УДК 821.161.1:82.02

НЕТИПИЧНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ КАК СПОСОБ ОТРАЖЕНИЯ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ РАССКАЗЧИКА В ПРОЗЕ Н. КОНОНОВА

Быкова Алина Романовна
ФГАОУ ВО «Южный федеральный университет»
магистрант кафедры теории языка и русского языка

Аннотация
В аспекте когнитивной организации художественных текстов Н. Кононова нетипичное повествование проливает свет на процессы самоидентификации рассказчика, характер его восприятия реального мира. Механизм концептуальной интеграции отражает автобиографическую память рассказчика, его смысловую позицию в отношении переживаемых событий.

Ключевые слова: концептуальная интеграция, нетипичное повествование, проза Николая Кононова, рассказчик, смыслообразование, текстуальные миры


UNNATURAL NARRATIVE AS A WAY OF NARRATOR’S AUTOBIOGRAPHICAL MEMORY REFLECTIONG IN N. KONONOV’S PROSE

Bykova Alina Romanovna
Southern Federal University
magister of language theory and Russian language department

Abstract
In the aspect of N. Kononov’s literary text cognitive organization the unnatural narrative sheds light on the processes of the narrator’s self-identification, peculiarities of his real world perception. The mechanism of conceptual integration reflects the narrator’s autobiographical memory, his conceptual position in regard to events experienced.

Keywords: conceptual integration, narrator, Nicolay Kononov’s prose, sense-making, textual worlds, unnatural narrative


Рубрика: Лингвистика

Библиографическая ссылка на статью:
Быкова А.Р. Нетипичное повествование как способ отражения автобиографической памяти рассказчика в прозе Н. Кононова // Гуманитарные научные исследования. 2016. № 10 [Электронный ресурс]. URL: http://human.snauka.ru/2016/10/16982 (дата обращения: 21.11.2016).

В разнообразных исследовательских перспективах, анализирующих форму и функции художественного повествования – будь это классическая или постклассическая нарратология, лингвистика текста или когнитивная теория читательского восприятия текста – вопрос о воображаемых мирах литературного прозаического произведения занимает сильную позицию, находится в центре внимания текущих дискуссий, неявно прослеживается при анализе пограничной проблематики [1], [2], [3]. Воображаемые миры художественных текстов воздействуют на структуры знаний читателя об объективном мире, которые подвергаются динамическим изменениям в результате читательского приобретения в процессе постижения этих миров нового жизненного опыта. Воображаемые миры порождаются творческими индивидами, а поэтому постижение художественного текста – это «чтение» другого сознания [4], [5], [6]. Данное суждение представляет собой базовую предпосылку когнитивной нарратологии в попытке многогранно выявить специфику функционирования повествовательного текста.

С целью реконструкции и интерпретации воображаемых текстуальных миров адресат неизбежно перепрофилирует свои когнитивные оценки объективного мира, актуализует личностные представления о реальной действительности. Однако знания об объективном мире не всегда являются самодостаточными и могут даже вводить читателя в заблуждение [7]. При осознании многих виртуальных миров знания об объективном мире оказываются не действенными, обманчивыми и ошибочными. Данный постулат приобретает особую актуальность при изучении нетипичного повествования, предполагающего значительное расширение исследовательских координат текстоцентричного пространства гуманитарного знания, выявление новых моделей понимания как объективного, так и виртуального мира.

В сфере теории нетипичного повествования анализируются такие способы воссоздания виртуального мира художественного текста, которые не соответствуют общепринятым (классическим) конвенциям формирования смыслового содержания текста [8, c. 145]. Когда читатель сталкивается с подобным типом повествования, он задействует интерпретационные стратегии, которые отличаются от толкования и разъяснения конвенциональных нарративных ситуаций. Читательское внимание фокусируется на инновационных дискурсивных техниках, физически и логически невозможных сценариях и событиях, нестандартно реализуемых   авторских стратегиях. При осмыслении нетипичного художественного измерения нет необходимости признавать, что говорящий субъект и виртуальный мир повествования относятся к одному и тому же бытийному уровню.

В данном контексте теоретики в сфере повествования проявляют стабильный интерес к тому, как речевая деятельность нетипичного рассказчика от первого лица вносит вклад в порождение того, что М. Тернер именует «совмещением концептуальных пространств, невозможным в объективном мире» [9, p. 60]. Нетипичное повествование проектирует виртуальные миры, которые не поддаются интерпретации с позиции параметров объективной реальности. В процессе осмысления этих миров читатель призван особым образом ментально совмещать несопоставимые фреймы объективной реальности, порождать невозможные для объективного мира концептуальные интеграции в целях оптимальной реконструкции нетипичных элементов повествовательного мира.

Проблема интерпретации нетипичного повествования связывается с тем, чтобы «сделать их более воспринимаемыми для чтения» [10, p. 82]. Интерпретативные стратегии, которые задействуются в этом случае, заключаются в том, чтобы «перевести» всю «странность» и «необычность» в рациональные суждения о человеческом опыте постижения реальной действительности, способах означивания этой действительности с опорой на анализ экспериментальной техники смыслообразования [11, c. 38]. Нетипичное повествование представляет собой комбинирование физических и ментальных феноменов, которое оказывается невозможным в реальном мире, оно проектирует не поддающиеся здравой логике сценарии повседневной действительности [12], [13].

В романе Н. Кононова «Похороны кузнечика» время уподобляется замкнутому пространству: темпоральное измерение в автобиографической памяти рассказчика (за которым скрывается образ имплицируемого автора) приобретает метафорически выраженные топографические очертания. В своих воспоминаниях рассказчик, ведущий повествование от первого лица, интегрирует мир своего детства из двух несовместимых пространств, которые являют собой сплав воображения и объективной реальности:

(1) «Мой детский мир спаян, как витражное крыло бабочки, из полупрозрачных на просвет, топографически соприкасающихся темных, лиловых и коричневых зон кошмаров и ярких, алых и голубых, областей счастья. Первые, ощетинившиеся всякими ненарушимыми табу, мне всегда надо было миновать как можно скорее, не задевая и не касаясь в них ничего даже подушечкой указательного пальца, а в другие, свободные и чистые, хотелось вселиться навсегда и жить там, не покидая их даже по самой большой нужде» [14, c. 9].

Непримиримые, но неизбежно соприкасающиеся в будничной повседневности концептуальные «зоны» и «области» в результате компрессии формируют темпоральное измерение повествования, выступают его вводными пространствами. В автобиографической памяти рассказчика период детства ассоциируется не с какими-либо временными характеристиками, а локализуется в замкнутой протяженности «старого дома». Эти пространства антагонистичны по своей онтологической сущности, разрисовываются в воображении рассказчика «темными» и «яркими» красками. Идентификация своего детского «Я» для рассказчика – это темпоральный процесс, который имманентно связан с пространством, физическим окружением, которое формируется и репрезентируется топографически соприкасающимися «зонами кошмаров» и «областями счастья».

Детское «Я» рассказчика – это интегрированное пространство «зон» и «областей», расширяющее читательские представления о возможных формах существования  внутренней ментальной реальности индивида. Необходимость апеллирования к иррациональной интерпретации внутренней реальности детского «Я» рассказчика приводит к тому, что читатель менее осознанно воспринимает эмоциональное воздействие текста, которое от этого становится более эффективным.

Другими словами, самовыражение для рассказчика – это фиксация своего «Я» в ограниченном пространстве, состоящем «только из границ, которые пролегали всюду» [14, c.8]. «Старый дом» для рассказчика – первичная форма репрезентации своего детского «Я». Этот дом являет собой не только символ и зеркало «Я», источник пространственной самоидентификации, но и сосредоточение страхов и счастья, «глухих угроз» и безопасности. Дом для детского «Я» рассказчика – это не фиксированное местоположение, а личностное пространство, по которому «Я» передвигается («летает», как выражается сам рассказчик) физически и ментально. Интегрированная материализация «зон» и «областей» становится для рассказчика формой неявного выражения подавляемых, скрываемых и сокровенных эмоций и мыслей. Их исследование парадоксально отражает душу ребенка. «Старый дом» – это не только геометрическая сущность, но и проекция детского «Я» рассказчика, совмещающая его фобии и радости.

Вводные пространства интегрируются таким образом, что позволяют рассказчику неявно выразить личностное мнение о детском периоде своей жизни, представить его как уникальный опыт восприятия действительности с опорой на воображение. Интегрированные в единое темпоральное пространство  «зоны» и «области» формируют в тексте своеобразную повествовательную метафору детства, отражающую нетипичную манеру мышления рассказчика. Повествование взрослого рассказчика оказывается «замкнутым» внутри его субъективности, герменевтически блокированным.

Такие повествовательные категории, как время и пространство реконцептуализуются в сознании взрослого рассказчика на основе бытийных феноменов, которые не поддаются конвенциональным миметическим определениям. В данном случае концептуальная интеграция рассматривается читателем как мощный стилистический механизм моделирования сложных «цветных» образов, проектирования многочисленных уровней интерпретации художественного текста. Детский период жизни рассказчика, отражаемый в фрагменте (1), структурируется в определенную повествовательную модель с учетом временной дистанции между Я-повествующим и Я-повествуемом.

Взрослый рассказчик воспринимает мир детства глазами себя же ребенка, сохраняя особенности речи ребенка-повествователя. В частности, это находит отражение в интенсификации, гиперболизации изображаемых событий (ср.: Первые, ощетинившиеся всякими ненарушимыми табу, мне всегда надо было миновать как можно скорее, не задевая и не касаясь в них ничего даже подушечкой указательного пальца, а в другие, свободные и чистые, хотелось вселиться навсегда и жить там, не покидая их даже по самой большой нужде). Категория интенсивности задействуется рассказчиком как средство остраненного отображения реальности, которое дает возможность актуализовать неповторимый языковой образ мира маленького человека. В связи с этим интенсифицирующие эмоционально-оценочные средства характеризуются большей образностью, чем у рассказчика-взрослого.

То же самое суждение оказывается в равной степени актуальным и для процессов осмысления своего детского «Я» рассказчиком. Повествуя о своих детских впечатлениях, рассказчик идентифицирует себя как душу, лишенную тела, которое исчезает, растворяется в фобиях и неврозах:

(2) «Я сам себе казался воздушным шариком, из которого через отверстие раны куда-то неудержимо выходит воздух, а следом за ним с бумажной ленточкой на лбу – и душа. Я вот-вот должен стать вовсе легким и совсем кончиться» [14, c. 16];

(3) «Я не равен себе, своему телу, лишившемуся на какой-то миг имени. Без него я оказался совершенно пуст и никчемен, и если бы это продолжилось чуть дольше, я бы заплакал» [14, c. 40].

В стилистическом плане принцип «остранения» в данных случаях тесно связывается с фигурами усиления, так как происходящие события отражаются рассказчиком – с позиции себя же ребенка – как нечто гиперболизированное, обладающее сверхъестественными проявлениями. В связи с этим рассказчик при отражении своих детских впечатлений концентрирует интенсивы и интенсификаторы в рамках связных предложений, чем также создается эмоциональность и экспрессия высказывания в целом. В этих воспоминаниях внимание читателя сосредотачивается на декомпрессии души и тела ребенка, для которой пространство оказывается уже не важным. Важен только момент осознания своей бестелесности (ср. вот-вот, на какой-то миг, чуть дольше).

Теория концептуальной интеграции приобретает объяснительную силу и при исследовании процессов отражения самоидентификации взрослого рассказчика в романе Н. Кононова «Нежный театр». Обладая «расщепленным» «Я», главный герой, который ведет повествование от первого лица, стремится  дистанцироваться от объективного мира, угрожая цельности и связности эмоционального опыта читателей. С опорой на концептуальную интеграцию в повествовании конструируются несовместимые образы, которые отражают  множественность «Я» рассказчика, актуализуют его глубинные переживания. Ср.:

(4) «Ни с кем из этого пестрого потока, текущего к драмтеатру, я себя не отождествляю, я никем из них не хочу быть… И я вижу себя в зеркальной стене театрального подъезда нарядной жертвой и тайным палачом, который все это измыслил. Он ожидает Эсэс. Они еще не знакомы…» [15, c. 15].

Рассказчик, обладая особым модусом восприятия себя, производит анализ своего когнитивного состояния с позиции настоящего времени, что, в свою очередь, порождает эффект сопричастности читателя к происходящему во внутренней жизни героя. В начальных высказываниях средством самоидентификации рассказчика выступает  личное местоимение 1-го л. ед.ч. и возвратное местоимение себя (ср.: я себя не отождествляю…, я вижу себя…). В последующих высказываниях рассказчик начинает идентифицировать себя посредством личного местоимения 3-е лица ед. и мн. ч. (ср.: он ожидает…, Они еще не знакомы…). Внезапный сдвиг в самоидентификации рассказчика выявляет тот факт, что он не рассматривает свое «Я» как целостную личность. В данный момент повествования рассказчик выявляет взаимоотношения между я и он, которые манифестируют «осколки» его нецелостной личности. При этом он отражает бессознательную, иррациональную сферу личности рассказчика, обитает в памяти его мыслей (ср.: [тайный палач] … который все это измыслил…  – предикат прошедшего времени совершенного вида обозначает уже свершившееся действии, которое удерживается памятью рассказчика).

Личное местоимение они манифестирует «осколки» я и он личности рассказчика, объединяя и разводя их по разные стороны баррикад. Я и он – синонимы, поскольку отражают разные ипостаси одной и той же личности, я и он – антонимы, поскольку им отводятся противоположные роли жертвы и палача. Неоднозначность отношений между этими местоимениями свидетельствует о декомпрессии личности рассказчика. Когнитивная поэтика расколотого «Я» рассказчика воссоздает деструктивную модель личности, не допускающую детерминированный образ реальной действительности и индивида в этой действительности.

Таким образом, нетипичное повествование в художественных текстах Н. Кононова выполняет ряд важных прагматических функций. Семантическая ёмкость разнообразных ипостасей «Я» рассказчика предопределяют особую экспрессию повествования,  расширяют читательские представления о ментальной сфере субъекта речи, её метафизической раздвоенности (ср. фрагменты (1) и (4)). Читательская интерпретация нетипичного повествования опирается не столько на законы здравой логики, сколько на разнообразные ассоциативные связи между воображением и реальностью. Необычная повествовательная техника, выходящая за границы обыденного опыта постижения художественного текста, привлекает пристальное читательское внимание.

Прием концептуальной интеграции выявляет двуплановость отражаемой виртуальной действительности:  «рациональную» и «иррациональную» сферы «Я» рассказчика. Освещая свой внутренний мир, рассказчик воссоздает нетипичную реальность, в которой отсутствуют грани между воображением и действительностью, а сверхъестественное и естественное сосуществуют в едином интегрированном пространстве,  обнаруживаются метафоры, опредмечивающие фобии и неврозы рассказчика. Концептуальная интеграция я – он проливает свет на декомпрессию личности рассказчика. Каждая из этих повествовательных ипостасей рассказчика выявляет определенную точку зрения на происходящее, отражает систему художественных координат, из которой читатель извлекает новую информацию о бытии  рассказчика, очередном его эмпирическом «Я». Виртуальная реальность экзистенционального отчаяния рассказчика представляется в тексте как искажение объективного мира, оборотная сторона этого мира, иррациональное начало для парадоксальных соответствий между несовместимыми ментальными пространствами.


Библиографический список
  1. Клеменова Е.Н., Кудряшов И.А. Герменевтический анализ текста: когнитивные основания // Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований. 2013. № 7. С. 109–113.
  2. Клеменова Е.Н., Кудряшов И.А. Психоповествование как нарративная техника авторского моделирования художественного дискурса // Труды Ростовского государственного университета путей сообщения. 2013. № 1(22). С. 62–66.
  3. Клеменова Е.Н., Кудряшов И.А. Парадоксальность авторского мышления в аспекте когнитивной поэтики (на материале прозы Б. Поплавского) // Гуманитарные и социальные науки. 2014. № 2. С. 576–579.
  4. Котова Н.С., Кудряшов И.А. Проблема выражения точки зрения автора и персонажа-рассказчика в художественном тексте // European Social Science Journal. 2013. № 8–1(35). С. 235–242.
  5. Азарова О.А., Кудряшов И.А. Контрастивное взаимодействие образов автора и персонажа в художественном тексте // Когнитивные исследования языка. 2016. № 25. С. 936–942.
  6. Амирханян В.В., Кудряшов И.А. Образ персонажа в аспекте семантической структуры целостного художественного текста // Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия: Материалы V-й Международной научно-практической конференции. Ростов-на-Дону: Донское книжное издательство, 2015. С. 118–124.
  7. Азарова О.А., Кудряшов И.А. Когнитивный подход к исследованию неявного знания // Когнитивные исследования языка. 2015. № 21. С. 30–33.
  8. Кудряшов И.А. Нетипичное повествование: архитектоника, рассказчик, смысл // Актуальные проблемы теории и методологии науки о языке: Международная научно-практическая конференция. СПб: Ленинградский государственный университет им. А.С. Пушкина, 2014. С. 144–149.
  9. Turner M. The Literary Mind.Oxford:OxfordUniversityPress, 1996. 247 p.
  10. Alber J. Impossible Storyworlds – And What to Do with Them // Storyworlds: A Journal of Narrative Studies. 2009. № 1.1. P. 79–96.
  11. Кудряшов И.А., Саленко А.Р. Текстуальный мир рассказчика в нетипичном повествовании // Филология и литературоведение. 2015. № 12(51). С. 37–42.
  12. Азарова О.А., Кудряшов И.А. Концептуальный анализ как сфера актуальных исследований в когнитивной лингвистике // В мире научных открытий. 2015. № 11.7(71). С. 2481–2494.
  13. Котова Н.С., Кудряшов И.А. Феномен двойничества в аспекте текстуальной поэтики // Современные научные исследования и инновации. 2015. № 12(56). С. 967–975.
  14. Кононов Н. Похороны кузнечика. СПб: Амфора, 2003. 219 с.
  15. Кононов Н. Нежный театр. М.: Вагриус, 2004. 384 с.


Все статьи автора «Быкова Алина Романовна»


© Если вы обнаружили нарушение авторских или смежных прав, пожалуйста, незамедлительно сообщите нам об этом по электронной почте или через форму обратной связи.

Связь с автором (комментарии/рецензии к статье)

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться, чтобы оставить комментарий.

Если Вы еще не зарегистрированы на сайте, то Вам необходимо зарегистрироваться:
  • Регистрация