УДК 82.091

ГЕРОИ Г. ФЛОБЕРА В КОНТЕКСТЕ ЛИРИКИ А. АХМАТОВОЙ

Владимирова Наталья Васильевна
Омский государственный технический университет
кандидат филологических, доцент, доцент кафедры философии и социальных коммуникаций

Аннотация
Статья посвящена исследованию элементов «флоберовского текста» в лирике А.А Ахматовой. В работе представлен детальный анализ фрагментов романа Г. Флобера и текстов поэзии А. Ахматовой. Выявленные контекстуальные переклички и обнаруженный литературный подтекст встраиваются в целостный комплекс любовных мотивов лирики поэта, подчёркивают тематическую направленность её творчества.

Ключевые слова: контекст, лирика, лирическая героиня, лирический герой, литературный подтекст, любовная лирика


HEROES OF FLAUBERT IN THE CONTEXT OF THE LYRIC POETRY OF ANNA AKHMATOVA

Vladimirova Natalia Vasilievna
Omsk State Technical University
candidate of Philology, associate Professor of philosophy and social communications

Abstract
The article is devoted to the study of the elements "flouroscope text" in the lyrics And A. Akhmatova. The paper presents a detailed analysis of fragments of a novel by Flaubert and texts of the poetry of Akhmatova. The identified contextual roll call and discovered the literary subtext embedded in an integrated complex motives of love lyric poet, emphasize the overall thematic focus of her work.

Keywords: context, literary subtext, love lyrics, lyric hero, lyrical heroine, lyrics


Рубрика: Литературоведение

Библиографическая ссылка на статью:
Владимирова Н.В. Герои Г. Флобера в контексте лирики А. Ахматовой // Гуманитарные научные исследования. 2015. № 4. Ч. 1 [Электронный ресурс]. URL: http://human.snauka.ru/2015/04/10698 (дата обращения: 28.05.2017).

Флоберовские герои Родольф и Леон, становясь ещё одним литературным подтекстом в лирике Ахматовой и связанные в её поэзии с  образом «любовника», углубляют в поэзии Ахматовой тему любви как вечного поединка, как несчастного ристалища.

Родольф как «холодный» «любовник», для которого «Эмма ничем не отличалась от  других любовниц», вплетается в смысловую целостность героя сб. «Чёток» Ахматовой (проникнутого, как известно, поэтическим диалогом с Блоком), «порабощающего» героиню своей «холодной» «демонической» властью: «Было душно от жгучего света. / А взгляды его – как лучи. / Я только вздрогнула: этот Может меня приручить». (Из цикла «Смятение» сб. «Чётки») [1, с.45]

В романе Флобера «встреча» с Родольфом для Эммы является, с одной стороны, исполнением «заветной мечты её молодости» – реальной возможности «высвободить» «долго сдерживаемую страсть», с другой, – выражает её безвольность: «– Что я безумная делаю? Что я делаю? – твердила Эмма. – Я не должна вас слушать. <…> О Родольф! – медленно проговорила она и склонилась на его плечо. <…>… пряча лицо, вся в слезах, она безвольно отдалась Родольфу» [2, c.201-202]. Но это бессилие вынужденное и не имеет сущностной принадлежности. В данном случае психологически тонко демонстрируемая Флобером слабость поведения героини объясняется силой страсти Эммы Бовари, пытающейся скрыть за видимостью супружеского счастья в качестве «докторши», «госпожи Бовари», свою сладострастную натуру. Поэтому неожиданное появление Родольфа, первого «настоящего» «любовника», становится внешним событием, усилившим оставшийся в её душе, после разлуки с Леоном,  «костёр» любовных воспоминаний, в результате позволившим в создавшейся «паутине» жизни Эммы («неутолённые чаяния», «думы о счастье», «её никому не нужная нравственность», «домашние дрязги») «хлынуть» наружу  всей ею «сдерживаемой страсти». Заметим, Родольф благодаря своей проницательности, как знаток женщин, угадав в Эмме «очаровательную любовницу» и  увидев ложность счастливой жизни «госпожи Бовари» («Бедная девочка! Она задыхается без любви, как рыба без воды на кухонном столе» [2, c.173]), также становится её зеркалом: чтобы привлечь внимание, он, отрицая светскую мораль, рамками которой была зажата Эмма, акцентирует внимание на страсти, «источнике героизма, восторга, поэзии, музыки, искусства», взрывая тем самым мысли, глубоко таившиеся в её душе [2, c.186]. Поэтому, видимая на протяжении всего любовного романа с Родольфом безвольность Эммы Бовари, в последствие, в свиданиях с Леоном, превратившаяся в не менее властную, но уже обезумевшую страсть, порабощена также магнетизмом натуры Родольфа,  сумевшего «приручить», всецело подчинить и, частично изменив мещанский ритм её жизни, умело ею манипулировать:

«Образ возлюбленного с такой неудержимой  силой притягивал её к себе, что у неё кружилась голова. Душа её, вновь исполнившись обожания, рвалась к нему. <…> Какая-то неодолимая сила влекла её к нему» [2, c.225].

Вследствие этого Эмма, мечтательная по натуре, постоянно имеющая тенденцию стирать границы воображаемой и реальной действительности, абсолютно не замечая создавшуюся иллюзию якобы открывшегося счастья, позволяет в продолжение всех свиданий с «любовником» полностью поглотить свою сущность:

«Он [Родольф – Н.В.] был с нею бесцеремонен  <…> сделал из неё существо испорченное и податливое [2, c.231] <….> порабощал её. Эмма теперь уже почти боялась его. <…>  Родольфу удалось ввести этот роман в желаемое [для него – Н.В.] русло…» [2, c.211].

Но в отличие от Эммы, полностью поглощённой властностью «любовника» и безумием собственной страсти, героиня Ахматовой, обнаруживая «холодный» магнетизм фигуры возлюбленного, дистанцируется («Я только вздрогнула: этот…»), позволяя тем самым избежать, в противоположность героини Флобера, этапу физической смерти: « Наклонился – он что-то скажет… / От лица отхлынула кровь. / Пусть камнем надгробным ляжет / На жизни моей любовь». («Было душно от жгучего света…» из цикла «Смятение» сб. «Чётки») [1, с.45]

В данном случае, Ахматова, рефлексируя на поведение «возлюбленного», актом поэтической воли умерщвляет порывы Ахматовой-женщины, не менее страстной, чем Эмма Бовари, преодолевая нарастающий трагизм  собственных чувств. Возникшее уподобление любви «надгробному камню», спровоцированное, возможно, и контекстом Флобера, подчёркивает постоянство бытия поэта в  границах «любви-смерти» как способность сохранять и художественно трансформировать внутреннюю силу своих чувств: «Вы, приказавший мне: довольно, / Поди, убей свою любовь! / И вот я таю, я безвольна, / Но всё сильней скучает кровь». («Покорно мне воображенье» из сборника «Чётки») [1, с.51]

«Безвольность» героини Ахматовой носит характер самообладания, в отличие от Эммы, так  и не сумевшей вычеркнуть из памяти  оставленный Родольфом неизгладимый след властности в течение всей своей жизни: «Её только пугала мысль о возможной встрече с Родольфом. Хотя они расстались навсегда,  Эмма всё ещё чувствовала над собой его власть» [2,c.310]. «Властность» возлюбленного у Ахматовой не проникает в потаённые уголки души героини: здесь поэтом подчёркивается внутренняя сила её чувств (на требование «убей свою любовь» возникает контрастное «сильней скучает кровь»). Состояние «скуки» не носит характера опустошения (как у Эммы), а является внутренним толчком поэтической рефлексии.

В демонически притягательном («красив проклятый») лирическом герое, «холодном» «любовнике», заметна также способность поглощать, полностью завладевать всем существом героини: « Ты всегда таинственный и новый, / Я тебе послушней с каждым днём. <…> / Запрещаешь петь и улыбаться, / А молиться запретил давно. / Только б мне с тобою не расстаться, / Остальное всё равно! / Так, земле и небесам чужая, / Я живу и больше не пою, / Словно ты у ада и у рая / Отнял душу вольную мою» («Два стихотворения» из цикла «Подорожник»). [1, с.133]

Но в отличие от Родольфа, жаждущего постоянной победы над «любовницами», страстного, ищущего, как и Эмма Бовари, новых плотских ощущений жизни, абсолютно циничного и расчётливого в своих действиях,  лирический герой Ахматовой способен затрагивать духовно-душевные качества героини («вольная душа», поэзия как песня и молитва), проникая  тем самым в сокровенную интимность её сущности.

«Холодность» поведения Родольфа выражена Флобером и через мотив «нежности», в котором видится наигранность чувств, впоследствии перешедшая в бесцеремонность по отношению к Эмме, обезумевшей от своей страсти и не желающей видеть изменчивость к ней «любовника»:

«Он уже не говорил ей, как прежде, тех нежных слов, что трогали её до слёз, не расточал тех бурных ласк, что доводили её до безумия. <…>  Эмма не хотела этому верить, она стала ещё нежнее с Родольфом, а он всё менее тщательно скрывал своё равнодушие» [2, c.210-211].

Ахматова, используя флоберовскую ситуацию как определённую проекцию действий «холодного» любовника, указывает на мир вещей и воображаемых чувств, с которым связывается образ Родольфа и к которому привязана Эмма Бовари,  и констатирует как христианская «молчальница» истинность («нежность» – «тиха») своей «настоящей» любви: «Настоящую нежность не спутаешь / Ни с чем, и она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь / Мне плечи и грудь в меха. / И напрасно слова покорные / Говоришь о первой любви. / Как я знаю эти упорные / Несытые взгляды твои!» («Настоящую нежность не спутаешь…») [1, с.53]

Во взгляде героя лирики Ахматовой, пронзающем («упорные», «несытые взгляды»), пленительном, испепеляющем (как «лучи» «жгучего света») прочитывается также и взгляд Родольфа, способный манипулировать поведением Эммы: демонически притягательный – во время ярмарки («он пристально смотрел на Эмму. <…> И её отхватывало томление» [2, c.188]) и плотски требовательный – во время прогулки на лошадях: «Родольф, как-то странно усмехнулся, стиснул зубы, расставил руки и, глядя на Эмму в упор, двинулся к ней. Эмма вздрогнула и отшатнулась» [2, c.201].

«Нежность» в данном случае неоднозначна и зависит от субъекта проявления. Эмма, в силу переполнения желания воплотить свою чувственность, абсолютно не видит играющего с ней Родольфа, для которого она – очередная жертва его прихоти, лишь в отличие от других его приключений жизни, сумевшая увлечь своим безумием. У Ахматовой в данной ситуации лирическая героиня позволяет проявить слабость, подчёркивая силу значимости для неё фигуры лирического героя, но в то же время сохраняет и свою независимость: не позволяет управлять своим чувственным миром. Её героиня несла в себе, говоря словами Анненского, «мужское начало протеста и дерзания» [3, c.106]: «Слаб голос мой, но воля не слабеет, / Мне легче даже стало без любви». [1, с.75]

Таким образом, сила чувств героини Ахматовой, не превратившаяся в безумие «слепой» страсти Эммы Бовари, сохраняется силой воли («слаб голос», но «воля не слабеет») христианской души поэта Ахматовой.

Образ Леона как литературный подтекст в поэзии Ахматовой связывается, прежде всего, с биографическим героем Б. Анрепом и позволяет выявить ещё один пласт темы «встречи-разлуки» лирики Ахматовой.

Мотив «воспоминания», будучи сквозным, как у Флобера, так и у Ахматовой, представляет возможность увидеть разницу отношений героинь к событиям «невстречи» и к объектам «любовной памяти».

Так Ахматова, например, в стихотворении  «Как белый камень в глубине колодца» из цикла «Белая стая», вспоминая события «встречи-разлуки»,  акцентирует внимание на глубине христианской интимности души героини: «Как белый камень в глубине колодца, / Во мне одно воспоминанье. / Я не могу и не хочу бороться: / Оно – веселье и оно – страданье. <….> / Чтоб вечно жили дивные печали. / Ты превращён в моё воспоминанье». [1, с.116]

В уподоблении «воспоминания» «белому камню» выражена ценность как самой «любовной памяти», так и её объекта, которые для Ахматовой нераздельны («Ты» – «моё воспоминанье»). Ахматова-Кассандра, осознавая неминуемую судьбоносность встречи («не могу и не хочу бороться») и, подчёркивая неразрывность «радости-страданья», как пути женщины-поэта Любви, вписывает события собственных переживаний во вневременную бытийность («Ты» – «моё воспоминанье», чтоб «дивные печали» «жили вечно»). «Воспоминание», принимая форму собственной легенды, творимой поэтической памятью Ахматовой, вплетается в общий пратекст «любовной памяти» – контекст «Песни Песней». Сочетание «дивные печали», в данном случае, находится в одном семантическом  ряду с «дивным городом» («И вижу дивный град, и слышу голос милый…» из стихотворения «Не оттого ль, уйдя от лёгкости проклятой….» из цикла «Белая стая» [1, с.117]), и вбирая в себя категорию «вечного», воплощает состоявшуюся Встречу вечномужественного и вечноженственного в художественном сознании Ахматовой. Поэтому, «любовная память» не становится «костром» разгоревшейся страсти Эммы Бовари («…память о Леоне стала как бы  средоточием её тоски. Она горела в её душе ярче, нежели костёр…» [2, c.167]), а превращается в «воспоминание»  как благодать: «Ты – солнце моих песнопений, / Ты – жизни моей благодать». («Как площади эти обширны»  из  цикла «Белая стая») [1, с.90]

Для Эммы «разлука» с Леоном явились отправной точкой, фокусирующей возникшие в её душе вереницы переживаний, в которых оказалось сопряжённым желаемое («то, что она воображала») и действительное («то, что она испытывала»): «разлетевшиеся сладострастные мечты», «думы о счастье, ломавшиеся на ветру, как сухие ветки», «её никому не нужная нравственность», «её неутолённые чаяния», «домашние дрязги» [2, c.167]. «Воспоминания», о «самых далёких» и «совсем недавних происшествиях», так и не давшие возможность «разжечь кручину», способствуют постепенной утрате эмоционального накала возникшей феерии страсти Эммы («…пламя погасло <…> разлука мало-помалу притушила любовь, привычка приглушила тоску…» [2, c.167]).

Таким образом, ситуация «воспоминания» позволяет увидеть как разницу значимости объектов «любовной памяти» (у Ахматовой – постоянное – «солнце моих песнопений» [1, с.90], «неугасимый свет» [1, с.190], у Эммы –  мимолётное – «единственная радость её жизни, единственная надежда на счастье» [35, c.]), так и характер поведения героинь. Для Эммы, требовавшей постоянной поддержки любви/страсти  извне, отъезд Леона в Париж, оборачивается «мрачной полосой» её жизни. Состояние постепенного опустошения Эммы Бовари уподобляется Флобером «зареву пожара, залившему багрянцем пасмурное небо»,  которое «с каждым днём бледнело, а потом и совсем потухло», «луч солнца не пробирался, со всех сторон её обступила тёмная ночь, и она вся закоченела от дикого, до костей пробирающего холода» [2, c.167]. Для Ахматовой «свет обретённого счастья» не исчезает  ни в первых стихах после отъезда Анрепа в эмиграцию («Сразу стало тихо в доме» из сб. «Подорожник» [1, с.128]), ни в написанных через сорок пять лет после расставания  с ним (хотя и прорывается горькая жалоба: «Всем обещаньям вопреки / И перстень сняв с моей руки, / Забыл меня на дне» (цикл «Из «чёрных песен») [1, с.291] ), но она не переходит ни  в гнев, ни в проклятья и завершается как бы грустно примирительным аккордом в другом стихотворении: «Я знаю, ты моя награда / За годы боли и труда, / За то, что я земным отрадам / Не предавалась никогда, // За то, что я не говорила / Возлюбленному: «Ты любим», / За то, что всем я всё простила, / Ты будешь Ангелом моим». («Я знаю, ты моя награда…» из цикла «Белая стая») [1, с.113-114]

Более того, в поздних стихах 1961 г., адресованных ему же, происходит позиционная трансформация. Ахматова всё более ясно ощущая свою нравственную, религиозную и историческую правоту, вплетает в «любовный» контекст памяти и подчёркивает в своей лирике тему морального торжества человека, оставшегося верным родине, несмотря на пережитые бедствия: «Он больше без меня не мог: / Пускай позор, пускай острог… / Я без него могла». («Всем обещаньям вопреки…» из цикла «Из «чёрных песен») [1, с.291] См. также: «Прав, что не взял меня с собой / И не назвал своей подругой, / Я стала песней и судьбой, / Ночной бессонницей и вьюгой». «Прав, что не взял меня с собой…» из цикла «Из «чёрных песен») [1, с.290]

С темой «воспоминания» у Ахматовой, как и у Флобера, тесно связана тема «ожидания», которая позволяет видеть заметное детальное сходство происходящих событий в отношениях Ахматовой и Анрепа и Эммы и Леона. Так, в частности, месяц   «апрель» в романе Флобера – месяц «разлуки» – отъезда Леона в Париж, у Ахматовой в стихотворении  «Ждала его напрасно много лет…» из цикла «Подорожник» – время  «встречи-разлуки» с Б. Анрепом: «Ждала  его напрасно много лет. / Похоже это время на дремоту. / Но воссиял неугасимый свет / Тому три года в Вербную субботу. / Мой голос оборвался и затих – / С улыбкой предо мной стоял жених. // А за окном со свечками народ / Неспешно шёл. О, вечер богомольный! / Слегка хрустел апрельский лёд / И над толпою голос колокольный, / Как утешенье вещее, звучал, / И чёрный ветер огоньки качал». [1, с.140]

Ахматова, вписывая «встречу-разлуку» в общий «пасхальный текст», акцентирует внимание на вечном браке Христа и Церкви (Христос – жених, Церковь – невеста), на целостности вечномужественного. В события Воскресения Христова, в торжество Христа как «распятого Эроса» [4, c.47], поэт включает «ожидание» Встречи – события  категории «вечного» («воссиял неугасимый свет») – постоянного Воскресения в Памяти образа «истинного возлюбленного».

«Голос колокольный», «вечер богомольный» и «чёрный ветер», входящие у Ахматовой в общую картину «долгожданной» «встречи», содержат и семантические  переклички с  флоберовским подтекстом:  состояния Эммы до и после «разлуки» с Леоном:

«однажды вечером она сидела у открытого окна… <…>   тотчас же зазвонил к вечерне колокол. Это было в начале апреля <…>  колокол всё звонил, в воздухе по-прежнему реяла его тихая жалоба. <…> Под этот мерный звон Эмма унеслась  мыслью в давние воспоминания юности и пансиона» [2, c.154].

«Тихая жалоба» колокола – это «звучание» души Эммы Бовари, охваченной плотским томлением к Леону, это та «разверзнувшаяся мрачная бездна» – «душевная пытка» героини – преодолеть которую ей так и не удалось. Душа героини Флобера, жаждущая полнейшего освобождения в молитве («она готова была дать любой обет, лишь бы на него ушли все её душевные силы, лишь бы оно поглотил её всю без остатка» [2, c.154]) и не получившая его, подобная «мутному пятну» света в храме, после «разлуки» с Леоном, превращается в «тоску», в «мрачное отчаяние».

У Ахматовой «вечер», «чёрный ветер», входящие в общий «пасхальный» контекст, являются преодолением тьмы светом – появлением «истинного жениха» – для поэта. Семантический переход от её «голоса» («Мой голос оборвался и затих…») до «голоса колокольного» подчёркивает высоту и христианскую твёрдость веры героини, принявшей Встречу как «вещее» «утешенье». Кроме этого, в упоминаемых в стихотворении «трёх годах», обнаруживается период «трёхлетней разлуки» Эммы и Леона и той страсти, которая в нём «проснулась», а также, по-видимому, некоторое предчувствие Ахматовой возможной несдержанности чувств со стороны Б. Анрепа. Это подтверждается воспоминаниями Б. Анрепа об особом отношении к Ахматовой: «Преклонение перед ней, стремление к её близости было полно счастья религиозно-эротического чувства, она оставалась в моём существе неприкосновением близости, но проникало в самую суть моих отношений к ней и одевалось в упоительную радость, в её поэзию» [5, c.58]. Однако, чувства, таившиеся в Анрепе, при последней встрече с Ахматовой в Париже хлынули наружу: «Прощайте». Протянула руку. Внезапный порыв: я поцеловал её безответные губы и вышел в коридор в полудурмане, повернул не туда, куда надо, добрался кое-как до выхода, долго шёл по  Chaps Elysees и до ночи сидел в кафе» [5, c.63].

Тема «любви» как «мучительной пытки» («любовной пытки») у Ахматовой также имеет  частичное текстуальное и семантическое  сходство с «любовью» Эммы  и Леона: «О, жизнь без завтрашнего дня! / Ловлю измену в каждом слове, / И убывающей любови / Звезда восходит для меня. <…> // Тебе я милой не была, / Ты мне постыл. А пытка длилась, /  И как преступница томилась / Любовь, исполненная зла» («О, жизнь без завтрашнего дня!») [1, с.163]

«В убывающей любови» героини Ахматовой заметна схожесть с невоплощённой страстью Эммы: «Всю унизительность этого убогого счастья Эмма сознавала отчётливо, и, тем не менее, она держалась за него  то ли в силу привычки, то ли в силу своей порочности» [2, c.324]. Строки  «Тебе я милой не была», ловлю измену в каждом слове» намекают на заметно  проступающую «холодность» Леона: «По зрелым размышлениям он пришёл к выводу, что его любовница начинает как-то странно себя вести и что в сущности недурно было бы от неё отделаться» [2, c.323]. Кроме этого, в мотиве «огня» («в огне расплавится гранит») просматривается и «огонь запретной любви» Эммы, не находящий взаимного отклика в Леоне, становится «огнём», сжигающим её сущность:

«А когда Эмму  особенно сильно жёг внутренний огонь  – огонь запретной любви, ей становилось нечем дышать, и она, возбуждённая, вся охваченная  страстью, отворяла окно и с наслаждением  втягивала в себя холодный воздух» [2, c.323].

Ахматова, в отличие от героини Флобера, имеет возможность персонифицировать чувство: «любовь-преступница» «томилась». «Огонь» героини Ахматовой не самоиспепеляющий, а направленный на «изменяющего» героя. Строка «Ты постыл. А пытка длилась..» обнаруживает безысходность «душевной муки» Эммы («Она им пресытилась, он от неё устал. <…> Ей даже хотелось, чтобы произошла катастрофа и повлекла за собой разлуку – разорвать самой у неё не хватало душевных сил» [2, c.324]), а также отсылая к следующему стихотворению Ахматовой, являющемуся прямым семантическим продолжением предыдущего (фактологическое подтверждение – указанные даты одинаковы), указывает на волевой шаг героини Ахматовой, видящей «холодность» возлюбленного, найти в себе силы (поэтому «кое-как удалось»)  «потушить»   «постылый огонь»: «Кое – как удалось разлучиться / И постылый огонь потушить. / Враг мой вечный, пора научиться / Вам кого – нибудь  вправду любить. // Я-то вольная. Всё мне забава, – / Ночью Муза слетит утешать, / А наутро притащится слава / Погремушкой над ухом трещать. <…> // Как подарок, приму я разлуку, / И забвение, как благодать. / Но, скажи мне, на крёстную муку / Ты другую посмеешь послать?» [1, с.164]

Ситуация «разлуки», «любовной пытки» («постылый огонь») описана Ахматовой ретроспективно – как «воспоминание» об уже прошедшем событии («удалось разлучиться»). При заметном вплетении флоберовского подтекста, обращение к «возлюбленному» в начале и к богу – в конце подчёркивает высоту духа поэта Любви – Ахматовой («Я-то вольная»), «любовная пытка» для которой – и источник вдохновения («Ночью Муза слетит утешать»), и сущность её пути,  «жертвенного» и «славного».

Таким образом, флоберовские герои Родольф и Леон как литературные подтексты лирики Ахматовой, воплощая тему «холодности» и «властности» любви (Родольф), «любви» как «мучительной пытки» (Леон) проявляют биографические фигуры А. Блока и Б. Анрепа и формируют целостный образ «любовника» в контексте Ахматовой – Эммы Бовари.


Библиографический список
  1. Ахматова А.А. Собрание сочинений. В 2 т. Т. 1. М.: Цитадель, 1997. 448 с.
  2. Флобер Г. Собрание сочинений: В 4 т. Т.1. М.: Правда,1971. 560 с.
  3. Фрезинский Б. Эренбург и Ахматова: взаимоотношения, встречи, письма, автографы, суждения // Вопросы литературы. 2002. №2. С.243-291.
  4. Виленкин В. Я. Амедео Модильяни. М.: Республика,1996. 267 с.
  5. Анреп Б. О чёрном кольце // Литературное обозрение. 1989. №5. С.57-63.


Все статьи автора «Владимирова Наталья Васильевна»


© Если вы обнаружили нарушение авторских или смежных прав, пожалуйста, незамедлительно сообщите нам об этом по электронной почте или через форму обратной связи.

Связь с автором (комментарии/рецензии к статье)

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться, чтобы оставить комментарий.

Если Вы еще не зарегистрированы на сайте, то Вам необходимо зарегистрироваться: