Проблема суицида подвергалась философскому анализу ещё до возникновения интегративной области знания – суицидологии. С античных времён и до сегодняшнего дня философия рассматривает феномен суицида[3].
В произведении «Миф и Сизифе» А. Камю высказывает мнение о том, что проблема самоубийства является первостепенной по сравнению с остальными[4].
Первое глобальное осмысление самоубийства начинает происходить в античной философии. Если обратиться к персоналиям величайших философов того времени, то мы увидим, что Платон выказывает крайне неодобрительную позицию к самоубийцам. По его мнению, они заслуживают жестокого наказания в плане лишения погребального места. В философии Аристотеля суицид является неким препятствием, пределом, прерывающим человеческое существование и развитие. Что касается мнения софистов по данному вопросу, то они не давали однозначной оценки суицидальному поступку. По их мнению, человек по-разному ценит свою жизнь, определяет свои действия, поступки. В целом, античные мыслители не только обратились к познанию данного феномена, но и выразили ему оценку. Самоубийство являлось нецелесообразным, разрушающим поступком человека. Данный акт против жизни резко останавливал человеческое развитие и символизировал окончание индивидуального бытия, а также противоречил со сверхбытием. Однако необходимо отметить, что в некоторых ситуациях суицид,как альтруистический поступок находил свое оправдание и не подвергался осуждению [5].
Если обратиться к эпохе Средневековья, то в данный период суицид становится феноменом, крепко связанным с бытием человека. Согласно христианскому мировоззрению самоубийство это зло, отклонение от Бога и пренебрежение им [6].
Осветим некоторые подходы к оценке суицидального поведения.
Н.А. Бердяев высказывал крайне негативное отношение к самоубийству. Ядерный смысл его точки зрения заключается в том, что суицидальный поступок является высшей степенью атеистичности, отрицанием Бога. Суицид с одной стороны является греховным, преступным, заслуживающим осуждение, а с другой вызывает жалость и сострадание к индивидам его совершившим[7].
Что касается современных философских исследователей в рассматриваемом аспекте, необходимо охарактеризовать позицию С.С. Аванесова. Он отмечает, что философское осмысление суицида является фундаментом и предшественником суицидологии как науки не только в хронологическом, но и теоретическом плане. Главный постулат автора заключается в том, что суицидальный акт является выражением онтологической деструкции индивида, его греховности [8]. Д.Н. Бурыгина, О.В. Козлова подчёркивают, что понимание философского аспекта рассматриваемой реальности заключается в исследовании природы суицида и суицидальной культуры. Под суицидальной культурой понимается особое состояние психики, обусловленное деструктивным восприятием бытия личности в общественном бытии. Жизнь в данном случае воспринимается хуже смерти [9].

Таким образом, для философского знания проблема суицида всегда являлась актуальной и не отходила на второй план.
По нашему мнению, аутоагрессивное поведение (внутренние формы суицидального, прямая и косвенная аутодеструкция) является следствием кризиса бытия личности. Суицидальный поступок, как крайняя форма суицидального поведения, независимо от того стал ли он завершенным или нет, может быть обозначен как внутриличностно-деструктивный посткризис бытийности.

К суицидальному поведению можно отнести вид отклоняющегося поведения, представляющий угрозу здоровью и жизни  личности, характеризующийся различным масштабом проявлений, являясь результатом соединения предрасполагающих факторов [4]. В нашем понимании суицидальный риск можно трактовать как степень возможности возникновения суицидальных проявлений как внутреннего (мысли, представления, переживания), так и внешнего (суицидальные действия, поступки) характера. Этиологией риска суицида можно считать личностную дезадаптацию подростка.  Следствием такой дезадаптации  является доминирование суицидальной мотивации[5]. Огромное влияние на формирование суицидальных тенденций в подростковом возрасте оказывает наличие дисфункций в семейных отношениях. К таковым мы относим: гиперопеку, безнадзорность, эмоциональную изоляцию, а также физическое и психическое насилие по отношению к подростку[6].

Наличие речевых нарушений, так или иначе, препятствуют нормальной речевой коммуникации, затрудняют возможности социальной адаптации, межличностного общения. В зависимости от степени тяжести нарушения и фиксированности на нём, могут возникнуть следующие психологические состояния: эмоциональное напряжение, возбудимость, тревожность, импульсивность, неадекватная самооценка аффективные реакции и т.д. [7]. Наличие вышеперечисленных характеристик вполне реально могут стать основой для доминирования суицидальных мотивов.

Целью настоящего исследования является выявление уровня склонности к суицидальному риску подростков с нарушениями речи по сравнению с нормально развивающимися подростками. Всего в эксперименте приняло участие 40 подростков. Поясним, что у 20 испытуемых  диагностированы различные речевые расстройства. Остальную часть выборки составили 20 нормально развивающихся  подростков без речевых нарушений. Возраст испытуемых от 13 до 14 лет.

В рамках психодиагностического инструментария использовались следующие методики:

1. Опросник «Ауто–и гетероагрессия» (Е. П. Ильин) [8].
2. Шкала безнадежности Бека (Hopelessness Scale, Beck) [9].

Перед предъявлением диагностического материала испытуемым были даны устные инструкции по работе с текстами методик. При проведении исследования материал подавался в одинаковой форме и единообразно для двух групп испытуемых.

Рассмотрим результаты диагностики склонности к суицидальному риску. Обозначим испытуемых без нарушений речи как группу 1 (далее Г1), а с нарушениями речи как группу 2 (далее Г2).

При использовании методики Шкала безнадежности Бека (Hopelessness Scale, Beck), мы получили следующие результаты: В Г1 у 25% подростков безнадежность не выявлена, у 40 % выявлена легкая безнадежность, у 20 % умеренная и тяжелая степень безнадежности у 15 %. В Г2 у 15% подростков безнадежность не выявлена, у 35 % выявлена легкая безнадежность, у 20 % умеренная и тяжелая степень безнадежности у 30 %. По результатам применения данной методики, можно сделать вывод, что у подростков с нарушениями речи в 2 раза больше наблюдается тяжелая безнадежность 30 %, тогда как у подростков без нарушений речи данный показатель равен 15 %.

Используя методику «Ауто– и гетероагрессия» (Е. П. Ильин), получены следующие показатели: в Г1 преобладает склонность к гетероагрессии (75 %). Выраженность аутоагрессии составляет 25 %. В Г2 показатели ауто– и гетероагрессии разделились на равные части (50 % и 50 %). Можно констатировать, что у подростков с речевыми нарушениями оказались более выражены аутоагрессивные тенденции.

Таким образом, можно сказать, что для подростков с нарушениями речи в большей степени характерна аутоагрессия и высокий уровень безнадежности. Прослеживается сочетание безнадежности и аутоагрессивных тенденций.

Выявленные данные говорят о том, что исследование суицидального риска должно обязательно входить в диагностическую работу психолога специальной школы. На наш взгляд, вышеперечисленные методики могут быть использованы для скрининговой оценки совершения аутоагрессивных действий. Адекватность и своевременность построения психопрофилактических мероприятий в данном аспекте всецело зависит от  правильно подобранного психодиагностического инструментария. Обозначенная психологическая профилактика должна быть внедрена в соответствующий блок комплексной системы сопровождения подростка с отклонениями в развитии. Эта система понимается нами как комплекс мероприятий, направленных на разработку и внедрение условий и  возможностей для социальной адаптации, обучения, психофизического развития подростка с особыми образовательными потребностями с учетом индивидуально-личностных особенностей и степени выраженности отклонений[10].

Феномен безнадежности является психологическим параметром, лежащим в основе психической дезорганизации. Обозначенная выше методика направлена на измерение негативного отношения личности к будущему [8].

Попытаемся проанализировать опыт применения Шкалы безнадежности в психологических исследованиях.

Т.С. Павловой было подробно рассмотрено применение психодиагностического инструментария в рассматриваемом контексте. Показано, что данная методика активно используется за рубежом в плане диагностики риска совершения суицида в подростковом возрасте. Автор обнаруживает, что существует множество методик не имеющих достаточных данных по обоснованию, валидизации, стандартизации [9].

А.А. Кирпиченко, А.Н. Барышев проводили анкетирование по данной шкале в плане исследования психоэмоционального фона подростков (N=282). Было выявлено, что безнадежность является важным показателем риска совершения суицидального акта. Авторы указывают на целесообразность применения данной методики в плане психодиагностики суицидального риска [10]. Г.С. Банников, Т.С. Павлова, О.В. Вихристюк высказывают мнение о том, что одним из главных этапов профилактики суицида в подростковом возрасте является разработка инструментария, который направлен на выявление склонности к аутоагрессии и антивитальным переживаниям. Безнадежность включает в себя следующие параметры: ощущение беспомощности и пессимистические установки. В итоге констатируется, что безнадежность в сочетании с одиночеством усиливают риск развития суицидальных тенденций. По мнению исследователей, шкала безнадежности может быть использована в учебных заведениях для скринингового выявления у подростков антивитальных переживаний [11]. Мы включали данную методику в комплекс психодиагностического обследования подростков на предмет выявления суицидальных тенденций (N=60). Отметим, что анкета применялась нами при исследовании суицидального риска у подростков с ограниченными возможностями здоровья (с сохранным интеллектом) (N=20). Каких-либо существенных отличий и трудностей в процедуре заполнения анкеты в данной выборке не наблюдалось [12].

Обозначим достоинства данной методики.

1. Отсутствие прямых вопросов о намерениях совершения суицидального поступка.
2. Небольшой объем.
3. Легкость в обработке и интерпретации результатов.
4. Возможность скринингового применения.

Таким образом, данная методика может быть использована для диагностики суицидального риска у подростков. Наряду с безнадежностью нужно оценивать также уровень тревожности, самооценку, склонность к аутоагрессии, наличие суицидальной мотивации.

Такие известные исследователи, как Т.В. Маликова, Д.Г. Пирогов [1], В.С. Ефремов [2], указывают на то, что обозначенная выше научная область находится в стадии интенсивного развития, как в плане теории, так и практики.

Современный исследователь С. С. Аванесов подчеркивает, что философское осмысление суицида является преднаучным этапом формирования суицидологии как научной области. Поэтому, научная суицидология может быть построена на философском основании [3]. Обозначим тот факт, что суицидальная тематика всегда присутствовала в трудах философов. Начиная с античности и до сегодняшнего дня продолжаются дискуссии по данному вопросу. В нашей предыдущей работе мы кратко охарактеризовали взгляды различных философов на проблему суицида [4].

Формирование суицидологического знания можно разделить на два больших этапа: донаучный и научный. В рамках научного этапа можно выделить два периода. В первом периоде суицидальное поведение изучалось отдельными дисциплинами (философия, социология, психология, медицина), каждая из которых пыталась обосновать их этиологию и сущность. Так, психологи не учитывали социальной составляющей суицидального поступка. Психиатры рассматривали суицид как показатель наличия психической патологии. Социологи говорили о влиянии социальных институтов на формирование суицидальных тенденций. Таким образом, к началу XX века назрела необходимость всестороннего исследования проблемы самоубийства. Это и обуславливает начало второго этапа, когда суицидальное поведение начало изучаться комплексно. Комплексный подход стал являться ведущим методологическим принципом суицидологической науки [5].

Развитие суицидологии как интегративной науки характеризуется симбиозом таких процессов, как дифференциация и интеграция знания. Синтез философского, психологического, социологического, психиатрического, юридического знания лежит в основе суицидологического знания. Дифференциация в данной научной области представлена попытками выделения таких предметных областей, как клиническая, детская и подростковая суицидология. Можно констатировать, что рассматриваемая нами научная область находится в стадии активного развития. Оно обусловлено происходящими процессами дифференциации и интеграции знания.

Таким образом, история и философия суицидологической науки, изучает тенденции и закономерности научного познания как деятельности по синтезу суицидологических знаний, взятые в их историческом становлении и рассматривает их в изменяющемся социопсиходуховном контексте.

Внешние формы суицидального поведения представляют непосредственную угрозу жизни и здоровью индивида [1].

Б. Н. Алмазов обследовал  лиц  подросткового возраста, намеренно нанесших себе порезы. При медицинском обследовании лишь у 15% не обнаружено психических отклонений. У остальных обследуемых диагностированы:  пограничная степень умственной отсталости,  психический инфантилизм,  а в 50% случаев – акцентуации характера. А.Е. Личко  связывает суицидальное поведение подростка с наличием определенного типа  акцентуации характера. По его данным, при демонстративном суициде, 50% подростков имели гипертимно – истероидный, истероидный и истероидно – неустойчивый и типы, 32% – эпилептоидно – истероидный и эпилептоидный,  и лишь 18% другие типы акцентуации. При этом суицидальные действия в большинстве случаев совершались личностями с сенситивным (63%) и циклоидным (25%) вариантами акцентуации [2].

При наличии такой модели дисгармонического развития, как психопатии, также присутствуют суицидальные тенденции. Подростки с неустойчивым типом психопатии проявляют склонность к демонстративным суицидальным попыткам. При истерическом типе также возможны демонстративные суицидальные проявления (надрезы в области запястья, пероральный прием медикаментов). Данные попытки предпринимаются с расчетом на психическое воздействие на определенных лиц. Этиологией таких суицидальных актов является недостаток внимания со стороны определенных лиц, ущемленное самолюбие, желание заслужить ореол мученика [3].

Суицидальные тенденции присутствуют при общем психическом недоразвитии. В пубертатном периоде психотравмирующий характер носят ситуации, связанные с переживанием неполноценности, невозможностью принимать активное участие в жизни здоровых сверстников, неправильное, негативное отношение окружающих к подростку с умственной отсталостью. Обозначенные условия могут явиться мощным катализатором к развитию реактивных состояний с субдепрессией, суицидальными мыслями, переживаниями и попытками [3].

Психическое развитие подростков с двигательными (церебральным параличом) и речевыми нарушениями относят к группе дефицитарного.

Осознание и глубокое переживание имеющихся нарушений наблюдается именно в подростковом возрасте. У подростков с церебральным параличом суицидальные тенденции встречаются достаточно часто. Этиологией их возникновения могут являться: потеря родительской любви, чувства отвержения и одиночества, недовольство внешним обликом [4].

Аффективные суицидальные поступки характерны преимущественно для эмоционально-лабильных подростков, чаще с гиперкинетической формой церебрального паралича.

Различные речевые нарушения, так или иначе, препятствуют адекватной реализации речевой функции, затрудняют возможности межличностной коммуникации и социальной адаптации. При этом у  подростков с нарушениями речи формируется фиксированность на дефекте, которая накладывается на индивидуальные психологические особенности. Это является причиной появления эмоционального напряжения, тревожности, возбудимости, импульсивности, аффективных реакций [5]. Вышеперечисленные проявления вполне реально могут стать основой для формирования суицидального поведения.

Итак, различные формы суицидального поведения характерны для подростков с разными вариантами дизонтогенетического развития. Это в свою очередь, обуславливает проведение мероприятий по своевременной диагностике и профилактике рассматриваемой девиации. Следовательно, ощущается потребность исследований подобного рода, имеющих междисциплинарный характер.

Вопросы диагностики и профилактики суицидального поведения у обозначенной категории подростков затрагивались в ряде работ авторов нашего региона [6,7,8,9,10].

При разработке диагностических, коррекционных, профилактических  мероприятий в рассматриваемом аспекте, необходимо учитывать взаимосвязь суицидальных проявлений с психологической симптоматикой того или иного вида дизонтогенеза.

Социальная активность понимается современными авторами как особое личностное качество, способность к действиям в плане приспособления и видоизменения окружающего социума в различных его сферах [2].

Учитывая неблагоприятную эпидемиологическую обстановку с начала 2020 года, связанную с пандемией, различные формы социальной активности оказались во власти ограничительных мер, перешли из реальной формы в виртуальную. Функционирование личности и группы в новых усложняющихся условиях социальной среды положило начало социально-психологическим изысканиям в рассматриваемом контексте. Актуальность исследования обусловлена изучением различных аспектов социальной активности молодежи в условиях пандемической ситуации. Прикладной аспект заключается в возможном использовании полученных результатов в работе служб сопровождения обучающихся в период пандемии и постпандемийный период.

Объект исследования: феномен социальной активности молодежи.

Предмет исследования: взаимосвязь форм социальной активности студентов с восприятием пандемии COVID-19.

Гипотеза исследования: существуют взаимосвязи между различными формами социальной активности студентов с восприятием пандемии COVID-19.

Методики эмпирического исследования:

Анкета, направленная на регистрацию различных форм социальной активности и степени их выраженности (Р.М. Шамионов, И.В. Арендачук, М.В Григорьева с соавт.) [3]; опросник «Восприятие пандемии COVID-19» (Первичко Е.И. с соавт.) [4]. Статистический анализ полученных эмпирических данных: корреляционный анализ по Спирмену.

В исследовании приняли участие 70 респондентов (60% женского пола) в возрасте от 18 до 25 лет, обучающихся в образовательных организациях высшего образования г. Саратова.

Учитывая сложившуюся неблагоприятную эпидемиологическую ситуацию, связанную с распространением COVID–19, опрос проводился в дистанционной форме на базе платформы Google Forms в период с января по март 2022 года.

Выявленные взаимосвязи между формами социальной активности и восприятием пандемии COVID-19 показаны в таблице 1.

Таблица 1. Результаты корреляционного анализа между показателями форм социальной активности и восприятия пандемии

Наиболее значимая положительная взаимосвязь была выявлена между показателями контроля пандемии и образовательно-развивающей активности. Это может означать, что внедрение контролирующих мероприятий со стороны государства (ограничения, профилактические меры, внедрение сертификатов вакцинации), а также соблюдение индивидуальных мер контроля со стороны индивида (вакцинация, ограничение личных контактов и т.д.), обусловливают увеличение образовательно-развивающих мероприятий. Вероятно, что этому способствовало активное внедрение дистанционного (удаленного) обучения на различных платформах и виртуальных площадках. Дальнейшее смягчение карантинных мероприятий (отмена локдауна, смягчение режима самоизоляции) позволило внедрить смешанную форму обучения, проводить очные занятия, но полученный молодежью виртуальный опыт в контексте получения образования, развития личности и приобретения новых навыков расширил границы образовательно-развивающей активности в пандемический период.

Так же была выявлена положительная взаимосвязь между показателями страхом неизвестной болезни и духовной активностью. Можно предположить, что постоянное и заостренное беспокойство за свое здоровье обусловило увеличение активности, направленной на сохранение, усвоение и воспроизведение культурных и духовных ценностей. По-видимому, духовная активность, пусть даже в большей степени и в виртуальной среде, позволяла регулировать эмоциональное состояние, отвлекаться от пандемического контента. Благодаря этому индивиды стали больше для себя раскрывать мир искусства, чтобы немного отвлечься от ситуации с COVID-19.

Была выявлена отрицательная взаимосвязь между шкалой, оценивающая угрозу для жизни и альтруистической активностью. Из всех видов альтруистической деятельности наиболее активной является волонтерская, которая заключается в оказании помощи пожилым людям, многодетным семьям, инвалидам. Многие молодые люди отказались от подобной деятельности, потому что боялись инфицировать себя и своих близких. В статье Е. Н. Рогова и Л. С. Яницкого [5] были описаны разные мнения студенческой молодежи о волонтерской деятельности. Большинство студентов поддерживают данную активность, и считают её необходимой в ситуации пандемии, но они не хотят подвергать опасности жизнь своей семьи, поэтому частично отказываются от данной деятельности.

Таким образом, ситуация, связанная с пандемией, отразилась на образовательно-развивающей, духовной и альтруистической активности. Прикладной аспект заключается в возможном использовании полученных результатов в работе служб психолого-педагогического и социального сопровождения обучающихся в период пандемии и постпандемийный период. Наиболее общие рекомендации по результатам исследования могут быть обозначены следующим образом: расширение границ образовательно-развивающей и альтруистической активности в виртуальной среде; реализация духовной активности в плане регуляции эмоционального фона.

Актуальность исследования обусловлена изучением различных аспектов киберагрессии. Прикладной аспект заключается в возможном использовании полученных данных в рамках превентивной работы с молодежью.

Цель исследования – изучить проявления кибербуллинга у представителей молодежи.

Объект исследования – кибербуллинг как социально-психологический феномен.

Предмет исследования – особенности проявления кибербуллинга у молодежи.

Общая гипотеза исследования: молодежь реализует практики кибербуллинга в виртуальной среде.

Частные гипотезы исследования:

1. Виды кибербуллинга взаимосвязаны между собой.
2. Уровни проявления кубербуллинга у лиц женского и мужского пола различаются между собой.

Дизайн исследования.

Эмпирическому этапу предшествовало краткое рассмотрение истории вопроса и современного понимания термина «кибербуллинг». Сам эмпирический этап включал в себя заполнение респондентами анкеты, предназначенной для выявления фактов совершения определенных форм девиантной активности лиц молодого возраста в киберпространстве (А.А. Шаров) [2]. Затем применялись методы статистического анализа эмпирических данных (коэффициент ранговой корреляции Спирмена, U – критерий Манна-Уитни) и проводился их анализ.

Зарубежные исследователи приходят к выводу о том, что под кибербуллингом понимается один из видов агрессивного поведения, целью которого является психологическое преследование третьих лиц с использованием при этом цифровых средств (гаджетов, онлайн-игр, социальных сетей). В России понятийный аппарат данного явления находится в стадии формирования. Наиболее обобщенно под онлайн-травлей понимаются целенаправленные агрессивные и обычно умышленные действия, совершаемые человеком или группой лиц с использованием электронных форм воздействия по отношению к жертве, которая, в свою очередь, ничего не может противопоставить агрессору [3].

Подчеркнем, что данная проблематика находится в поле зрения зарубежных и отечественных авторов. Так, в работе, выполненной португальскими учеными на основе 159 исследований, подтверждено, что показатель выраженности киберагрессии за один год варьируется от 3,0 % до 39,0 %, а рейтинг пострадавших от неё колеблется от 1,0 % до 61,1. В другом исследовании, проведённым «EU Kids Online» и охватившем более 25 000 молодых людей в промежутке от 9 до 16 лет из 25 стран Евросоюза, 19 % детей знают о существовании кибербуллинга. В Бельгии треть студентов сообщают, что они стали жертвами интернет-травли, и около пятой части опрошенных утверждают, что сами были непосредственными участниками киберагрессии. По опросам итальянских исследователей, около 20–22 % подростков заявили, что подвергались негативным воздействиям онлайн-травли по крайней мере один раз [4]. В нашей стране около 23% пользователей становятся жертвой кибербуллинга онлайн или офлайн, при этом пятая часть из них подвергается обидам и унижениям либо каждый день, либо 1-2 раза в неделю [5,6].

Перейдем к анализу практической части нашей работы. Выборка исследования составила 30 респондентов (57% женского пола) в возрасте от 18 до 20 лет. Полученные эмпирические данные были импортированы из Google Forms, перекодированы а затем импортированы в статистический пакет SPSS Statistics 22.0.

В результате проведения эмпирического исследования выявлено, что представители молодого поколения принимают участие в рамках реализации практик кибербуллинга (значение медианы по шкалам от 1,0 до 3,0). Выявлены значимые положительные взаимосвязи между видами кибербуллинга: (флейминг и харассмент 0,596 при р<.001), (харассмент и очернение 0,856 при р<.001), (имперсонация и флейминг 0,799 при р<.001). Можно предположить, что взаимосвязь практик кибербуллинга, на наш взгляд, обусловлена особенностями взаимодействия в киберпространстве. Это асинхронность общения, чувство безопасности, анонимность, минимизация вмешательства надзорных инстанций. Обозначенные слагаемые в своей совокупности нивелируют границы этических основ коммуникации и могут провоцировать посылы кибербуллинга другим участникам взаимодействия. Ослабление психологических барьеров, отсутствие принятых правил, норм виртуального общения приводит к увеличению проявления практик кибербуллинга и одна форма усиливает другую и (или) провоцирует ее возникновение. Можно предположить, что ситуация связанная с пандемией и различного рода ограничения в виртуальной среде, связанные с проведением специальной военной операции стали одной из причин переплетения обозначенных девиантных практик. Примечательно, что не выявлено статистически значимых различий в реализации видов кибербуллинга по полу. Судя по всему, равномерный характер проявления кибербуллинга обусловлен особенностями виртуальной среды (минимизация вмешательства надзорных органов, асинхронность общения, ощущение безопасности и анонимности). По всей видимости, пол не играет определяющей роли в контексте проявления кибербуллинга, а ведущим фактором являются вышеперечисленные особенности киберсреды.

Таким образом, виды кибербуллинга взаимосвязаны между собой и не различаются в рамках проявления по полу.

Прикладной данной работы заключается в возможном использовании полученных результатов в работе с молодежью в рамках планирования и проведения профилактических мероприятий (превенция киберагрессии).