и Б. Кроче [4, c. 209-210]. Ее хронологически более ранний вариант представлен на рис. 1. [4, с. 211], [5]

Рис. 1. Типологическая модель текстов К. Райс 1971 года.

Выделенные по критерию функции языка три типа текстов – «ориентированный на содержание», «ориентированный на форму» и «ориентированный на обращение» –  она дополняет четвертой группой текстов, которые называет «аудиомедиальными». [4, c. 211]

В этой классификации научно-технические тексты (НТТ) оказываются в категории текстов, «ориентированных на содержание»:

…к типу текстов, ориентированных на содержание, могут быть отнесены: сообщения и комментарии прессы, репортажи, коммерческая корреспонденция, спецификации товаров, инструкции по эксплуатации технических приборов, патентные описания, грамоты, официальные документы, учебная и специальная литература всех видов, исследования, отчеты, трактаты, специальные тексты гуманитарных, естественных и технических наук. [4, c. 211-212]

В дальнейшем Райс несколько видоизменила первоначальную модель. Так, в работе «Тип текста и метод перевода» она выделяет следующие четыре типа текста: «информативные тексты», «экспрессивные тексты», «оперативные тексты» и «аудиомедиальные тексты» [6]. Связь между двумя моделями наглядно прослеживается в схеме из книги Джереми Мандея «Ведение в переводоведение: теории и приложения», воспроизведенной  на рис. 2 [7, с. 115]:

Рис. 2. Уточненная типологическая модель текстов К. Райс по Д. Мандею.

Очевидно, что теперь НТТ формально относятся к текстам «информативного» типа. Однако в рамках этой модели классификация реальных текстов, в т.ч. НТТ, не лишена проблем, что наглядно демонстрирует Д. Мандей в диаграмме, воспроизведенной на рис. 3 [7, с. 116].

Рис. 3. Классификация реальных текстов в типологической модели К. Райс по Д. Мандею.

Из диаграммы видно, что реальные тесты, в т.ч. НТТ, находятся в «поле взаимодействия» всех трех функций языка: информативной, экспрессивной, оперативной. Так, если «справочная работа» и «отчет» практически полностью находятся под воздействием притяжения информативной функции, то «лекция» уже начинает испытывать влияние двух остальных функций, а «инструкция по эксплуатации» имеет уже явные признаки оперативного текста. Потому едва ли можно считать получившийся результат вполне удовлетворительным для целей классификации НТТ в рамках модели, единой для текстов всех типов – как по содержательности (все многообразие НТТ определено одной доминирующей функцией языка – информативной), так и по точности идентификации (различные виды НТТ испытывают неодинаковое, но четко не установленное, влияние других функций).

В постсоветском переводоведении наибольшую известность получила «транслатологическая» (ориентированная на перевод) типологическая модель текстов, разработанная И.А. Алексеевой (см., напр. [1], [8], [9]). Необходимость в ней российский исследователь объясняет недостатками предшествующих моделей, в числе которых она называет как «уточненную» модель К. Райс, так и построенную на ее основе классификацию в немецкоязычной энциклопедии перевода [10] и классификацию А. Нойберта [11]. В [10] тексты делятся на «примарно-информативные (потребительские)», «примарно-апеллятивные» и «примарно-экспрессивные»; в [11] тексты делятся на «преследующие общие цели для аудиторий ИЯ и ПЯ», «предназначенные только для аудитории ИЯ», «художественную литературу» и «заранее предназначенные для перевода на ПЯ и для аудитории ПЯ». Она критикует первые две модели за то, что в них превалирует коммуникативная функция текста, а модель Нойберта за то, что та опирается исключительно на экстралингвистические факторы. [1, с. 246-249]

По мнению Алексеевой, действенная транслатологическая классификация типов текстов должна учитывать «еще одно базовое понятие – вид информации». Она определяет четыре вида информации: «когнитивную», «оперативную (или апеллятивную)», «эмоциональную» и «эстетическую» (как подвид эмоциональной информации). Кроме того, утверждает она, в классификации следует учесть еще «три фактора, имеющие отношение к тексту: источник, реципиент и цель», а также такие характеристики «вторичного текста», как «переводимость». [1, с. 249-262]

На основании вышесказанного, Алексеева предлагает разбивать все тексты «на 4 группы в соответствии с пятью релевантными параметрами (коммуникативное задание, вид информации, специфика источника, специфика реципиента, группа переводимости)» [8, с. 78]. Наглядное представление этой классификации для 25 типов текстов по виду информации воспроизведено в табл. 1 [9, с. 70-71].

Табл. 1. Классификация И.С. Алексеевой транслатологических типов текстов по виду информации.

Тип текста	Вид информации
	Ког.	Опер.	Эм.	Эст.
Научный	+	–	–	–
Научно-учебный	++	+	–	–
Энциклопедический	++	–	+	–
Документы	++	+	–	–
Объявления	++	+	+	–
Траурные объявления	+	–	++	–
Некрологи	+	–	++	–
Законодательный текст	+	++	–	–
Научно-популярный текст	++	–	+	+
Искусствоведческий текст	++	–	+	+
Музыковедческий текст	++	–	+	+
Философский текст	++	–	–	+
Мемуарный текст	+	–	++	+
Религиозный текст	+	++	++	–
Проповедь	+	++	++	–
Инструкция	+	++	–	–
Рецепты (кулинарные и др.)	+	++	–	–
Реклама	+	+	++	+
Художественный текст	–	–	+	++
Беллетристика	–	–	++	+
Публичная речь	+	+	++	–
Художественная публицистика	+	–	+	++
Деловое письмо	++	+	+	–
Личное письмо	+	–	++	–
Газетно-журнальный информационный текст	++	–	+	–

Таким образом, «в соответствии с преобладающим в тексте видом информации», И.С. Алексеева подразделяет все тексты на 4 группы:

1. Примарно-когнитивные тексты: научный, научно-учебный, научно-популярный, объявления, искусствоведческий, музыковедческий, философский, документы, деловое письмо. …
2. Примарно-оперативные тексты: законодательный, религиозный, проповедь, инструкция, рецепт. …
3. Примарно-эмоциональные тексты: траурное объявление, некролог, беллетристика, публичная речь, реклама, мемуарный текст. …
4. Примарно-эстетические тексты: художественный текст, художественная публицистика. … [9, c. 79]

По виду информации тексты, которые принято относить к НТТ, согласно предложенному Алексеевой «доминирующему признаку», теперь оказываются разбросанными между двумя группами. В группе «примарно-когнитивных» текстов –   научный, научно-учебный, научно-популярный тексты; в группе «примарно-оперативных» – инструкции. Таким образом, классификация текстов по виду информации не приводит к уточнению типологической идентификации текстов, а, по крайней мере, в отношении НТТ, не превосходит модели К. Райс 1970-х годов.

Вероятно, по причинам, о которых мы говорили выше, на западе, особенно в Германии, в последние 30-35 лет происходит интенсивное переосмысление и совершенствование типологии текстов, к которым относятся НТТ – в т.ч. и с точки зрения перевода. Этот процесс происходит, главным образом, в рамках дисциплины прикладной лингвистики, называемой «языки для специальных целей» (languages for special purposes, LSP).[ii] Однако прежде, чем перейти к непосредственному обсуждению моделей, построенных в данном теоретическом контексте, скажем несколько слов о самой области LSP и ее связи с исследованиями в области перевода.

«Википедия» фиксирует две трактовки этого понятия в прикладной лингвистике:

1. Решение задач в области образования и обучения.
2. Исследование языковых особенностей в конкретной предметной области. [12]

Это «двойное» лаконичное определение вполне согласуется с развернутым пояснением различий в понимании LSP, предлагаемым в «Краткой энциклопедии прикладной лингвистики» и «Краткой энциклопедии прагматики»:

• Один полюс смотрит на LSP как на дополнительные языковые навыки, которые применяются при создании текста в особых ситуациях для достижения специальных целей. … Понятие, лежащее за этим термином, тесно связано с преподаванием языка для профессиональных целей, когда носители языка, напр., английского как иностранного или второго языка общения должны научиться (дополнительно) использованию языка в тех областях, где они собираются работать. …
• Другой полюс больше тяготеет к понятию специального значения. В основании этого полюса лежит понятие, обозначаемое немецким термином Fachsprache, т.е. языком конкретной предметной области. Это понятие уделяет больше внимания специальным значениям, формирующим предметную область, и отношениям между этими значениями и тому лингвистическому выбору, который обычно делают деятели в данной области. … Этот второй взгляд в своем подходе к предмету больше ориентирован на дискурс. [13, с. 144],  [14, с. 498-499].

Поскольку НТТ представляют собой особый дискурс, связанный с конкретными предметными областями, в этой статье нас будут интересовать работы в области LSP во втором значении этого термина.

О серьезном интересе к этой области со стороны специалистов в области научно-технического перевода свидетельствуют неоднократные упоминания LSP в таких специализированных справочно-энциклопедических источниках, как многотомный «Справочник по переводоведению» [15], [16], «Оксфордский справочник по переводоведению» [17].

Клаус Шуберт, например, прямо говорит, что «в плане языковой формы, технический перевод занимается документами, написанными на языках для специальных целей (LSP)» [15, с. 352]. Сью Эллен Райт обращает внимание на отмеченную выше двусмысленность термина LSP, но четко формулирует понимание, принятое в западном переводоведении:

Предметная область текста согласуется с ее специальным языком. («Язык для специальных целей» (LSP) может вводить в заблуждение, особенно в американском варианте английского языка, где он обычно ассоциируется с преподаванием иностранного языка.) Специальный язык – это «язык, используемый в предметной области и характеризующийся применением особых языковых средств выражения, [которые] всегда включают в себя терминологию и фразеологию конкретной предметной области, а также могут иметь стилистические или синтаксические особенности» (ISO 1087-1: 2000). [17, с. 2]

Ранние типологические модели текстов, написанных на LSP (LSP-текстов), появились уже в 1980-х годах на немецком языке. Автором одной из таких моделей является Отто Хоффман. Так, в работе «Специальный язык коммуникаций» он классифицирует предметные области НТТ по уровню абстрагирования, с которым связывает используемый в НТТ язык по семиотическим и коммуникативным характеристикам (см. табл. 2) [18, c. 64-70].

Табл. 2. Уровни абстрагирования LSP по Л. Хоффману.

Уровни абстрагирования	Семиотические характеристики	Коммуникативные характеристики
«Язык теоретико-фундаментальных наук»	Искусственные символы для элементов и отношений	Ученые между собой
«Язык экспериментальных наук»	Искусственные символы для элементов, отношения выражены естественным языком (синтаксис)	Ученые и инженеры между собой, младший научный и технический персонал
«Язык прикладных наук и техники»	Естественный язык с очень высокой долей терминологии и строго определенным синтаксисом	Ученые, инженеры и руководители материального производства
«Язык материального производства»	Естественный язык с высокой долей терминологии и сравнительно свободным синтаксисом	Руководители материального производства, мастера или квалифицированные рабочие
«Язык потребления»	Естественный язык с некоторым количеством  терминов и свободным синтаксисом	Представители материального производства, торговые представители и потребители

Как отмечает Торстен Ролке, данная классификация не охватывает все сферы LSP, в т.ч. НТТ. В качестве одного из способов усовершенствования этого подхода Ролке предлагает дифференцировать предметную область по отдельным секторам «с указанием каждого конкретного случая в разных плоскостях и многочисленных смешанных и специальных формах». [19, с. 162]

Еще одна ранняя модель текстов, восходящая к работам К. Бюлера и напоминающая типологию К. Райс, была предложена Дитером Моном и Роландом Пелкой. В работе «Специальные языки. Введение» они различают три «базовых типа» специального текста (Fachtexte):

• «Информативные» специальные тексты, выполняющие репрезентативную функцию: «уведомления, комментарии, извещения, сообщения, мнения, обзоры, протоколы, стенограммы, информационные бюллетени, отчеты, сертификаты» и т.д.
• «Инструктивные» специальные тексты, выполняющие апеллятивную и направляющую функцию: «инструкции, руководства, советы, брифинги, предложения, справки, сообщения, учебники, экспертизы» и т.д.
• «Директивные» специальные тексты, выполняющие апеллятивную и прескриптивную функцию: а) «решения, инструкции, процедуры, правила, приказы, резолюции, определения, распоряжения, указы, стандарты, сообщения, руководства, инструкции, циркуляры»; б) «заявки, запросы, заявления, заказы, соглашения, контракты, жалобы, возражения, решения, разрешения, постановления» и т.д. [20, с. 127]

Ролке указывает, что «разница между инструктивным и директивным текстом заключается в обязывающем характере обращения; низкая для инструктивных (не институализированных) текстов и высокая для директивных (институализированных) текстов (и соответствующим образом санкционированных)». Проблематичность такой дифференциации Ролке видит в том, что апеллятивный характер текстов данных типов не находит соответствующего аналога в текстах информативного типа. Кроме того, авторы этой классификации не рассматривают структуру специальных текстов. А то, что одни те же термины, такие как «инструкции» (“Anleitung”) и «сообщения» (“Mitteilung”), встречаются несколько раз, говорит о том, что «создать точную классификацию из этих трех типов практически невозможно». [19, с. 166]

Иным путем, чем Мон и Пелка, согласно Ролке, пошла Розмари Глезер, предложив классификацию из 26 типов специальных текстов, разделенных иерархически в группы по различным критериям». Эта классификация воспроизведена в табл. 3 [21].

Табл. 3. Классификация специальных текстов по Р. Глезер.

Письменная коммуникация	Специальная внутренняя коммуникация	Монография Статья в научном журнале Текст, связанный с профессиональной деятельностью Статья в энциклопедии Научный обзор Анонс книги Аннотация - аннотация для конференции - аннотация статьи в научном журнале Некролог ученого Письмо в редакцию профессионального журнала
	Специальная внешняя коммуникация	Дидактические специальные типы текстов - учебник школьный учебник университетский учебник - документ открытого университета Типы популярных специальных текстов - статья в научно-популярном журнале - обзор научно-популярной книги - нехудожественная литература - учебный текст - школьный проспект
	Специальные типы текстов, связанных с потреблением	Тексты, связанные с товарами Тексты, рекламирующие технику
Устная коммуникация		Лекция - пленарная лекция на конференции - речь нобелевского лауреата - лекция, связанная с повышением профессиональной квалификации

Ролке считает эту классификацию также неудовлетворительной, поскольку в ней не приводится исчерпывающий список специальных текстов, а также используются критерии, которые не учитывают особенности специального языка или самого текста. [19, c. 167]

Заметным шагом в разработке классификации НТТ в контексте теории LSP, стала прагматическая модель Сусанны Гопферих, представленная, в частности, в ее работах 1995 года [22] и [23], которая также оказала серьезное влияние на дальнейшие исследования в области перевода (см., напр., [2], [19], [24]).

Необходимость в совершенствовании классификации LSP-текстов Гопферих объясняет недостатками предыдущих моделей:

В общей типологии Райс (…), например, все типы LSP-текстов, включая научно-технические за исключением рекламы, сведены в одну категорию «информативных» текстов. Таким образом, типология Райс не допускает никакой дифференциации внутри этой категории текстов, которые в действительности далеко неоднородны…  С другой стороны, типологии, которые охватывают только ограниченный диапазон текстов также не годятся, поскольку они не обеспечивают необходимой степени абстрагирования, и поэтому им не удается обнаружить характеристики, общие для родственных типов текстов. [23 с. 306]

Свой подход она считает «средним путем», предлагая рассматривать все типы научно-технических текстов в рамках типологии LSP; LSP-тексты определяются ею как «тексты, чья основная функция – передавать (специальное) знание». Различия между научными и техническими текстами, по ее мнению, делать не имеет смысла из-за «размытости» границы между ними, а, кроме того, полагает она, «можно ожидать, что эти две группы текстов будут иметь больше сходств, чем различий, что касается конвенций в части типологии текстов». Также, отмечает она, классификация должна быть достаточно строгой и удовлетворять «критериям дифференциации» (Differenzierungskriterien), теоретически обоснованным Х. Изенбергом и М.А. Гвензадзе. Поскольку область науки и техники «имеет самую высокую потребность в переводах», Гопферих подчеркивает важность прагматической типологии для технических писателей и переводчиков и утверждает, что ее модель «учитывает потребности этих групп». Тексты устного происхождения ею тоже исключены из рассмотрения, поскольку, по ее мнению, письменная и устная коммуникация «имеет фундаментальные различия, которые требуют отдельных типологий или, по крайней мере, рассмотрения в разных типологических категориях». [23 с. 306-308]

Классификация письменных НТТ, разработанная С. Гопферих, воспроизведена на рис. 5 [22, с. 124], [23, с. 309].

Рис. 5. Прагматическая типологическая модель С. Гопферих.

Гопферих определяет 4 категории LSP-текстов, которые имеют одну «общую коммуникативную функцию передачи информацию», которые далее дифференцируются по «типу информации и цели, с какой та передается»:

Коммуникативная функция нормативно-правовых текстов состоит в установлении правового обоснования или соответствующего стандарта. …

Коммуникативная функция целевых актуализирующих текстов – передавать информацию с целью развития науки и техники. …

Дидактико-инструктивные тексты передают информацию с целью интеллектуального обогащения, развлечения или практического применения.

Коммуникативная функция текстов-компиляций – давать обзор знаний, передаваемых в текстах остальных трех категорий и обеспечивать доступ к этим знаниям. [23, с. 308-309]

Автор указывает, что порядок следования этих категорий неслучаен: они идут одна за другой таким образом, «что степень их техничности и абстрактности снижается слева направо, а их потенциальная читательская аудитория возрастает». Нормативно-правовые тексты и тексты-компиляции имеют особый статус: первые, потому что являются переходными между LSP-текстами и юридическими текстами, а вторые – потому что являются производными от текстов остальных трех категорий. Каждая из категорий имеет дальнейшую дифференциацию. Гопферих также проводит важное различение между «первичной» и «вторичной» функцией текста. Первичная функция – это «основная цель текста, т.е. цель, с какой он написан»; все остальные (потенциальные) функции текста – вторичные. В данной типологической модели все тексты «классифицируются по их первичной функции, поскольку именно она предопределяет их содержание, язык и организацию». [23, с. 310-311]

Описывая подкатегории, Гопферих поясняет, в частности, различие между «однонаправленными» и «двунаправленными» текстами: в первых (теоретические тексты)

«информация течет только от текста к читателю», в то время как во вторых (тексты, ориентированные на взаимодействие человека и техники) получатель получает информацию из текста (одно направление) и применяет ее по отношению к предмету изложения в тексте (второе направление). Самая нижняя категория типов вторичных текстов отделена от остальных категорий, поскольку «они не обязательно могут принадлежать к той же самой категории LSP-текста». [23, с. 312-315]

Признавая, что предложенная типология НТТ «охватывает только сравнительно ограниченный диапазон текстов», она утверждает, что эта классификация потенциально может быть расширена и на другие  области LSP, а характер такого расширения «не обязательно должен быть двухмерным». Свое предположение она иллюстрирует рисунком, воспроизводимым ниже (рис. 6) [23, с. 319].

Рис. 6. Концептуальная трехмерная типологическая модель С. Гопферих.

В приложении к переводу Гопферих полагает, что предложенная модель поможет преодолеть, с одной стороны, недостаток модели К. Райс, сводившей переводческие стратегии для всех «информативных текстов» к соблюдению принципа «инвариантности содержания», а с другой стороны, недостаток противоположного взгляда, согласно которому переводческие стратегии следует привязывать к индивидуальным типам текстов:

… Хотя некоторые типы текстов создают весьма специфичные трудности для перевода по некоторым критериям, в большинстве случаев типы текстов, имеющие аналогичные коммуникативные функции, могут группироваться в более крупные категории (как те, что представлены в вышеприведенной типологии LSP-текстов) и обрабатываться одинаково по многим критериям (…). [23, с. 321]

Итак, как мы увидели, в постсоветском и зарубежном переводоведении типология научно-технических текстов традиционно опирается на классические работы К. Райс 1970-х годов. Однако за последние несколько десятилетий появилось немало работ, которые свидетельствуют о том, что поиск оптимальных типологических моделей текстов, в т.ч. и для целей перевода, продолжается. Так, в постсоветском переводоведении одной из таких попыток пересмотра модели К. Райс стала транслатологическая модель И.С. Алексеевой. В части перевода научно-технических текстов перспективным направлением исследований является область LSP, поскольку в типологических моделях, разработанных в рамках этой концепции, в частности, в прагматической модели С. Гопферих, специфика таких текстов рассматривается более целенаправленно. Можно ожидать, что практическое освоение результатов этих исследований переводческим сообществом приведет также и к повышению качества анализа и оценки перевода текстов этого типа с целью перевода.

---

[i] См., например, [1, c. 246], [25, c. 22],хотя сама К. Райс в числе своих предшественников называет работы таких теоретиков перевода, как Э.Т. де Пуккиарелли, Ф. Айяла, О. Каде, Ж. Мунэн, А.В. Федоров и др. [4, c. 204-207].

[ii] Встречается и альтернативное название этой области прикладной лингвистики – Language for Specific Purposes, LSP, напр., в [15] и во многих статьях, включенных в 10-томную «Энциклопедию прикладной лингвистики» [26].

В предыдущей статье [1] мы проанализировали типологические модели научно-технических текстов в рамках общей теории перевода и в работах, написанных в контексте концепции прикладной лингвистики Language for Special Purposes (LSP).

В этой статье мы продолжим наш анализ, перейдя к обсуждению  типологических моделей научно-технических текстов, появившихся за последние 10-15 лет, которые могут быть использованы при решении задач перевода.

Учитывая бурное развитие прикладной лингвистики и переводоведения в последние полтора десятилетия (см., напр., [2, с. 10-11], [3, c. 1-2]), не следует удивляться, что и прагматическая модель научно-технических текстов Сюзанны Гопферих (которой мы закончили наше обсуждение в [1]) не оказалась последней в череде предложений по совершенствованию типологии текстов, написанных на LSP (LSP-текстов), включая и научно-технические тексты (НТТ). Расширилась и география исследований. Если на ранних этапах явно доминировали исследования на немецком языке, то позднее стал более заметен вклад специалистов, пишущих на других языках, в частности, на испанском языке.

Так, испанский лингвист Чело Варгас в своей работе «Прагматическая модель классификации текста для составления корпусов LSP-текстов» [4] в числе своих непосредственных предшественников называет, помимо ожидаемых имен немецкоязычных авторов, называет имена аргентинских таких специалистов, как Г. Сиапускио и И. Кугуель. Типологическая модель последних (восходящая к работам немецких авторов В. Хайнеманна и Д. Фивегера) включает четыре уровня анализа текста на LSP (по функции, по ситуации, по семантическому содержанию, по форме) [5].

Свой собственный метод исследования Варгас формулирует очень четко:

Я применяю прагматический подход, поскольку исхожу из предположения, что лингвистические или внутренние характеристики жанра зависят от его коммуникативной цели. Таким образом, прагматическая или коммуникативная типология позволит свести значительное разнообразие жанров к ограниченному числу текстовых категорий и подкатегорий. [4, c. 304]

Она полагает, что положенные в основу такой модели прагматические принципы позволят «различать и классифицировать специальные тексты более точно». Ее типология организована иерархически с учетом двух аналитических критериев: а) «ситуационного» и б) «функционального». Эта типологическая модель воспроизведена на рис. 1 [4, с. 304-305].

Комментируя элементы своей модели, Варгас указывает на то, что ситуационные элементы – «область» (field), «компетентность» (tenor), «вид» (mode) – заимствованы ею из работ М.А.К. Халлидея и Р. Хасан [6], [7]. Под «областью» Варгас, вслед за Халлидеем и Хасан, понимает «социальные взаимодействия, происходящие в широком контексте, включающем язык в качестве своей составной части». Ситуация дискурса может варьироваться от общей, или повседневной, до технической, или специализированной. Характеристика «компетентность» устанавливает «отношения между участниками коммуникации в избранной области исследования», которые она поясняет схемой, воспроизведенной на рис. 2 [4, с. 306-307].

Характеристика «вид» «указывает на способ, каким текст был создан изначально». Два основные вида текста – устный и письменный (однако в дальнейшем устные тексты автором не рассматриваются). [4, с. 307]

Коммуникативные функции в своей модели Варгас заимствует с незначительным изменением из рассмотренной нами в [1] модели С. Гопферих [8, с. 309], выделяя пять основных функций: «информативную», «нормативно-правовую», «дидактико-инструктивную», «популяризаторскую» и «компилятивную». Опираясь на работу Р. Глезер [9], Варгас связывает функции «с одной стороны, с типом отношения, установленным между собеседниками (компетентность), а, с другой стороны, с соответствующим жанром». [4, с. 308]

Применение своего метода Варгас демонстрирует на примере типологии текстов в конкретной специальной области (отрасли экономики) – добыча и обработка камня (см. рис. 3 [4, с. 310]).

Дифференциация жанров (типов) текстов с учетом компетентности участников коммуникации, безусловно, интересная идея, и мы вернемся к ее обсуждению ниже. Однако ее практическое воплощение в модели вызывает определенные вопросы. Так, судя по модели, «каталоги» в коммуникации профессионала с полупрофессионалом выполняют «информативную функцию», а в коммуникации профессионала с непрофессионалом – «популяризаторскую». Вопросы: идет ли речь об одних и тех же документах или о разных? если это одни и те же документы, то каким образом их отнесение к разным категориям согласуется с «критериями дифференциации», о которых писала С. Гопферих в [8]?     

Немецкий исследователь Торстен Ролке подходит к описанию своей типологической методологии, анализируя и критикуя модели своих предшественников: Л. Хоффмана, Р. Глезер, Д. Мона, Р. Пелки, С. Гопферих и др.[i] Считая, что классификация Гопферих «довольно точно отражает реальность типологии (немецкоязычных) специальных текстов», он называет два недостатка. Оба недостатка, по его мнению, связаны с непоследовательным применением критериев в модели Гопферих. Во-первых, применение одного критерия для двух типов текстов (критерий «отбор/сжатие» – для типов «первичных» и «вторичных» текстов). Во-вторых, характеристика типов текстов, входящих в одну категорию, неодинаковым числом критериев («нормативный акт» – 1 критерий, «отчет» – 2 критерия, «учебник» – 3 критерия). Кроме того, некоторые типы текстов (напр., «реферат», «обзор») «не относятся ни к какой определенной категории, но неоднократно упоминаются».[ii] [10, с. 165-169]

Подобно Ч. Варгас, Т. Ролке рассматривает коммуникацию между разными группами участников. Свое видение этой коммуникации он иллюстрирует схемой, воспроизведенной на рис. 4 [10, с. 162].

Рис. 4. Области и участники специальной коммуникации Т. Ролке.

Как видно из схемы, в отличие от Варгас, Ролке рассматривает только две группы коммуникантов: профессионалов и непрофессионалов. Между этими группами он различает 5 типов взаимоотношений:

• Коммуникация между профессионалами по одному и тому же предмету (тип 1)…
• Коммуникация между непрофессионалами в конкретной предметной области (тип 2)…
• Коммуникация между профессионалами разного уровня или из разных дисциплин в пределах одного предмета (тип 3)…
• Коммуникация между профессионалами по предмету и непрофессионалами в соответствующей предметной области (тип 4)…
• Коммуникация между профессионалами по разным предметам (тип 5)… [10, с. 163-164]

Ролке также полагает, что для построения типологии LSP-текстов в качестве критериев «целесообразно применить лингвистические функции», предлагая провести различие между «апеллятивно-функциональными» и «символически-функциональными» текстами. К этим двум «измерениям» он добавляет понятие «посредничество» или «концептуальность», заимствованное из работы [11]. [10, с. 169-170].

Учитывая постепенный характер изменений между апеллятивно-функциональными, символически-функциональными и концептуальными типами текстов, Ролке предлагает рассматривать трехмерную типологическую модель, которая воспроизведена на рис. 5 [10, с. 172].

Рис.5. Трехмерная типологическая модель текстов Т. Ролке.

Ролке так характеризует измерения, в которых «перемещаются» тексты

• символическое измерение: тексты информационного характера, которые перемещаются между полюсами «актуализирующие» (техническая инновация) и «подтверждающие» (дидактическая переработка).
• апеллятивное измерение: тексты инструктивного характера, которые перемещаются между полюсами «регламентирующие» (низкая степень ответственности) и «санкционирующие» (высокая степень ответственности).
• концептуальное измерение: тексты, касающиеся технических объектов и фактов, которые перемещаются между полюсами «письменная форма» (сложный и очевидный дизайн текста, имеющий высокую степень согласованности и связности) и «устная форма» (простой и неочевидный дизайн текста, имеющий низкую степень согласованности и связности). [10, c. 171]

Применив указанные типы трехмерной классификации текстов, Ролке выделяет восемь типов специальных текстов, которые приведены в табл. 6 [10, с. 173].

Табл. 1. Классификация типов текстов Т. Ролке (с примерами).

	АПЕЛЛЯТИВНЫЕ
	регламентирующие		санкционирующие
	КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ
СИМВОЛИЧЕСКИЕ	письменные	устные	письменные	устные
актуализирующие	Тип 1: Статья в научном журнале	Тип 2: Обсуждение новых результатов в лаборатории	Тип 3: Решение о заключении под стражу после суда	Тип 4: Рабочий инструктаж во время эксперимента в научной лаборатории
подтверждающие	Тип 5: Статья в научно-популярном журнале	Тип 6: Разговор со студентами об объектах испытаний	Тип 7: Напоминание о просроченных платежах	Тип 8: Напоминание о мерах оказания неотложной помощи

Подытоживая свои рассуждения, он отмечает, что причиной прежних неудачных попыток классифицировать LSP-тексты (в немецкоязычной литературе) была «неспособность учесть их разнообразие в части полноты, природы их дифференциации и позиционирования отдельных текстов»:

Причина обычно заключается в методе классификации, который ограничивается только частью профессиональных и коммуникативных областей и рассматриваемых типов текстов…  Общие и частные исследования терминологий и специальных текстов нуждаются в такой классификации, которая обеспечит надежное и правильное позиционирование всех многообразных лингвистических явлений и текстов. [10, c. 173]

Ролке предлагает три пути решения этой задачи в отношении специальных языков и специальных текстов: 1) горизонтальную типологию в части языка и коммуникации по отраслям экономики; 2) вертикальную типологию в части коммуникации профессионалов с непрофессионалами; 3) типологию специальных текстов в многоуровневом спектре символических и апеллятивных функций текста и концептуального дизайна текста. Общую типологию LSP и LSP-текстов он приводит в таблице, воспроизведенной ниже (табл. 2 [10, с. 173]).

Табл. 2. Общая типология  LSP Т. Ролке

Горизонтальная: отрасли экономики	Вертикальная: профессионалы и непрофессионалы	Типы текстов: символические, апеллятивные, дискурс
Первый уровень: добыча полезных ископаемых	Профессионалы по одному и тому же предмету (тип 1)	актуализирующие-регламентирующие тексты письменной природы (тип 1)
Второй уровень: переработка руды	Непрофессионалы в конкретной предметной области (тип 2)	актуализирующие-регламентирующие тексты устной природы (тип 2)
Третий уровень: услуги	Профессионалы разного уровня или из разных дисциплин в пределах одного предмета (тип 3)	актуализирующие-санкционирующие тексты письменной природы (тип 3)
	Профессионалы по предмету и непрофессионалы в соответствующей предметной области (тип 4)	актуализирующие-санкционирующие тексты устной природы (тип 4)
	Профессионалы по разным предметам (тип 5)	подтверждающие-регламентирующие тексты письменной природы (тип 5)
		подтверждающие-регламентирующие тексты устной природы (тип 6)
		подтверждающие-регламентирующие тексты письменной природы (тип 7)
		подтверждающие-регламентирующие тексты устной природы (тип 8)

Сам Ролке сдержанно оценивает результативность своего исследования, считая его всего лишь «дополнением к существующим эмпирически определенным классификациям». Действительно, то, что мы получили – это не общая типология, а три набора типологических критериев, связь между которыми, очевидно, подразумевается, но не указывается.

Хронологически самая последняя типологическая модель НТТ – и что важно для нас – модель, разработанная с точки зрения решения задач перевода, предложена в работах [12] и [13] еще одного немецкого специалиста, Ральфа Крюгера.

Автор, придерживающийся «прототипичного подхода к научно-техническому переводу», при котором не делается «принципиальное различие между переводом и адаптацией» [13, с. 25-26], предлагает классификацию НТТ, «структурированную по трем взаимозависимым направлениям»:

1. первичная функция текста
2. предметная компетентность участников дискурса
3. степень техничности [13, с. 32]

Для своей модели Крюгер заимствует четыре первичные («коммуникативные») функции текста из модели С. Гопферих: нормативно-правовые, целевые актуализирующие, дидактико-инструктивные и компилятивные [1], [8]. [13, с. 32-33]

Подход к определению предметной компетентности у Крюгера имеет не два типа коммуникантов (профессионал, непрофессионал), как у Т. Ролке в [10], а три (профессионал, полупрофессионал, непрофессионал), как у Ч. Варгас в [4]. Крюгер признает относительную грубость такой трехмерной классификации (поскольку в реальности градация компетентности представляет собой континуум), однако полагает что эта классификация «отражает три прототипных коммуникативных сценария в научно-техническом дискурсе и переводе, что важно с теоретической и практической точек зрения» [13, с. 34-35]:

С теоретической точки зрения, коммуникация «профессионал-профессионал» может, например, проявляться в более сильном синтаксическом сжатии по сравнению с коммуникацией «профессионал-непрофессионал». С практической точки зрения, это означает, что переводчику при переводе дискурса «профессионал-профессионал» может понадобиться иметь более высокий уровень знания предмета. [13, с. 35]

Степень техничности НТТ, по мнению Крюгера, «очень тесно переплетается с предметной компетентностью участников дискурса, поскольку коммуникация «профессионал-профессионал» обычно имеет очень высокий уровень техничности, в то время как коммуникация «профессионал-непрофессионал» характеризуется достаточно низким уровень техничности». Для своей модели Крюгер заимствует классификацию, предложенную Р. Арнтцем в работе «Предметный мультилингвизм в праве и технике» [14]. Эта классификация воспроизведена в табл. 3 [13, с. 37].

Табл. 3. Степени техничности (трудности) НТТ по Р. Арнтцу.

Степень трудности	Жанр	Целевые получатели	Требуемые специальные знания
I	энциклопедии, научно-популярные тексты	непрофессионалы, имеющие общий интерес к науке и технике	мало или никаких специальных знаний
II	справочные работы общего характера в области науки и техники	лица, имеющие особый интерес к науке и технике	общие специальные знания на базовом уровне
III	справочные работы в определенной научной/ технической дисциплине	лица, имеющие особый интерес к определенной научной/технической дисциплине	знания в определенной научной/технической дисциплине
IV	вводные руководства и учебники	лица, имеющие интерес к системно представленным/ систематизированным  базовым знаниям	знания научных основ
V	справочники практической направленности в определенной научной/ технической дисциплине	лица, интересующиеся практикой определенной научной/технической дисциплины	практические знания в определенной научной/технической дисциплине
VI	рекламные статьи в научных журналах, информация о товаре	потенциальные пользователи в профессиональном контексте	прикладные научно/ технические знания
VII	статьи в научных журналах	профессионалы, интересующиеся узкоспециальными направлениями в определенной научной/ технической дисциплине	глубокие теоретические и прикладные знания в определенной научной/ технической дисциплине
VIII	руководств по установке, инструкции по сборке	профессионалы по узкоспециальному направлению в определенной научной/ технической дисциплине, работающие в прикладном контексте	подробные прикладные знания в определенной научной/ технической дисциплине
IX	вузовские учебники	студенты, научные работники, работающие в  определенной научной/ технической дисциплине	глубокие теоретические знания в науке и технике
X	научно-исследовательские отчеты	научные работники, занимающиеся теоретическими вопросами	комплексные и подробные теоретические знания в науке и технике
XI	стандарты, патенты, отчеты о применении	инженеры, ответственные за системное планирование	очень подробные теоретические и прикладные знания в науке и технике

В этой таблице коммуникация «профессионал-непрофессионал» примерно соответствует уровням с I по IV, «профессионал-полупрофессионал» – с V по VI, «профессионал-профессионал» – с VII по XI. [13, с. 37-38]

На основании вышеизложенного, Крюгер предлагает классификацию НТТ, воспроизведенную на рис. 6 [13, с. 39].

Рис. 6. Трехмерная классификация НТТ Р. Крюгера.

На схеме тесная связь между тремя «измерениями» показана двойными стрелками, а каждое из них прогрессивно развивается сверху вниз: усложняются функции типов текстов (как в модели Гопферих); увеличивается предметная компетентность коммуникантов (как в модели Варгас); увеличивается степень техничности (как в модели Арнтца). Кроме того, модель визуализирует корреляцию между отдельными элементами этих «измерений»:

Например, компилятивные тексты, обеспечивающие доступ к знаниям, передаваемым другими тремя типами текстов из модели Гопферих, могут классифицироваться как коммуникация «профессионал-непрофессионал», требующая мало или не требующая никаких специальных знаний… Дидактико-инструктивные и целевые актуализирующие тексты находятся где-то в середине этого континуума техничности. В зависимости от целевой аудитории (…), эти тексты больше тяготеют к полюсу «профессионал-полупрофессионал» или «профессионал-профессионал». Нормативно-правовые тексты, с другой стороны, могут почти исключительно считаться коммуникацией «профессионал-профессионал», требующей очень подробных теоретических и прикладных научных/технических знаний со стороны получателей… [13, с. 39]

Итак, как мы увидели на примере типологических моделей научно-технических текстов Ч. Варгас, Т. Ролке и Р. Крюгера, поиск оптимальной классификации, способной учесть все многообразие  текстов этой обширной категории, активно продолжается и в наши дни. Прагматический подход к типологии, установленный моделью С. Гопферих, получил дальнейшее творческое развитие в работах трех названных авторов. Анализ предложенных моделей позволяет нам предположить три вероятных направления, в которых может продолжаться совершенствование типологии научно-технических текстов:

1. Уточнение динамической взаимосвязи между основными типологическими категориями.
2. Уточнение предметной компетентности коммуникантов.
3. Уточнение жанровой (типовой) дифференциации текстов в зависимости от их сложности (техничности).

Все это, конечно, не исключает возможности появления и принципиально новых моделей, построенных с привлечением данных новейших исследований в области переводоведения, прикладной лингвистики и смежных дисциплин.

---

[i] Указанные типологические схемы подробнее охарактеризованы в [1].

[ii] Следует отметить, что на эти замечания можно найти удовлетворительные ответы в тексте статьи, где была помещена эта схема. Элемент «отбор/сжатие» не является «критерием» и относится не ко всем категориям текстов, а только к «текстам-компиляциям», имеющим особый статус. Разное число типов текстов, входящих в одну категорию объясняется тем, что чем «правее» находится категория, тем больше в ней  получателей информации и тем больше их разнообразие (отсюда их большая дифференциация). «Реферат» и «обзор» относятся к «типам вторичных текстов», представляя собой «производные» тексты соответствующих «типов первичных текстов». [8]

Грегори Шрив

Несколько лет назад с небольшим интервалом Д.М. Бузаджи и В.К. Ланчиков опубликовали две статьи – «Скорбный список: О бедах современного российского переводоведения» и «О морфологических проблемах современного российского переводоведения. (Обзор)» [1], [2], – вызвавшие резонанс в переводческом сообществе (см., напр., [3], [4], [5]). Бузаджи и Ланчиков подвергли жесткому критическому анализу новейшие работы российских специалистов в области переводоведения, сравнив положение в российском переводоведении с Алисиным Зазеркальем, где многим горе-авторам «приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте» [1, с. 42], [2, с. 62]. Не прошли мимо их внимания и работы, касающиеся темы междисциплинарных аспектов переводоведения. Вот, что они пишут по этому поводу:

Наконец, страдает современное переводоведение и от такой беды, как дурная междисциплинарность и метафоризация. В хорошей междисциплинарности, безусловно, вреда нет. Перевод уже в силу своей специфики стоит на стыке многих областей – и «прививки» структурной лингвистики, семантики, социологии, прагматики, логики и т.д. дали и продолжают давать переводоведению благотворные импульсы. [1, с. 53], [2, с. 83].

Поскольку статьи Бузаджи и Ланчикова имели обзорный характер и не ставили цели предложить решение обнаруженных проблем, поэтому вопросы междисциплинарности в них специально не рассматривалась.

В этой статье мы рассмотрим тему междисциплинарности в переводоведении более целенаправленно. Сначала мы выясним, как рассматриваются междисциплинарные аспекты в работах советских и постсоветских авторов, а также зарубежных специалистов, а затем попробуем ответить на вопрос о статусе переводоведения среди других научных дисциплин и обозначить основные направления дальнейших переводоведческих исследований в контексте междисциплинарности.

Понимание «хорошей междисциплинарности» Бузаджи и Ланчиковым идейно близко к развернутому определению перевода и (лингвистического) переводоведения В.Н. Комиссарова, и частично воспроизведенное или пересказанное ими в упомянутых статьях [1, с. 43], [2, с. 64-65]:

Перевод – это сложное многогранное явление, отдельные аспекты которого могут быть предметом исследования разных наук. В рамках переводоведения изучаются психологические, литературоведческие, этнографические и другие стороны переводческой деятельности, а также история переводческой деятельности в той или иной стране или странах. В зависимости от предмета исследования можно выделить психологическое переводоведение (психологию перевода), литературное переводоведение (теорию художественного или литературного перевода), этнографическое переводоведение, историческое переводоведение и т.д. Ведущее место в современном переводоведении принадлежит лингвистическому переводоведению (лингвистике перевода), изучающему перевод как лингвистическое явление. Отдельные виды переводоведения дополняют друг друга, стремясь к всестороннему описанию переводческой деятельности. [6, с. 34]

Междисциплинарный характер переводоведения зафиксирован Комиссаровым и в кратком определении переводоведения, включенном им в свой «Краткий словарь переводоведческих терминов»:

Переводоведение – совокупность научных дисциплин, изучающих различные аспекты перевода. [6, с. 248]

И если Комиссаров, говоря о связи перевода и переводоведения с другими научными дисциплинами, не употребляет термина «междисциплинарность», то его современника А.Д. Швейцера можно справедливо считать тем, кто одним из первых ввел это понятие в отечественный переводческий дискурс. Ссылаясь на работы современных ему зарубежных авторов он, в частности, утверждает, что «какой бы «лингвистичной» ни была теория перевода, она не может не обрастать междисциплинарными связями с науками, изучающими социокультурные, психологические и иные аспекты речевой деятельности» [7, с. 14]. Междисциплинарный статус теории перевода, по его мнению, объясняется тем фактом, что «перевод – не только речевой акт, но и акт взаимодействия двух культур, при котором изначальная ситуация порождения исходного текста проецируется на вторичную ситуацию переноса этого текста в другой язык и в другую культуру». Отсюда – тесные связи переводоведения с контрастивной лингвистикой, социолингвистикой, психолингвистикой и семиотикой [7, с. 205]. Однако, как отмечает автор, в этой области, «где тесно переплелись интересы семиотики, лингвистики текста и теории перевода», делаются только первые шаги «к выработке междисциплинарного подхода и применению его на эмпирическом уровне» [7, с. 41].

В постсоветский период наиболее развернутую характеристику междисциплинарных аспектов переводоведения дал Н.К. Гарбовский в своем учебнике «Теория перевода» [8]. посвятив ему специальный раздел «Междисциплинарный подход к изучению перевода». Ссылаясь на одну из последних работ А.Д. Швейцера [9], Гарбовский полагает, что Швейцеру не удалось вполне отказаться от «лингвистического подхода», поскольку «Швейцер видит причину междисциплинарности теории перевода в расширении горизонтов науки о языке»:

Не теория перевода преодолела рамки лингвистики, а сама лингвистика расширила свои границы, вышла за пределы изучения системных явлений в языке, обратилась к речи, порождение и восприятие которой обусловлены не только собственно лингвистическими, но и культурными, социальными, психологическими, эстетическими и др. факторами. Иначе говоря, те явления, что ранее находились в сфере компетенции разных наук, вошли в круг интересов современной науки о языке. [8, с. 202]

Таким образом, полагает Гарбовский, теорию перевода (переводоведение) следует рассматривать «как самостоятельную научную дисциплину, не ограничивая ее только областью лингвистической науки» [8, с. 202]. Тем не менее этот выход теории перевода «за рамки лингвистики» не позволяет, по мнению Гарбовского, сделать вывод о  «междисциплинарном статусе теории перевода, о том, что она является одним из так называемых «дефисных» научных направлений» [i]:

… перевод как объект может изучаться с разных сторон, разными научными дисциплинами. Теория перевода как самостоятельная научная дисциплина не может быть ни междисциплинарной, ни дефисной.

… Признание междисциплинарного статуса теории перевода удобно лишь для того, чтобы уйти от решения весьма сложного вопроса о том, что же является собственным предметом этой науки, ведь междисциплинарность – это не что иное, как рассмотрение объекта сквозь призму предметов разных наук. [8, с. 205-206]

«Объектом» теории перевода (переводоведения) является перевод «как общественное явление»; «предмет», в представлении Гарбовского, «включает в себя лишь основные, наиболее существенные для данного исследования или научной дисциплины стороны объекта», поэтому перевод как «объект» становится «предметом разных наук». Следовательно, ««лингвистика перевода», «философия перевода», «социология перевода», «психология перевода», «сравнительное литературоведение» и др.» не относятся к теории перевода (переводоведению), а «строго говоря, являются предметами соответствующих научных дисциплин». [8, с. 206] Последние замечания Гарбовского в данном разделе о том, что состояние междисциплинарности характерно для научного направления, «покинувшего лоно какой-либо научной дисциплины в связи с тем, что ее границы стали слишком узкими» и что «теория перевода только начинает оформляться в самостоятельную научную дисциплину» (т.е. сейчас фактически находится на стадии научного направления), вносят элемент неопределенности в вопрос о статусе переведоведения: какое место оно занимает среди других научных дисциплин и какие направления его дальнейшего развития представляются наиболее перспективными. На эти вопросы мы постараемся ответить после того, как рассмотрим анализ междисциплинарных аспектов переводоведения зарубежными специалистами.

По мнению А.Д. Швейцера [9], в зарубежной литературе одним из первых обратил внимание на междисциплинарный характер исследований в области перевода Юджин Найда во второй половине 1980-х годов. Так, Найда, в частности, ратовал за социосемиотический подход к переводу, имеющий междисциплинарный характер [10, с. 27-28]. Другие специалисты считают, что «первой работой на Западе, которая рассматривала перевод  и переводы с современной, междисциплинарной точки зрения и наметила программу исследований для ученых, интересующихся ими в качестве предмета изучения» была статья Джеймса Макфарлейна «Виды перевода», увидевшая свет в 1953 году [11, viii].

Однако разговор о развитии междисциплинарных исследований в зарубежном (преимущественно, западноевропейском) переводоведении невозможно вести в отрыве от истории развития самого зарубежного переводоведения (Translation Studies). Широкую известность приобрела периодизация зарубежного переводоведения, которую предложила Мэри Снелл-Хорнби в своей книге «Повороты переводоведения» [12]:

• 1970-е годы: «прагматический поворот» (“pragmatic turn”);
• 1980-е годы: «культурный поворот» (“cultural turn”);
• 1990-е годы: «интердисциплина» (“interdiscipline”), «эмпирический поворот» (“empiric turn”), «глобализационный поворот» (“globalization turn”);
• 2000-е годы: «поворот тысячелетия» (“turn of the millennium”).

Несколько иную периодизацию, также опирающуюся на понятие «поворотов» (“turns”), предложил Майкл Кронин в [13, с. 129]:

• 1960-1970-е годы: «лингвистический поворот» (“linguistic turn”).
• 1980-1990-е года: «культурный поворот» (“cultural turn”);
• 2000-е годы: «межкультурный поворот» (“intercultural turn”).

Ранний период развития зарубежного переводоведения (1960-1970-е годы), названный Энтони Пимом периодом «эклектичной междисциплинарности» [14, с. 194] отмечен интересом исследователей перевода к контрастивной лингвистике [15, с. 14], психологов к устному конференц-переводу [16, с. 54]. По оценке Сьюзен Басснетт, вышедшая в этот период книга Джона Кэтфорда «Лингвистическая теория перевода» [17] заложила основы того, что два десятилетия спустя «переводоведение больше на базируется на лингвистике, а стало междисциплинарной областью, включающей в себя лингвистику, литературоведение, культурные исследования, историю, антропологию, социологию и политологию» [18, с. 3].

«Культурный поворот» 1980-х годов обычно связывают с тем, что в этот период перевод анализировался «в его культурном, политическом и идеологическом контексте» [19, с. 102], что установило «очень полезные междисциплинарные связи в рамках культурных исследований» [19, с. 319]. Важнейшим достижением этого периода М. Снелл-Хорнби считает то, что переводоведение, отделившись «от лингвистики и компаративистской литературы» обрело статус «комплексной и независимой дисциплины в прототипологической модели, охватывающей все виды перевода – от литературного до технического» [20, с. 35]:

Потенциальное предназначение такой концептуальной модели состояло во включении исследований в области устного перевода, терминологии, машинного перевода с привлечением соответствующих областей смежных дисциплин – не только языковедения и литературоведения, но также семиотики, этнологии, социологии и психологии. [12, с. 70-71]

В области устного перевода «пытливые конференц-переводчики, неудовлетворенные непреложными истинами своей профессии, брались за новые, междисциплинарные направления исследования» [21, с. 161]. Примером таких исследований были нейролингвистические эксперименты проводившиеся специалистами в области нейропсихологии совместно с сотрудниками Школы устного перевода Университета Триеста [16, с. 54], [21, с. 161], [22, с. 369].

Последнее десятилетие 20 века было отмечено тем, что переводоведение начало пониматься научным сообществом как «междисциплина» (“interdiscipline”), «контактирующая с целым рядом других областей» [19, с. 8]. Согласно М. Снелл-Хорнби, этот термин, впервые предложенный Гидеоном Тури для характеристики комплексного характера переводоведения, «был принят в качестве ключевого слова на «Венском переводоведческом конгрессе» в 1992 году [12, с. 71], [23]. Джереми Мандей, обсуждая в [15] природу «междисциплины», приводит определение этого понятия Виллардом Маккарти:

Подлинную междисциплину … нелегко понять, финансировать или организовать в мире, уже разделенном дисциплинарными границами … Этот объект существует между существующими областями, взаимодействуя с некоторыми, многими или со всеми из них. [Междисциплина] – это финикийский торговец среди оседлых народов. [24]

Вслед за Маккарти Мандей называет переводоведение «финикийским торговцем среди ранее сформированных дисциплин, имеющим важнейшие отношения с такими дисциплинами, как лингвистика (…), современные языки и литературоведение, компаративная литература, культурные исследования (…), философия (…), а в последние годы с социологией и историей» [15, с. 14]. Питер Нюмарк говорит, что природа переводоведения как «междисциплины» проявляется в ее «существенных компонентах и их приложениях, а именно: [в] теории хорошего письменного изложения, критике стилистки и этики языка, а также [в] таких предметах, как культурные исследования, прикладная лингвистика, социолингвистика, психолингвистика, логика и этическая философия» [25, с. 20].

«Поворот тысячелетия» ознаменовался, в частности, появлением вопросов к статусу переводоведения как «междисциплине».

Часть из них приводит Снелл-Хорнби в [12]. Так, Клаус Каиндл считает, что «междисциплины представляют собой не отдельные научные области, а открытые области исследования, к которым имеют доступ различные дисциплины», т.е., это понятие «строго говоря, описывает состояние «без дисциплины»» [26]. Вольфрам Вилльс применяет понятие «междисциплина» к переводоведению только в качестве индикатора «взаимодействие между «двумя культурами» естественных и гуманитарных наук» [27]. [12, с. 71]

Не дает однозначного ответа на вопрос: «Каков статус переводоведения в контексте междисциплинарности?» и Джозеф Ламберт в относительно недавней статье «Междисциплинарность в переводоведении». Так, он напоминает возражения Ива Гамбье против «более или менее механического (часто двустороннего) изучения смежных дисциплин, будь то лингвистика, нарротология, социология, семиотика или что-либо подобное», особенно против «использования ключевых понятий, чья эффективность до сих пор не была протестирована в новой среде (переводоведении) с точки зрения их контекстуальной релевантности» [29, с. 29-42]. [28, с. 84]

С другой стороны, он отмечает, что «переводоведы … признают, что исследования в области перевода не могут быть ни ответственностью, ни компетенцией исключительно переводоведения», и подытоживает:

Традиции различных научных дисциплин оказывают воздействие на конкретные аспекты в многоязычных дебатах и конфликтах, как это демонстрируется «лингвистическим поворотом» в исследованиях организаций или исследованиях в области истории литературы и философии. Переводоведение кардинально сузит свои перспективы, стоит ему только ограничить свой доступ к целому ряду междисциплинарных областей. [28, с. 87-86]

Таким образом, можно констатировать, что сегодня между зарубежными специалистами в области перевода по вопросу о статусе переводоведения в контексте междисциплинарности консенсус отсутствует. Однако отсутствие консенсуса не мешает специалистам предлагать модели, отражающие междисциплинарный характер переводоведения. Несколько моделей связей переводоведения и перевода с другими дисциплинами приведены в табл.1.